Спустя две недели после описанных событий в тайге Лебедев, Сахалинец, Яков Кривой и Ванька Дунькин вступили в ворота областной тюрьмы. У Ваньки была перебита пулей рука, Лебедев хромал на левую ногу: пуля попала в мякоть и особого вреда не причинила. Сахалинец и Яков отделались более или менее тяжкими побоями. Но все они чувствовали себя бодрыми. У них была надежда выпутаться из дела, выйти из воды сухими. Возможность такой надежды создал Сахалинец. Когда Ванька по горячности темперамента выстрелил в настигавших их стражников, Сахалинец вырвал у него ружье из рук и, выскочив из кошевы, начал кричать, что выстрел последовал по недоразумению. Тем не менее с противной стороны один за другим последовали три выстрела, пока там услышали крики Сахалинца и разобрали, в чем дело. Враждебные действия прекратились, и Сахалинец заявил, что они приняли преследующих за разбойников, но тотчас увидели свою ошибку.

– А откуда вы едете? – спросил хозяин зимовья. – С нашей стороны едут, а через наш станок не проезжали, – пояснил он своим спутникам.

– Мы из тайги едем, – ответил Сахалинец.

– Что вы там делали?

– Золото добывали.

– В Гиблой Пади они «золото добывали», а не в тайге! – крикнул один стражник и ударил уже обезоруженного Сахалинца прикладом винтовки.

– Что бьешь? Ты сначала узнай толком, а потом бей! – спокойно проговорил Сахалинец.

– Обыскать их надо, – предложил хозяин заимки. – Золото у вас есть?

– Есть.

– Сколько?

– Фунтов десять намыли.

– А не больше?

– Может быть, и больше. Не вешали.

– Может быть, пудов двадцать наберется?

Сахалинец сделал удивленное лицо:

– Что зря языком болтаешь?!

Кошеву и самих разбойников обыскали. Но нашли, конечно, только то золото, которое было взято с убитых китайцев.

– А куда вы дели пять ящиков с золотом?

– Какие еще ящики?

– А те самые, которые вы ограбили в Гиблой Пади.

– Чего плетешь? Мы Гиблую Падь в глаза не видели!

– Врешь, собака! – крикнул стражник и ударил прикладом винтовки Сахалинца. – Бей их, собак, – крикнул он своим спутникам.

И все набросились на Сахалинца и Якова:

– Сознайтесь, собаки!

Но Сахалинец и Яков стоически выносили побои и только повторяли одно и то же.

– Что бьете, не разобравши дела? Чем мы провинились перед вами?

Лебедева и Ваньку не били, вероятно, потому, что они были ранены. Били жестоко и долго, но без увлечения. Стоическое спокойствие Сахалинца и Якова охлаждало пыл мстителей, а постоянные вопросы «за что бьете?» зарождали сомнения.

– А может быть, они правда только «хищники».

И избиение прекратилось.

– А все же их надо представить по начальству! – решили стражники. – Они в нас стреляли. И, кроме того, хищничали, фунтов десять золота намыли.

– Что же, что стреляли? – пытался возразить Сахалинец. – Стреляли по ошибке. А что касаемо «хищничали», так разве мы одни хищничаем? Возьмите золото, а нас отпустите.

Стражники готовы были уже согласиться на такую комбинацию, но остальные запротестовали:

– Нужно представить. Пусть их допросят хорошенько, по форме.

Так на этом и порешили. И вот они в тюрьме. О них начато следствие по подозрению в убийстве восьми китайцев и шести русских и ограблении двадцати пудов золота, а также по обвинению в хищнической добыче золота. Хищничество они не отрицали. В убийстве и ограблении запирались.

– Знать не знаем, и не были никогда в Гиблой Пади, и не знаем, что за падь такая.

В тюрьме их посадили в общую камеру, в которой было до пятидесяти человек самой отчаянной шпаны. Их тотчас обступили со всех сторон и начали расспрашивать.

«За что взяли?»

«Есть ли у них деньги?»

«Что заключается в узлах, которые принесли с собой?»

И некоторые из окружающих протянули было руки к узлам с бельем и провизией. Но Сахалинец так крикнул на них, что они попятились. Жадная, но трусливая толпа уважала силу и твердость воли. Тем не менее Сахалинец, не желая нарушать обычая, выбросил «пятерку» и крикнул:

– И больше не приставать к нам! Голову расшибу.

Вожаки камеры подобрали «пятерку» и отошли в угол камеры. Вокруг них сгруппировались мрачные фигуры, трясущиеся, с остолбенелыми глазами. Это были морфинисты, опиинисты и кокаинисты. Морфий, опий, кокаин и вообще всякое возбуждающее были главными язвами тюрьмы. Но всему предпочитался, конечно, морфий. Его добывали всевозможными способами, не боялись никакого риска, не жалели ничего. Арестант-морфинист за укол готов отдать и отдаст последнюю рубашку, свой паек за целую неделю и вообще все, что только может отдать и что имеет хоть какую-либо ценность в тюрьме. В конце концов он остается голым и голодным… Но это еще не предел его злоупотреблению морфием. Спустив все, он начинает клянчить, воровать, отнимать… Последнее практикуется с новичками. Морфинисты набрасываются на них всей толпой, отнимают у них все, раздевают догола. В случае сопротивления бьют нещадно, зверски, до потери сознания.

Сахалинец это знал. Но знал также и то, что нападают морфинисты только на слабых и робких. И если он бросил им «пятерку», то только потому, что ему удалось припрятать и принести в тюрьму достаточно денег из тех, что были найдены на трупах хунхузов.

«Все же лучше, когда „выкуп“ внесен, – думал он. – Спокойнее и ровнее отношения с окружающей шпаной».

Притом же тюремная шпана с большим уважением относится к сотоварищам, умеющим без принуждения, добровольно бросить на всю братию пятерку. А уважение создает безопасность и комфорт, что и оправдалось на деле. Получившие пятерку морфинисты тотчас утилизировали ее на уколы. И через десять минут они совершенно преобразились. Уныния как не бывало. Все были веселые, оживленные, с блеском в глазах.

– Вишь ты, как переродились! – удивился Ванька. – Как будто подменили их.

– Переродились! – презрительно улыбнулся Сахалинец. – А через полчаса опять такие же будут, какие были. Ну а все же пока что нужно их использовать…

– Эй, вы, там! – крикнул он морфинистам. – Ослобоните-ка нам место на нарах.

– Место!.. Это мы можем!.. Вот, извольте!..

И они начали сбрасывать с нар чьи-то постели.

– Эй! Что делаешь?! – запротестовали владельцы постелей.

– Молчи!.. Пока жив!.. – зарычали морфинисты.

Те покорно замолчали. Сахалинец и его товарищи начали устраиваться на нарах.