Звонарев вполне благополучно покончил с Хариным. Тот вполне «успокоил его совесть» приличным приношением, и перевернутая лодка на горной речке перестала беспокоить Звонарева. Он был в прекрасном расположении духа и как нельзя более доволен собой.

«Мир прекрасен! – думал он. – А я умею поставить себя с людьми».

Кроме жадности, в нем начало развиваться чисто волчье самодовольство. Но судьба готовила ему маленький щелчок. Часов в двенадцать утра к нему в кабинет неожиданно вошел чиновник особых поручений при губернаторе и предъявил неприятную бумажку. Оказывается, Черный не успокоился, он собрал подписи и подал прошение губернатору. В прошении описывались происшествия в ночь на восьмое сентября и в заключение говорилось, что Звонарев, Ломягин и Костеренко состояли в компании с содержателями «веселых домов» и что дома, в которых помещаются эти учреждения, принадлежат тем же Звонареву, Ломягину и Костеренко. Губернатор вспылил и приказал произвести строгое расследование. Для этого чиновник и приехал.

– Что вы скажете на это? – спросил он Звонарева.

– Ложь! Все ложь… наглая ложь, – ответил Звонарев, едва выговаривая с перепугу слова.

Чиновник улыбнулся:

– Что же именно ложь?

– Все. От первого слова до последнего.

– Однако, – улыбнулся чиновник, – я справился в управлении и узнал, что хотя дома и записаны на имя вашей жены, но деньги вносили вы. То же самое и относительно Ломягина и Костеренко.

– Что же тут такого! – несколько оправился Звонарев. – Я действовал по поручению жены.

– А я думаю, что вы просто фиктивно записали дома на имя вашей жены, – возразил чиновник, и в глазах его забегали веселые огоньки. – И мне… так и придется доложить его превосходительству.

– Помилуйте, уверяю вас, что места приобретены на деньги жены.

– А откуда у нее взялись такие деньги?

Звонарев замялся и потупил глаза.

– Вот видите. А что вы скажете относительно ночи на восьмое сентября?

– Но… уверяю вас… тогда ничего не было!

– А откуда взялись трупы, найденные на другой день за городом?

– Это… не выяснено.

– Не выяснено? – иронически улыбнулся чиновник. – Придется мне выяснить.

И чиновник так взглянул на Звонарева, что тот сразу догадался, как ему поступить.

– Разрешите мне отлучиться на минутку. Я сейчас представлю вам доказательства.

– Пожалуйста, а я запишу ваши показания.

Звонарев вышел в комнату, где работал его помощник.

– Позови Костеренко!

Через минуту вошел и Костеренко. Звонарев передал им, в каком положении дело, и высказал свое мнение. Те вздохнули, поморщились, но согласились, что без «убедительных доказательств» не обойдется. Затем они разошлись каждый по своим квартирам и через десять минут один за одним входили в кабинет, в котором дожидался чиновник.

– Вот документы, – проговорил Звонарев, подавая чиновнику довольно толстый запечатанный конверт. – Я надеюсь, что по рассмотрении этих документов у вас не останется никаких сомнений.

Чиновник взял конверт и положил в карман. После этого вошел Ломягин и тоже вручил конверт, несколько потоньше.

Костеренко, войдя, браво вытянулся и по-солдатски отчеканил:

– Имею честь представить вашему благородию!

– Что это?

– Так что… так что… – И Костеренко замялся.

– Документы, – подсказал Звонарев.

– Так точно, документы, – подтвердил Костеренко.

Чиновник весело улыбнулся и сказал:

– Я дома рассмотрю эти документы, господа, и если они окажутся… убедительными, то так и доложу губернатору. До свидания.

Губернатору он в тот же день доложил, что Звонарев, Ломягин и Костеренко никакой собственности не имеют, участок у них в образцовом порядке и они заслуживают только похвалы за свою служебную деятельность.

– А! Очень рад! Очень рад, – успокоился генерал.

Тем дело и кончилось для Звонарева и Ко. Но не окончилось оно на этом для жалобщиков. Звонарев записал имена всех подписавших прошение, и с этого дня участок развил самую интенсивную деятельность. Звонарев, Ломягин и Костеренко целыми днями составляли протоколы на жалобщиков: о неисправном содержании тротуаров, об отсутствии помойной ямы, об отсутствии клозетов, о неправильном содержании выгребных ям, о постройке без разрешения собачьей конуры, о дровах, сложенных не на месте, о собаке без намордника, о курицах, гуляющих по улице, о свиньях, отдыхающих в канаве, о голубятне, о печах и трубах, о погребах, о колодцах.

Словом, в протоколы был записан весь инвентарь, живой и мертвый, и жалобщиков штрафовали, штрафовали… Что же касается Черного, то ему как инициатору досталось сугубо. К нему утром приходил Звонарев и составлял протокол, в обед являлся Ломягин и составлял второй протокол, а вечером его посещал Костеренко и составлял третий протокол. И так каждый день. Наконец жалобщики взвыли и набросились на Черного:

– Это ты нас подбил, а теперь нам житья нет. Хоть даром отдавай дома и уходи из участка.

Черный едва ушел от рассвирепевших соседей. А протоколы на него все сыпались и сыпались. Но всех больше пострадал домовладелец Саламатин. Звонарев узнал, что прошение писал и подавал вместе с Черным Саламатин, и на него-то главным образом и обрушил свою месть. Как раз в это время умер сын Звонарева, студент. После него остались компрометирующие письма, в которых говорилось о сыне Саламатина, тоже студенте. Эти письма попали в руки Звонарева, и он их представил куда следует. А через три месяца сын Саламатина был уже в местах не столь отдаленных. Таким образом, тут месть достигла второго поколения. После этого обыватели смирились, и Звонарев успокоился.