К первому сентября здания «веселых домов» на Беспардонной улице были отстроены, и заведения пущены в ход. А восьмого сентября на трех пароходах приехали приискатели. Добрая половина их прямо с парохода отправилась на Беспардонную улицу во вновь открытые дома. Звонарев из окна своей квартиры видел, как целая вереница извозчиков въехала в улицу и приискатели распределились по притонам.

«Сегодня будет дело!» – решил он и на минуту задумался. Но затем решительно махнул рукой и вслух сказал:

– Придется не спать эту ночь.

И он сделал соответствующие распоряжения жене.

– До пяти часов утра я буду дежурить, а в шесть ты меня разбудишь… Мне на доклад нужно ехать.

«Где это он будет дежурить до пяти часов утра?» – подумала жена, но ничего не сказала и в обычное время легла спать.

Дежурил Звонарев у окна своего кабинета, зорко наблюдая за веселыми заведениями. Там шел пир горой. Звуки музыки, песен, пляски и чисто пьяных выкриков наполняли всю улицу.

– Работают вовсю, – потирал руки Звонарев.

От двенадцати до двух гвалт и пьяный содом достигли своего апогея. В два часа ночи по улице проехала последняя случайная пролетка. Улица стала совершенно пустынной и мертвой. Только сквозь ставни притонов вырывались наружу все те же пьяные звуки.

– Сейчас начнется! – вслух проговорил Звонарев и перенес со стола на подоконник бумагу и карандаш, примостившись тут же на стул.

Не прошло и пяти минут, как в подъезде дома Пимкиной раздался душераздирающий крик:

– Караул! Душат! Что вы делаете? Взяли три тыщи двести рублей и довольно, а зачем же душить-то! Пожалейте, братцы, у меня жена и шестеро детей.

Звонарев записал цифру три тысячи двести рублей. Крики и возня начали стихать и… затихли.

– Готов! – проговорил про себя Звонарев.

Через десять минут у дверей другого притона раздались стоны:

– Ох-ох! Зарезали: взяли пять тысяч сто рублей. И нож еще в бок пустили. Ох, умираю!

И тут все стихло.

– Готов и этот! – отметил про себя в уме Звонарев и на бумажке записал фамилию владелицы притона и цифру пять тысяч сто рублей.

Еще через пять минут такая же кровавая драма разыгралась у дверей третьего притона, потом у четвертого, пятого, шестого.

Каждые пять-десять минут раздавались крики и стоны:

– Ох! Бьют! Караул!

– Караул! Режут! Спасите!

– Ратуйте, добрые люди! Душат!

– Ограбили!

– Все отобрали!

– Пожалейте детей! У меня дети.

И каждый умирающий выкрикивал цифру ограбленных денег, молил отпустить живого, клялся не жаловаться, никому не говорить, что его ограбили… Но палачи были неумолимы. Они душили, резали, убивали, чтобы не было жалоб, претензий, волокиты.

А Звонарев, сидя у открытого окна, не подавал признаков жизни, но тщательно записывал суммы ограбленных денег и фамилии содержательниц притонов. Часам к четырем утра общий итог ограбленного достиг почтенной цифры в тридцать тысяч рублей. В это время послышался полицейский свисток, и в начале улицы показалась группа людей. Звонарев быстро вышел на улицу и крикнул:

– Кто идет?

– Обход. Мы услышали тут крики. Кого-то ограбили… Зарезали…

– Вы что, спали! – строго прикрикнул на обход Звонарев. – Никого тут не ограбили, не зарезали!

– Никак нет, ваше благородие, мы слышали крики: «Караул! Режут! Ограбили!»

– Ничего подобного! – перебил Звонарев. – Я всю ночь дежурил, потому что в притонах много приискателей. И никаких криков о помощи не слышал. Прошли только трое приискателей, пьяные, пели песни, ругались.

– Должно быть, нам послышалось, – согласились участники обхода.

– Не иначе! – внушительно проговорил Звонарев и хотел было идти домой.

Но в это время из-за угла показалась пролетка полицмейстера в сопровождении конвоя. Сзади за полицмейстером на извозчике ехал беспокойный житель этого квартала Черный.

– Что тут такое у вас? – недовольным голосом спросил полицмейстер, останавливаясь около Звонарева. – Кого тут ограбили? Зарезали?

– Никого не ограбили, ваше высокородие.

– Как не ограбили!? – перебил его Черный. – Я сам своими ушами слышал. Кричали: «Караул, ограбили, зарезали!»

– Где же вы это слышали? – иронически спросил Звонарев.

– А вот тут! – крикнул Черный. – В домах, которые у вас арендуют. Всю ночь крики «караул!» Я не мог спать, вышел.

Звонарев на один момент растерялся, но тотчас оправился и решил взять нахальством.

– Ничего подобного, ваше высокородие! – обратился он к полицмейстеру. – Я всю ночь здесь дежурил. Сегодня в притонах много приискателей, так я опасался, как бы не было какого буйства.

– И ничего не было? – уже более спокойным голосом спросил полицмейстер.

– Ровно ничего, ваше высокородие!

– Как ничего!? – возмутился Черный. – Я же сам слышал! И все соседи слышали.

– Ничего вы не слышали! – оборвал его Звонарев. – Я тут в двух шагах живу и ничего не слышал. Проходили и приезжали приискатели, пьяные, пели песни, ругались. Вот и все?

– Может быть, вы эту ругню и слышали? – обратился полицмейстер к Черному.

– Именно это он и слышал! – ответил за него Звонарев.

Черный тем не менее настаивал, что слышал крики: «Караул! Режут! Грабят! Отобрали пять тыщ сто рублей».

Полицмейстер наконец не выдержал и, обращаясь к беспокойному обывателю, сухо заявил:

– Извините, я не могу не верить господину Звонареву. Он по долгу службы дежурил, значит, слушал и смотрел. А вы сквозь сон что-то слышали.

И с этим он уехал. Вслед за ним удалился и обход.

– Ну и разбойник же ты! – пустил по адресу Звонарева Черный.

Но Звонарев только усмехнулся про себя и пошел спать. Черный плюнул, выругался еще раз и тоже пошел домой. В шесть часов утра жена разбудила Звонарева. Он встал, облил голову холодной водой и без малейших признаков утомления стал одеваться. Захватив с собой свои ночные записки, он пошел в притон Пимкиной. Там оказались все содержатели домов. Они, очевидно, совещались, как держать себя в случае, если будет производиться дознание о ночных происшествиях. Они сидели за столом, уставленным напитками, и оживленно разговаривали. При входе Звонарева все замолкли.

– Что это вы замолчали? – насмешливо спросил он. – Своих людей боитесь?

– Мы ничего, ваше благородие, – поднялась ему навстречу Пимкина. – Мы так…

– Так! Ха-ха-ха! – раскатился веселым смехом Звонарев. – Это вы в шесть-то утра собрались «так», без дела? И это после бессонной ночи! Ах вы, комики! Ха-ха-ха!

Все содержатели притонов стояли, опустивши головы.

– Что же ты, хозяйка, не приглашаешь меня выпить и закусить? – насмешливо обратился Звонарев к хозяйке.

– Ах, извините! – засуетилась та. – Пожалуйте… вот, икорки закусить не угодно ли? Свежая. Вчера с парохода получила. Утречком сегодня вам хотела отнести баночку.

– А! Спасибо. Неси, неси. Всякое даяние благо и всяк дар совершен есть.

И Звонарев опять захохотал весело, раскатисто.

– Ну а теперь выпьем и закусим немного свеженькой икоркой. Оно рановато, да ничего. Поздравить вас с прибылью надо…

– С какой прибылью? – тревожно спросила Пимкина. А все остальные переглянулись между собой и поежились.

– А вот с какой прибылью, – уже серьезно сказал Звонарев и вынул из кармана бумажку с ночными записями. – Вот слушайте, тут у меня все записано.

И он начал поименно называть каждого и вычитывать подробности ночного разбоя.

– У тебя, Пимкина, задушили приискателя и отобрали три тысячи двести рублей.

– У тебя, Фомкина, зарезали приискателя и отобрали пять тысяч сто рублей.

И так далее, каждому он вычитал: кто зарезан, убит, задушен и сколько при этом ограблено.

– Батюшка, ваше благородье, не погуби! – бросилась ему в ноги Фомкина.

Звонарев отступил:

– Дура! Зачем я тебя буду губить? Я ведь сказал, что вместе будем приискателей обирать, пополам. Ну вот и давайте каждая половину. И дело с концом.

Содержатели и содержательницы притонов поежились, но беспрекословно вынули бумажники и расплатились «честно».

Звонарев сосчитал:

– Пятнадцать тысяч двести рублей… Правильно. Пять тысяч мне, а остальные на подмазку… А как вы с этими… с трупами?

– За город вывезли.

– Так… это хорошо. Но только на будущее время не так широко… А то вы тут целую бойню устроили. Так нельзя.

И Звонарев, веселый и довольный, ушел домой.