Было уже около одиннадцати часов, когда Володя Хулиганов, молоканин пудов на двадцать, явился к Августову за должком. Цифра была прямо-таки оскорбительная для Августова: что-то около десяти тысяч. Августов сразу же дал об этом понять Володе Хулиганову:

– И охота же тебе из-за такого пустяка себя тревожить и меня волновать?

– Для кого пустяк, а для кого и нет. Моя-то денежка потом и кровью добыта.

– О том, что твоя денежка кровью добыта, ты мог и не говорить, ибо об этом гораздо интереснее знать прокурору, нежели мне, Августову.

Володя обиделся не на шутку:

– Ты это чаво ж… Аль в своем дому не был бит молоканским кулаком? – И Володя поднял свою грузную фигуру.

Августов нажал кнопку звонка. Его барское лицо подергивали судороги. Явилась горничная.

– Позвать Ивана и Степана! – крикнул он ей. Девица исчезла. Володя зачуял что-то недоброе, но все-таки не мог понять, в чем дело.

– Ты, – начал он, – раздушенная скотина, не очень ерихонься… Видали мы вашего брата…

– Видали?.. – И Августов улыбнулся. В дверях стояли два молодца.

– А на конюшне у нашего брата бывали?.. Всыпать ему полсотни!..

Дальше все случилось быстро. Минут через пять-десять Володя Хулиганов стонал на конюшне. Августов, нервно кусая ус, ходил по комнате. Услышав стоны на конюшне, из кабинета выскочила Наташа.

– Там! Там!

– Там? Порят… А вы, сударыня, с сегодня свободны. Переписчица, как видите, мне не нужна. Мне нужна была свеженькая любовница, но такое гнилье, как вы, и на это не годится… Арносова обмишурилась.

Наташа стояла ни жива ни мертва. Вот она усиленно задышала и грохнулась на пол. Августов позвонил. Горничной он просто указал пальцем на обмершую Наташу и направился к выходу.

– Барин, там мадам Арносова.

Августов обернулся и сказал:

– Кончи с этой, а потом ту проведешь в кабинет, – и вышел.

В кабинете Августов прилег на кушетку. Скоро за дверьми раздалось:

– Можно?

– Войдите.

Вошла с хлыстом в руках высокая красивая девушка. Это была «воспитанница» Августова.

– Папа сегодня очень зол? А?

– Не так, чтобы уж очень… А в чем дело?

– У дочки вышли булавки… Дочка не хочет папкиной переписчицы… Дочка не желает, чтоб сводница Арносова бывала в папкином доме.

– Что уж так много? Может быть, можно порядиться?

– Папка становится мелочником? А дочка-то хотела сегодня подарить ему ночку…

«Воспитанница» опустилась на колени перед кушеткой. В дверь постучали.

– Все будет по-твоему… Сейчас начну с Арносихи… Войдите!

В двери показалась Арносова. «Воспитанница» поднялась и, не глядя на Арносову, вышла из кабинета.

– Н-ну, бабочка, чему обязан?

– Что это у тебя, милый, за тон?

– Был мил, да сплыл… Теперь я бы попросил тебя избавить мой дом от своих посещений. И так про меня скверная слава идет, а тут еще сводница днюет и ночует.

– Ты… ты с кухаркой говоришь или со столбовой дворянкой?!

– Шо до гербув, кеда нема гербаты? Сволочь паршивая, которую мне из шлюх благодарить?

Августов поднялся с кушетки и подошел вплотную к Арносовой.

– Вон, паскуда!.. Чтоб духу твоего здесь не было!..

Арносова стала отступать к дверям…

Отделавшись от Арносовой, Августов приказал подать лошадь. Только что он хотел выходить, как явилась «воспитанница». Она сияла довольством.

– Ну, папа, и молодец же ты… Уже обеих выставил? Ах да умник же! Теперь, значит, булавочки… А?

– Булавочки? Ох и жгут они меня… С этими булавочками долго не протянешь.

– Ну, папочка, вот ты уже и закочевряжился. Не все ли для тебя равно – тысячей меньше, тысячей больше? Ведь на твой век дураков хватит! А там – хоть трава не расти!..

Августов посмотрел на нее, улыбнулся, молча достал бумажник, заглянул в него и целиком передал ей. Она спокойно вынула три сотенные и вернула бумажник. Августов сел в кресло.

– Папка хочет о чем-то поговорить со мной?

– Да, чуточку хочет… Вот в чем дело… Скажи мне по правде: неужели ты на себя тратишь такую уйму денег?.. Мне кажется, это немыслимо.

– Я знала, что рано или поздно спросишь меня об этом. Ты думаешь, при мне состоит альфонс? – спросила она, усаживаясь напротив.

– Ну, у таких, как ты, бывают не альфонсы, а сутенеры…

– Вот как? А откуда появляются такие, как мы? Нынче я бы хоть впроголодь, да кончила гимназию. Но… к несчастью, слухи о моей бедности дошли до тебя… Ты вздумал мне помочь… И помог… Есть подлецы из вас, которые действуют открыто, например «некто в синем», а ты все благодетельствуешь…

– Я не понимаю, с чего ты волнуешься… Я тебя спрашиваю об одном, а ты начинаешь толковать о том, кто я. Последнее-то я знаю лучше тебя… Не подумай, что я тебя ревную… Нет, мне просто интересно знать для статистики содержания своих дам, сколько я содержу их прихлебателей…

– Почти все прихлебатели твоих дам тобой пристроены, а о моем ты только сегодня вспомнил?

– Ну ладно, об этом кончим вечером. А сейчас я тороплюсь…

– Вечером так вечером…

Августов встал. Поднялась и «воспитанница».

– Ты в которую сторону собираешься ехать? Не довезешь ли до Кунста?

– Ладно. Одевайся, – ответил Августов.

Дорогой они молчали. Августов думал о том, как и где ему достать денег… Завод его бездействовал. Хотя он и тогда, когда был в ходу, немногое давал. Августов всегда и всецело жил долгами. Удивительнее всего было то, что он ни капли не боялся, что его векселя кто-нибудь умудрится опротестовать. По этому поводу он говорил:

– Побольше лоска и нахальства. Это же трудно только вначале. Так же трудно только вначале и денежки занимать. Я бился об лед тогда, когда был кавалеристом, да и то только до тех пор, пока мои долги не перевалили за полсотню тысяч. А когда они перевалили за полмиллиончик, то стали находиться умницы, которые даже считали за честь ссудить меня деньжонками и при этом наверняка зная, что не отдам…

Теперь он думал заехать к Кассову. Последний хотя и «форсил» в миллионах, но один из немногих на Амуре был с незапятнанной репутацией. Капиталы же его были частью наследственные, а частью благоприобретенные: он был одним из главных компаньонов, купивших торговые фирмы на Дальнем Востоке.

Августов хотя и знал, что Кассов к нему не благоволит, но тем не менее надеялся у него поживиться. Надежды были очень необоснованны, но Августова это мало смущало.

«Нахальство и лоск», – думал он.

Кассов принял Августова не радушно, но и не очень холодно. Августов даже сознался себе, что надеялся на меньшее. Когда зашел разговор о деньгах, то Кассов тут заговорил иначе:

– Во-первых, у меня нет свободных денег; во-вторых, имеется семья, у которой я не вправе отбирать ни гроша. Я говорю «отбирать», потому что вам дать – значит за окно выбросить…

Августов встал:

– Значит?

– Да.