Володя Хулиганов от Августова гнал своего рысака, что говорится, вовсю. Лошадь даже недоумевала, с чего бы мог сбеситься хозяин? Конечно, если бы она знала, какую порку Августов закатил Володе, то вполне бы поняла настроение хозяина. Чем дальше он отъезжал от Августова, тем обида становилась острее, а вместе с этим и росла злоба. Росла злоба и безумно жестокими ударами кнута выливалась на красавца-рысака. Рысак уже давно «сорвал» и несся вскачь, вздрагивая и подбирая зад от каждого нового удара. Володя опомнился лишь на набережной Зеи и начал сдерживать разошедшуюся лошадь. Наконец лошадь остановилась. Она была вся в пене, тяжело дышала. Успокоиться от непривычной скачки она никак не могла. Володя слез с «американки» и повел рысака в поводу.

– Сволочь барская, – ворчал он злобно, – чуть из-за тебя коня не загнал. Ну да ты еще вспомянешь Владимира Евтеича. Владимир-то Евтеич душу заложит, а так уж тебя отблагодарит, что в сырой земле будет тошно.

Видя, что лошадь успокоилась, Хулиганов сел на «американку» и уже спокойно поехал домой.

– А в «деле»-то ты не годишься, – усмехнулся он, глядя на своего красавца-рысака. – Жидковат, братушка… Ну да зато в городе на тебе лестно. – И он дал лошади вожжи.

Рысак размашисто «наддал». Лихо Хулиганов подкатил к дому. У ворот его дома стояла «американка», запряженная гнедым откормленным тяжеловозом.

«А, зятюшка… – подумал Хулиганов, – зачем-то пожаловал?»

Хулиганова действительно уже около часа поджидали его зятья – братья Покосовы. Поджидали по важному делу.

Хулиганов вошел в избу с виду спокойным. Разделся, солидно поздоровался с двумя молоканами, одному из которых было лет пятьдесят, а другому лет тридцать пять, затем уселся против них и спросил, но спросил только глазами, чему, дескать, обязан?

Старший из Покосовых тут же начал:

– Дельце есть, Владимир… Дело-то оно небольшое, но замысловатое. На прииска ты нынче не поедешь. Будет, поспиртовозил… Хозяйствовать будешь здесь.

Хулиганов сразу понял, что его зятья приехали неспроста. Чуть не первые богачи в городе, они своего зятя не очень-то баловали, хотя все время держали при своих делах. Держали без жалованья, без особой определенной должности. Благодаря этому Хулиганов жил только тем, что урвет. Рвать же он умел и рвал, что понапрасну говорить, добросовестно: в описываемое нами время он уже имел свои дома в городе, богатейшую заимку на Зее, и до пятидесяти верблюдов у него ходили на прииска; все это было от крох братьев Покосовых. Настоящий визит братьев обещал Хулиганову многое. Это он чутьем угадывал. Поэтому, когда старший из Покосовых мямлил и тянул свое вступительное слово, Хулиганов не вытерпел и перебил:

– Чаво тянуть-то, Степан. Говорил бы сразу. – А сам в это время думал об Августове: «Мать заложу, детей продам, а отольется тебе, барской скотине, сегодняшний денек…»

Степан Покосов усмехнулся:

– С чего это ты, Володимир, стал таким нетерпеливым… Аль не чаешь конца моим словам? Аль уже зятья не нужны и ты их слушать не хочешь?.. Что ж, Покосовы никому не обязывались…

– Да нет, – перебил Хулиганов, – ничего у меня такого даже и в мыслях не было… Вы уж меня простите… Это я если и не по глупости, то в сердцах… Больно сегодня меня обидел Августов… Ну вот я и не могу успокоиться…

– Оно это твое дело, – начал младший из Покосовых. – Да ты, Володимир, и прав. Что тянуть, раз приехали за делом… Пароход у нас в Николаевск идет… Застраховали пароход и груз… Свой человек на него нужен – проводить, значит. Чтоб не сгорел или еще что… Так вот мы к тебе…

Володя понял. Вернее, поняла его злоба, рожденная поркой: «Пущу я вас, зятюшки, нагишом, с Августовым сведу счеты…»

Но Покосовым он сказал:

– Мне что ж? Проводить можно. Свой глаз везде нужен. Особенно в таком деле. А где с ним «покончить»?

– Ну, это уж твое дело, – усмехнулся Степан. – Тебе будет виднее. Ты поедешь пассажиром, ну и…

– А груз-то подходящий?

– Самый наилучший, – сказал, смеясь, младший Покосов, – запылает, как свечка… Ха-ха-ха! Ты только, зятек, с ним не сгори, а то хорошего мошенника под руками не будет.

Степан сердито посмотрел на брата.

– И чего это ты все балаганишь? На голове снег появляется, а ему все смех…

– А ты, брат, не сердись, со мною помирись… Это у меня от Бога. Со смехом-то мне и в аду будет весело… Хотя ведь мы пришли толковать о деле, а о деле, кажется, не говорят иначе как со сдвинутыми бровями… Не так ли, мой распренаединоутробный братец? Ха-ха-ха!

В это время красивая молоканка, жена Хулиганова и сестра братьев Покосовых, принесла на подносе чай, печенье и варенье. Все взяли по стакану. Младший Покосов и тут не удержался:

– Эх, сестра! Не была бы ты моя сестра – была бы моя жена… Ха-ха-ха!

– Ты уж, братец, вечно с чем-нибудь…

– Ну ладно, сестра, иди. А ты… еще за умного мужика слывешь, – сказал старший Покосов.

– Ум смеху не помеха.

– Да смех-то делу помеха.

– Дело так дело, – вмешался Хулиганов. – Значит, я поеду пассажиром. Где несчастье случится – это мое дело. Команда на пароходе старая?

– Все, все, зятек, новое. Даже и сам-то пароход только что из новых досок сколочен. Сухие доски-то. Ох и как еще сухие. Одним словом, все в порядке. Сесть да не зевать, – улыбаясь, заговорил младший брат.

Глядя на его смелое, открытое лицо, красивые смеющиеся глаза, никто бы не подумал, что это тоже волк да еще дока среди волков. Хулиганов удивился только тому, что пароход новый.

– Ну вот и хорошо, – усмехнулся Хулиганов. – Дело, значит, верное.

– Верное дело-то, которое уже сделано, – глубокомысленно заметил старший Покосов и встал.

– Пора и двигаться… Дела-то, они не ждут…

– А ты, брат, не торопись. Дела-то обождут: дело не волк, говорят, в лес не убежит. Чай же вещь полезная.

– Ты что же до вечера намерен распивать его?

– До вечера не до вечера, а еще стакашка три выпью.

– Прикажешь дожидаться?

– Вольному воля. На аркане не держу. Возьми извозчика, да и поезжай, а я еще с Володимиром покалякаю.

Степан Покосов посмотрел на брата, что-то понял и сказал:

– Да и верно. Куда тебе торопиться? Не горит. А я уж поеду.

Он простился и вышел. Хулиганов сам не знал почему, но его всегда тянуло к младшему Покосову. Как-то невольно он с ним делился своими радостями и горестями. И ни разу ему не приходилось в этом раскаиваться. Как ни тяжело, как ни стыдно было ему, но он решил посоветоваться и сейчас относительно Августова.

– Так я давеча говорил, что меня обидел Августов, – начал он. – Так обидел, что сказать нельзя. Во гроб лягу, не прощу…

– Да ты мне не говори, что во гроб ляжешь – не простишь. Разве ты можешь кому-нибудь что-нибудь простить? Не так ты рожен… Да и не тот век теперь, чтобы прощать, – заговорил, улыбаясь, Покосов.

– Тебя не поймешь. Все у тебя как-то со смехом, – начал Хулиганов. – Серьезно ты говоришь или нет – никак не угадаешь.

– А ты, зятек, не угадывай. Ведь, кажется, ты мужик-то не из тех, которые действуют наугад. Говори уж об обиде, раз начал.

Хулиганов совсем было раскрыл рот, как в комнату вошел новый молоканин. Беседа была расстроена.