Через три дня после ужина у Арносовых, около двух часов, Балюшевич позвонил в квартиру Алехина. Он нарочно не поехал к нему сразу же на другой день после полученного приглашения.

«He надо показывать вида, что обрадовался, – рассуждал никогда не терявший головы Балюшевич. – Поторопишься и продешевишь, пожалуй. А здесь поживиться можно будет. Не урвать по-шакальему, а за дело, за настоящую работу взять».

– Дома Василий Алексеевич? – спросил он у отворившей дверь прислуги.

– Дома. Пожалуйте. Они вас в окошко увидели, приказали просить.

В передней его ждал сам хозяин.

– Дорогому гостю почтение! – зычно воскликнул Алехин, протягивая гостю обе руки. – Как раз вовремя. К самому обеду. Чем богаты, тем и рады. Милости прошу прямо в столовую, к столу проходите. Чего зря время дорогое терять? Червячок в брюхе-то давно уже кушать просит.

Войдя в столовую, Балюшевич увидел почти всю семью Василия Алексеевича в сборе. Она была довольно обширна. У своих мест стояли жена, сыновья и дочери Алехина, ожидая пока «сам» сядет первый за стол. Алехин познакомил со всеми своими гостя, усадил рядом с собою. После этого заняли свои места и остальные.

– Ну-ка водочки да винца для гостя дорогого поставьте, – приказал он. – Хотя по закону нам этим баловаться и не полагается, но ради такого гостя можно и законы нарушить. Так ли говорю я? – обратился он к Балюшевичу.

– Законы для того и созданы, чтобы их обходить. Это давно уже решено, – улыбнулся Балюшевич.

– Правильно говорить изволите, – заметил хозяин, наливая водку в объемистые, так называемые иногда штабс-офицерские, рюмки.

Во время обеда разговор шел исключительно о съедобных предметах. Говорили Алехин и гость, остальные молчали. Одна из дочерей хотела было вставить какую-то фразу, но строгий взгляд отца заставил ее немедленно поперхнуться и густо покраснеть.

«Здоровая девка, – подумал Балюшевич, тотчас же заметивший эту сцену. – Вишь, как румянцем-то залилась».

Большой женолюб, человек опытный в любви, Балюшевич немедленно мысленно представил себе всю фигуру девушки, в глазах его блеснули огоньки, но вмиг потухли. Он слишком умел владеть собой. Девушка показалась ему очень привлекательной.

Роман с Арносовой начинал ему уже надоедать. Правда, она была великолепной любовницей, умевшей мастерски разжигать чувство страсти, но… Софью Марковну можно было сравнить с изысканным, сложным блюдом, шедевром кулинарного искусства, приправленным всевозможными острыми ароматными специями. Это было, так сказать, лакомое блюдо для любителя, для сластолюбца. Но как хорошо иногда после всех этих пряных фокусных блюд съесть тарелку холодного свежего творога с густыми домашними сливками, с ломтем только что испеченного черного хлеба.

Таким блюдом и показалась Балюшевичу девушка, и ему страстно захотелось отведать этого простого деревенского кушанья. Продолжая поддерживать бесцельный разговор с отцом, он не переставал думать о дочери.

Кончился обед. Василий Алексеевич поднялся со стула, и все встали и молча простояли несколько секунд у стола.

– Чаю в кабинет подай, – приказал Алехин жене и повел туда гостя.

Когда подали чай, Алехин подошел к двери, высунулся в прилегавшую комнату и громко сказал, ни к кому специально не обращаясь:

– Тут толкаться нечего. Не мешать!

Затем он уселся около Балюшевича, оставив двери открытыми.

«Умно! – подумал Балюшевич. – Не подслушают».

Он нюхом чуял, что разговор будет серьезный, обстоятельный.

– Прежде всего, как вас, Леонтием Осиповичем, кажется?

– Совершенно верно.

– Так вот, дорогой Леонтий Осипович, малость нам поговорить надо. Хотя я и очень мало знаком с вами, но вижу и осведомился, что вы человек умный, большого ума человек и без разных там этих глупых прынципов, как господа говорят.

Балюшевич усмехнулся под усами и пристально взглянул на говорившего.

Алехин, улыбнувшись, продолжал, понизив голос.

– Все хорошо, что благо дает. С волками жить – по-волчьи выть. Промеж людей только и есть что волки да овцы. Сам волком не будешь, так другие загрызут. Есть еще людишки паршивые, по-шакальи живут, клочья падали подбирают. Но я таким быть не могу. Горд я, чтобы шакалом быть, а овцой никакого резона нет, потому – жить хочется. И вот я, Василий Алексеевич Алехин, откровенно вам как человеку разумному, понятливому, говорю: «Я – волк!»

Алехин замолчал и пристально стал смотреть на Балюшевича. Балюшевич спокойно выдержал взгляд и отхлебнул глоток чая.

– И вы, Леонтий Осипович, родной мне по духу. Вы тоже волчьей породы, только порода потоньше, поделикатнее будет. Я так говорю прямо потому, что знаю: вы не обидитесь на это. Я в похвалу вам это говорю. Чего нам очки-то в глаза друг другу втирать, даром время на это убивать. Вас, как старого воробья, на мякине не проведешь, хоть и молоды вы. Так ли я говорю?

Алехин опять замолк и протянул руку Балюшевичу. Последний, ни минуты не колеблясь, сильно пожал ее в ответ.

– Вы правы. Вы умный и лихой человек. Такие побеждают.

– Значит, друзья. А от друзей тайн не должно быть. Мне нужен помощник в этом деле с проклятым золотом. Согласны? В убытке не будете.

– Рад служить всем, чем могу, – ответил, вставая с места, Балюшевич и отвешивая низкий поклон. У этого дельца многому научиться полезному можно. – Располагайте всецело мною.

– Вот и отлично! – улыбаясь, сказал Василий Алексеевич. Приходите ко мне завтра в восемь часов утра, сразу и займемся делом, а теперь пока на радостях шипучки хватим.

– Эй! Кто там? Дать сюда бутылочку холодненького, поживее. Вы курите? Так курите, пожалуйста. Я этого зелья не придерживаюсь.

Балюшевич сунул руку в карман.

– Спасибо. Забыл портсигар в пальто. Позвольте пройти в переднюю.

– Прислуга сейчас подаст.

– Спасибо! Я сам. – И Балюшевич вышел из кабинета.

Когда он доставал из кармана пальто портсигар, из боковой маленькой двери выскочила дочь Алехина, та самая, которая покраснела за столом. Выскочила и застыла на месте, слегка вскрикнув. Балюшевич обернулся и, не теряя момента, быстро охватил шею девушки рукой и впился беззвучно губами в губы девушки. Она вздрогнула, но не отвернула головы, даже прижалась сильнее.

– Через час на углу Большой, – быстро шепнул Балюшевич и вышел из передней, не ожидая ответа.

Он был убежден, он знал, что она будет в указанном месте. Девушка уже отдалась ему в этом мимолетном, внезапном поцелуе.

Когда он вошел обратно в кабинет, его лицо было спокойно, как всегда. Он достал папироску и, закурив ее, сел в кресло. Подали шампанское. Алехин налил бокал и, подавая один из них вставшему Балюшевичу, произнес:

– За совместную работу на пользу нам обоим. Залпом, до дна!