Камера, в которой сидят Лебедев и его товарищи, собирается на прогулку. Лебедев свертывает в трубочку бумажку с ответом Алехину.

– Ты не забудь спросить посланного-то, сколько Алехин денег прислал для нас? – говорит ему Сахалинец.

– Что спрашивать-то? Он все равно не отдаст нам эти деньги. Алехин сказал ему: «Отдай, если скажут, где золото»…

– Знаю, что не отдаст, – перебил его Сахалинец. – А ты все же спроси: не отдаст добром, не добром возьмут…

– Как это?

– А так. В той камере, где он сидит, у меня приятель есть старинный. Через него мы это и оборудуем… Ты тут же на прогулке мне скажи, если откажется отдать.

– Ладно.

На прогулке посланный Алехина тотчас подошел к Лебедеву:

– Ну что?

Лебедев отдал ему приготовленный ответ.

– Вот получи: тут все прописано.

– А относительно золота?

– А относительно золота: пока мы тут будем сидеть, и золото будет лежать в земле.

– Как же так? Василий Алексеевич очень просил…

– Что же я могу тут сделать?! Так товарищи решили… Да вот еще что: товарищи велели сказать, чтобы деньги ты отдал сейчас.

– Деньги?

– Ну да, деньги!.. Сколько он прислал?

– Четыреста рублей.

– Ну так вот и давай их.

– Я не могу отдать: он сказал, что ежели скажут, где золото зарыто, отдай…

– Это он сказал!.. А мы говорим – давай! – сурово проговорил Лебедев.

– Не могу… Он меня заест.

– Не можешь – дело твое… Когда на волю?

– Завтра, однако…

Лебедев подошел к Сахалинцу.

– Не отдает?

– He отдает…

– Сколько?

– Четыреста.

– Я сейчас переговорю с приятелем… Ты не мешай, не подходи к нам.

И Сахалинец взял под руку огромного арестанта лет сорока.

– Дело есть, Спиридон.

– Говори.

– Сейчас скажу, а только уговор – добыча пополам.

– Ежели хорошая добыча, можно.

– Четыреста рублей.

– Ого! Деньгами?

– Чистыми.

– Идет, согласен.

– И еще уговор, – продолжал Сахалинец. – Тебе помощники потребуются, так ты уж из своей доли их ублаготворишь: у меня тоже есть товарищи.

– Согласен. Говори: где и как?

– Вон, смотри. Тот арестант, что на лавочку садится…

– Вижу. Он у нас в камере. Два дня назад пришел.

– Вот-вот! Он самый.

– Ну!

– У него четыреста рублей. Нам их прислали, а он не отдает.

– Фрукт!

– Да. Только это нужно сегодня же сделать: завтра он на волю уйдет.

– Сделаем.

– Вот еще что… У нас с ним дела, так нужно, чтобы на нас подозрение не пало: скажи, что ты подслушал на прогулке его разговор с Лебедевым. Понимаешь?

– Что тут не понять!

– Да и ребра не очень ломайте ему: он нам нужен.

– Ага. Хорошо.

И они разошлись в разные стороны. После вечерней прогулки Спиридон расхаживал по камере и говорил:

– А я, товарищи, сегодня на прогулке интересный разговор подслушал.

Камера насторожилась.

– Д-да. Тут один арестант с другого четыреста рублей взыскивал.

– Вот так дурак! Откуда он их ему возьмет.

– Четыреста рублей! У арестанта!

– В том-то и штука, товарищи, что они у него есть…

– Есть?! Четыреста рублей! Вот так жирный гусь.

– Вот бы к нам в камеру такого.

Посланный Алехина бледнел и краснел. Его била лихорадка. Он знал нравы тюрьмы, и в голове у него сейчас же возникла картина расправы: «Не только деньги отнимут, но и ребра переломают… А то и соли в рот набьют…»

– Д-да! К нам бы в камеру такого хорошо! – усмехнулся Спиридон. – А что, ребята, соль у нас есть? – обратился он к внимательно слушавшей аудитории.

– Как не быть, есть! – ответили арестанты.

– Хватит?

– Хва-атит!..

И камера залилась хохотом.

– А хороша штука, соль! – продолжал Спиридон. – Набьешь ею рот этакому гусю жирному, он и… капут… Икнет раза два, да и затихнет.

– Успокоится! – подавали реплики арестанты.

– А потом промой только рот, прополощи водицей – и все тут… Ничего не останется! Чистенький покойничек…

– А то вот еще иголка, – вступил в разговор один арестант.

– Да и иголка тоже недурно, ежели подлиннее… Кольнул в сердце, подержал минуты две и вынимай…

– В живот тоже, ежели раз двадцать-тридцать кольнуть – ладно выходит…

Посланец Алехина все это слушал и приходил в ужас. У него осталась одна только надежда: может быть, Спиридон не приметил хорошенько, с кем именно разговаривал Лебедев. Спиридон, как бы предугадывая его мысль, говорит:

– Да, и соль хорошо, и иголка недурно, а только не нам Бог послал этого гуся… Вот как бы у нас он в камере был, ну тогда…

Камера, как один человек, испустила тяжелый вздох:

– Д-да! Не нашим рылом щи хлебать.

Все это Спиридон проделал с определенной целью. Ему нужно было напугать посланца Алехина, но напугать не до такой степени, чтобы он решился на отчаянный шаг – вынуть и отдать камере все деньги. В таком случае четыреста рублей пошли бы в общую дележку. Поэтому-то он и заявил, что «гусь» не в этой камере, а в другой.

Еще на прогулке он переговорил с двумя товарищами камеры, и они решили сначала запугать «гуся», потом загнать его с вечера под нары и ночью там его обобрать. Первая часть этого плана, как мы видели, была уже выполнена. Посланец Алехина запуган до того, что готов отдать деньги по первому требованию. А за выполнение второй части принялся один из сообщников Спиридона. Он притворился пьяным и бродил по камере, натыкаясь на нары и на спящих на полу арестантов, – спотыкался, падал и ругался. И у него как-то так выходило, что натыкался он постоянно на спящего на полу же посланца Алехина. Споткнулся раз – выругался. Споткнулся другой раз – выругался сугубо. А в третий раз окончательно вышел из себя и начал пинать ногами лежащего:

– Какой черт тебя тут уложил на самой дороге?!.

– Куда же мне ложиться?

– Лезь под нары, коли не можешь найти себе места!..

И «пьяный» начал гнать его под нары. Тот покорно полез под нары. А «пьяный» все продолжал гнать, стараясь достать его ногами:

– Лезь дальше, мразь!.. Чтобы мои глаза тебя не видели!.. Лезь, лезь, лезь!!!

Так он загнал его почти к самой стене. Наконец в камере все успокоились. Все спали. Перед светом уснул и посланец Алехина. Как вдруг на него навалилось что-то тяжелое и одновременно в рот ему затолкали какую-то тряпку. Он не успел даже вскрикнуть.

«Пропал!» – промелькнуло у него в уме.

– Слышишь ты, гусь!.. Нишкни! Ни слова! А то сейчас конец тебе… Покажи рукой, где у тебя деньги? – зашептал ему на ухо.

Деньги были зашиты в поясе брюк. Он показал. Их мигом достали и опять прошептали на ухо.

– Лежи так до утра… Нишкни. А то плохо будет!

Он лежал, не смея пошевелиться. И так продолжал до утра.