Лесной Дед устроился на покое. Ему дали каморку в углу двора с таким расчетом, чтобы его фигура не часто попадалась на глаза посторонним людям.

Ему поручили кое-какую работу на заднем дворе, больше для вида, чем из расчета иметь от его работы какую-либо выгоду.

– Ты, главное, публике на глаза не лезь! – сказал ему Алехин. – В сторонке держись. Тебе же лучше.

А старшему дворнику наказал:

– Ты посматривай за ним. Главное, чтобы не напивался. Он так ничего, хороший старик… Ну а напьется, тогда… А уж ежели не углядишь, то, в случае если напьется, запирай без всяких… И не выпускай, пока не проспится.

За Лесным Дедом действительно водился один грешок. Трезвый он копался на дворе, прибирал к месту разный хлам и мурлыкал себе под нос. На посторонний взгляд он производил впечатление старичка, живущего на покое, но все еще работающего, скопидомного. Но он становился совершенно другим человеком, как только винные пары начинали действовать на его старую голову. Тут он, как и всякий каторжник, чувствовал себя человеком сильным, властным. Фантазия разыгрывалась, и он начинал, что называется, бахвалиться:

– Ты думаешь, Алехин большой человек?! А я маленький?.. А вот захочу я – и Алехин будет у меня в ногах валяться. Захочу – и заставлю ноги мыть и воду пить! Вот оно что!..

Собеседники, конечно, как всегда в таких случаях, начинали подзуживать, посмеиваться над ним. Это еще больше подзадоривало его, и у него иногда прорывались словечки, не всегда безопасные как для Алехина, так и для него самого:

– Захочу, так ваш Алехин сейчас на колеску пойдет!..

Бывало и так, что он оговаривался и называл Алехина его настоящей фамилией:

– Мы, брат, с этим самым Тимохиным еще в Бессарабии горе мыкали вместе, а потом за Дунаем, у некрасовцев…

– Какой это Тимохин? – спрашивали его собеседники.

– Вот то-то и дело, что какой! Кабы вы знали, кто такой Тимохин, так и рты разевать перестали бы. Вот оно что…

Все эти намеки, оговорки и ссылки на прошлое вызывали толки в среде окружающих. Публика начинала недоумевать:

– Почему это Алехин держит у себя нахлебника, да еще такого, который распускает про него всякие сплетни! Какой ему расчет?

А Алехина все знали как человека не только скупого, но прямо скаредного. Из-за какого-нибудь сломанного ржавого гвоздя, брошенного во дворе, он поднимал целый скандал, ругался часами и на служащих, и на сыновей. А тут дает какому-то старику помещение и даже жалованье платит, как настоящему рабочему человеку. Да этот же старик рассказывает про него такие вещи, от которых может и не поздоровиться.

– Удивительно!

– Должно быть, было-таки между ними что-нибудь.

Эти толки доходили и до Алехина, и он так посматривал на Лесного Деда, что тому становилось не по себе. Он знал этот взгляд – не добро он сулит. Смертью грозит он! И Лесной Дед был настороже. Он раздобыл где-то револьвер и по ночам крепко запирался в своей каморке. Спал чутким сном беглого каторжника: сквозь сон слышал каждый шорох, каждый звук как в каморке, так и около нее. И не напрасно насторожился Лесной Дед. Вокруг его каморки кто-то бродил по ночам. Он это слышал и видел.

Вот слышатся заглушенные шаги.

«Кто-то идет!» – думает Лесной Дед.

И не просто идет, а старается осторожно ступать, чтобы не производить шуму.

«Крадется!» – безошибочно решает Лесной Дед и тихо подходит к косяку окна.

В каморке темно, и его не видно. А ему хотя и плохо, но видно все пространство за окном.

– Он… Тимохин, – шепчет про себя Лесной Дед, – отделаться хочет от благоприятеля.

А фигура за окном тихо подходит к двери и осторожно трогает ручку…

– Вишь, чего захотел! – злорадствует Лесной Дед. – Так я и оставлю дверь незапертой! Нашел дурака. Знаем, что ты за фигура. Видели твою работу своими глазами… У! Зверюга!

А «зверюга» от двери переходит к окну, останавливается и как бы что-то рассчитывает. Вот подвинулся на два вершка вправо, потом на четыре влево. Но Лесной Дед тотчас разгадывает намерения своего благоприятеля: «Ага! Это он насчет койки! Через окно подстрелить хочет».

Но тот, кто был за окном, очевидно, не решался стрелять через окно, постоял еще с полминуты и тихо удалился.

«Шуму испугался!» – решил Лесной Дед и начал переставлять койку к другой стене.

И с этого дня так и делал все время: вечером запрется, потушит огонь и переставит койку. А утром, чуть заря, опять на старое место поставит ее.

– Пущай, ежели желает, в пустое место стреляет.

Но Алехин, по-видимому, совершенно оставил мысль о стрельбе через окно. Слишком это было бы рискованно.

Но шаги и шорох за стенами каморки Лесной Дед слышал почти каждую ночь.

«Ходит, зверюга! Не спится ему!» – думал он.

Но был относительно спокоен, обезопасив себя перестановкой койки.

«Пусть ходит!.. А есть охота, так пусть стреляет».

Но стрелять Алехин не хотел. В одну особенно темную ночь шаги направились прямо к окну.

«Ага! Решился!» – подумал Лесной Дед и встал за косяком.

За окном кто-то остановился и надавил ладонью на стекло. Послышался слабый треск…

«Ага! Вот ты как! – тотчас сообразил Лесной Дед. – Ладонь намазал клеем… Ну хорошо, дальше…»

В образовавшееся отверстие просунулась рука и потянулась к шпингалетке. Лесной Дед размахнулся и ручкой револьвера ударил по руке.

– О-ох! – застонала фигура за окном, и тотчас послышались торопливые шаги, удаляющиеся прочь.

Лесной Дед беззвучно засмеялся:

– Невкусно.

Утром он пошел к Алехину и, остановившись, как и всегда, у порога, заявил:

– С докладом пришел.

– Что такое? – угрюмо спросил Алехин.

– Вор ко мне ночью ломился… Вор, а то разбойник. Окно выдавил… Видишь, какое дело… Капиталов у меня нет, а воры лезут. А к тебе вот не лезут.

– Хвастливого от богатого не отличишь, – все так же угрюмо буркнул себе в бороду Алехин. – Болтай языком больше, так и не того еще дождешься.

Лесной Дед почесал в затылке:

– Тэк-с… За язык, значит! Будем знать… Ну а только в следующий раз я уже не ручкой револьвера буду бить, а как следует… Было бы известно…

И он выразительно посмотрел на Алехина и вышел.

Алехин по виду спокойно проводил его глазами и только энергично качнул головой. Через пять минут он ехал по улицам города на «американке». По выражению лица было видно, что он окончательно решился на что-то серьезное.

«Американка» направлялась на окраину города и через четверть часа остановилась у ворот запущенного дома. Алехин слез на землю, закрутил вожжи за тумбу и вошел в калитку.