«Аркан “Десятка Кубков”. Карта истинной благодарности судьбе и уверенности в завтрашнем дне. Представляет очень светлого человека, который живёт во благо окружающих».
Кругленькая княжна вкатывалась к нам в дом с небольшой авоськой, где обычно лежали глазированные сырки, бутылка ряженки, бублики… «А можно я у вас перекушу? Очень ноги болят…» Начисто мыла руки, похожие на вздутые лапки крота, с шелестящей сухой кожей, и долго сидела на кухне, глядя в никуда от усталости. Она была педиатром и бегала по квартирам в центре Ленинграда. «Не князья мы, не князья!» – утверждала она, в такт кивая головушкой с типичным голицынским носом. Её черты угадывались в любом портрете ею непризнанных предков.
Иногда она заходила к нам вечерком на чай, иногда приглашала к себе, в крохотную комнатушку коммунальной квартиры, где кроме неё проживала соседка-невидимка. Шаг – обеденный столик, метр на метр, ещё шаг – диван-кровать и шифоньер. А дальше всё книги, книги, книги. На полках под потолком по всему периметру; вместо подставок для цветов у окна; вместо тумбочки. И всё в абсолютной аптечной чистоте: у неё ведь аллергия. Бумажно-беловыми казались и плафон абажура, и лёгкие занавески, и стены… Княжна говорила длинными предложениями со множеством оборотов, будто боялась упустить нить, о Пушкине и о том, что думала Наталья Николавна. И что – Дантес. Возникал эффект присутствия. Затем доставала откуда-то снизу Есенина или какой-нибудь очень дорогой альбом, каталог художественной выставки. Хвасталась новыми приобретениями и подборками журнала «Нива» в жёстких переплётах. В своей бережливости была близка к абсурду: книги в глянцевых обложках она доставала в перчатках, и каждый экземпляр в её собрании поскрипывал и потрескивал в руках, будто только что распакованный, издающий божественный типографский запах.
Часто и с юмором вспоминала она свою единственную попытку выйти замуж, и мы каждый раз хохотали над тем, как её избранник обращался к ней, больно надавливая мизинцем на сгиб локтя, расставляя при этом акценты:
«Любимая, – меня Вы – не любили.
Забыли Вы, – что в сонмище – людском
я был, как лошадь, – загнанная – в мыле,
пришпоренная – смелым – ездоком».
И потом этот субъект сообщил ей, выходя из ресторана: «Вот, милая моя, шесть рублей на тебя истратил». А она ему: «Да-а… а если на эти деньги спичек купить, то на всю жизнь хватит!»
Она любила своё одиночество, она мучилась им. Где-то далеко жил её «сынуля», но никто никогда его не видел. А поэтому звонить ей можно было хоть ночью – соседка не возмущалась, и, когда однажды такой звонок состоялся, она тут же прилетела к нам и сказала: «Нет, мы Верочку в больницу не отдадим. В карточке запишем: явления менингизма после свинки», и поставила раскладушку около моей кровати. А я спала полтора месяца.
Долго продолжалась эта дружба, наполненная и радостью общения, и трепетной благодарностью. Но, выйдя на пенсию, княжна тихо исчезла из нашей жизни. А мы всё поглядывали из окна во двор: не она ли там идёт, пока не догадались позвонить соседке.
«Аркан “Четвёрка Жезлов”. Здесь изображён прекрасный сад. Хозяева этого райского уголка очень привлекательны, как магнитом притягивают к себе людей. Это личности влиятельные и бдительные при любых обстоятельствах. Общение с ними – вознаграждение судьбы».
Со времён великой войны моя мама не виделась со своей двоюродной сестрой тридцать лет. Встреча состоялась в аэропорту Пулково при неожиданном стечении народа. Глядя на них, люди плакали. Однако ни плен, ни война не являлись причиной столь долгой разлуки. Им не пришлось искать друг друга, обращаясь с фотографиями к журналистам. Причиной были обстоятельства. Елена встретилась со своим суженым в полевом госпитале, где они оба работали, он – врачом, она – тогда ещё медсестрой. И муж увёз её далеко-далеко, в маленький азербайджанский городок на границе с Турцией и Ираном. И никуда не отпускал! Уж и дети выросли, и внуки появились. А сёстры только перезванивались и слали друг другу длинные письма. И вдруг Елена повздорила с мужем и сообщила, что наконец прилетает! Цветы и море слёз! И мы провели с тётей Леной целое лето, сначала – месяц в Эрмитаже, а потом исследовали чудесные декорации Санкт-Петербурга и окрестностей. Я была на вершине блаженства, потому что у мамы на это никогда не хватало времени.
И прежде, чем последовало ответное приглашение, в нашем доме побывало энное количество родственников, друзей и знакомых из Закавказья. Но это нормально для Питера. Только не знаю, учитывая их стандарты, насколько комфортно они себя чувствовали в нашем скромном, если не сказать убогом, жилище.
О стандартах, однако, надо упомянуть. Едва приземлившись в аэропорту города Баку, сквозь линзу шевелящейся воздушной массы мы увидели чёрную «Чайку» и через минуту уже летели в ней. Для девочки в тринадцать лет начались чудеса.
Сцена первая. Двухэтажный особняк на самом берегу Каспийского моря. Песчаный пляж с редкими кустиками инжира: осторожно! Здесь водится эфа. И, как видение Великой Змеи, на пороге дома появляется фигура маленькой одноглазой старухи. Она по-своему прекрасна: смуглое сморщенное лицо рептилии обрамляет изумрудного цвета чадра с золотыми заколками у висков. На груди невесомое тонкой работы золотое ожерелье. Золото на запястьях когтистых ручек, крашенных иранской хной, золото на щиколотках босых ног. Золото, золото, золото. Ключевое слово. Чадра тончайшего шёлка струится по ветру, и видение приглашает нас на своём дремучем языке войти. Младшая дочь шахиншаха, в своё время решившая выйти замуж за коммуниста. Об убранстве дома отчасти в стиле ориенталь, отчасти в стиле Наполеона Третьего, о всевозможных доступных небожителям яствах я умолчу. Уже не умолчала… Но нужно двигаться дальше.
Сцена вторая – из окна поезда – как короткая музыкальная интерлюдия: «Смотри! Вот иранская граница!» «Какая сушь кругом, какая сушь…» – стучат колёса.
И сцена третья – прибыли. Звон цикад разрывает воздух. И звёзд на чёрном-пречёрном небе видимо-невидимо. Порошок Млечного Пути и отдельно брошенные алмазы. И могучее дерево шелковицы шуршит в ночи своими чёрными листьями. Хруст ягод под ногами, как хруст насекомых. Хочется кинуться куда-нибудь со страху, но мешает шершавая ограда выше человеческого роста, возведённая вручную.
А ко входу путь преграждает большая корзина со спящими цесарками. Это подарок хозяйке дома от пациентов. А кто хозяйка? Ну конечно, та самая сестра, что приезжала в Ленинград. «Эта женщина…» —вероятно, так начинали о ней разговор жители городка, где в пятидесятые годы прошлого века русских почти не было. Они постоянно находились в состоянии изумления и пристально за ней наблюдали. Ладная, скромная, ухоженная, она была несгибаема. Она несла себя по жизни, как штандарт, и люди удивлялись: как у неё хватает на такое смелости? Сплетники и недруги обломали об неё зубы. Эта женщина умела поставить на место кого угодно, но обычно реагировала на выпады нежной буддийской улыбкой. «Лена-дохтур». Они признали её не только потому, что она была первоклассным врачом: она за короткий срок изучила и освоила все неписаные законы местных кланов.
«Проходите, проходите!» – ласково сказала она, и мы очутились на тропинке, ведущей к дому. В темноте послышался запах роз. Поднявшись по ступенькам на цокольный этаж, очутились в просторной комнате, где нас поджидал хозяин дома. Глава семейства своей благородной неспешностью был похож на восточного князя. Хирург от бога и любитель хорошего коньяка, он держался весьма достойно, благожелательно (гости – это святое), был немногословен, но интеллект сквозил во всём. Побыв с гостями, удалился в кабинет, и, пока дверь не захлопнулась, я успела заметить на его письменном столе необычный предмет. Золотой диск. По размеру он показался мне не больше современного CD, но всё же… Как выяснилось позже, это была памятная медаль с надписью: «Учителю от благодарных учеников».
В первую же ночь нам не дали спокойно спать: примчалась семья из далёкого аула с грудным младенцем, который просто разрывался от крика. Он был тепло укутан. Лена-дохтур раздела его, осмотрела, принесла откуда-то лекарство в чайной ложечке. Крик закончился. Тогда она напоила его, и малыш разулыбался. «Что ты дала ему?»Лена рассмеялась: «Каплю валерьянки и много жидкости. Я велела им ребёнка не кутать». Наутро у ворот уже блеял баран (я назвала его Кузей) и стояла корзина со снедью.
А утро было прекрасным. Под навесом из виноградных зарослей тётя Лена поливала грядку с кактусами, и я заметила розы цвета зари, они раскачивались на высоких стеблях. Их было очень много, подобные продают теперь в избытке на каждом углу, только они не пахнут. Листья роз, да и вся зелень вокруг была тёмной, насыщенной и буйной. На маленькой бахче поспевали арбузы, стояли персиковые деревья – шафталы – так их называли. Кузю определили туда, и он с удовольствием уминал персики.
На территории сада стояла трёхэтажная вышка. Открывался обзор: селение почти средневекового вида, глухие стены из кизяка с оазисами дворов, пыльные улицы, по которым бегали голые карапузы-мальчишки. Но взгляд приковывала одиноко стоящая гора, похожая на острый зуб. Иландаг. Змеиная. Там водились мощная гюрза и мстительная эфа. В горы мы, однако, ходили. Но исключительно в самое пекло, и мне не объясняли, почему нельзя дождаться, когда жара спадёт. Тётя Лена говорила только одно: «Когда будем в горах, палку в дыры не суй. Не суй и всё». А дыры были большие, круглые и, считай, под каждым камнем. Змеи встречались иногда и в городе, иногда и в человеческом обличье. На меня натравливали гусей – это ничего. Терпение тёти Лены лопнуло, когда меня облили из помойного ведра с криками «урус-кукурус!». «Я сейчас разберусь», – сказала она, вышла из дому, а вечером мы все оказались в гостях у тех людей. Шербет и мёд лились из их уст, на дорогом фарфоре подавали плов, шашлык. «Надо кушать, не обижай людей!»
Я проходила курс ожирения. Что ни день, то гости. Нас звали отовсюду, и приходилось отказываться. По соседству жила большая семья: старик, его четыре жены и дети. На ужин к ним мы не пошли, но нас позвали посмотреть, как пекут лаваш. Несколько женщин около тандыра раскатывали тонкие лепёшки, иногда больше метра в диаметре. Одним движением поднимали их на воздух и – в горячее жерло тандыра. Завораживающее зрелище. Именно тогда я начала осознавать, на какой земле нахожусь: во владениях «огненного князя прекрасного».
Он – князь огня. Его сияют очи.
И кудри сплетены рукою дыма.
В одежде белой он сидит у храма,
в одежде белой шествует незримо,
где пламя рвётся языками в небо.
Он сам – свеча и сам – очаг домашний,
костёр для путника в глухой ночи
и жерло алчного до жертв вулкана.
Он – песня дня и светоч темноты,
он греет, жжёт и создаёт пожары,
он тлеет и безмолвно угасает
в глазах своих стареющих углей.
Он рвётся, рвётся, бешено танцует,
сперва с опаской подползает, лижет,
затем – хватает, и в плену объятий
всё переходит в огненную самость.
Он – князь огня, его златые руки
из жизни здешней медленно уводят,
бессмертие собою возмущая.
Храм огня я увидела уже значительно позже. Сейчас пламя похоже на Вечный огонь, а тогда оно было выше человеческого роста и издавало звук. Ужасающая и прекрасная стихия.
И, конечно, танцы! Начну издалека: однажды ночью – интересные дела происходят ночью, однако, – так вот, однажды ночью мы проснулись от крика. Кричала девушка, так кричала, что мы высунулись в окно и увидели… что она спокойно садится в машину и уезжает. Её украл жених, и она об этом оповестила всю округу. Родители не дали благословения на брак, и молодые бежали. «Как интересно! Что ж теперь будет?» – «Да ничего, придётся принимать жениха, благословлять и организовывать свадьбу». И тогда на улицу пришли строители и плотники, стали возводить подобие шатра или гигантской палатки, вмещающей массу народа, шатёр был крыт брезентом и коврами, на асфальте также лежали ковры из многих домов. Приготовления к свадьбе и сам процесс заняли около месяца.
Нас пригласили на поклон к невесте. В небольшом помещении с выбеленными стенами, округло переходящими в потолок, сидели нарядно одетые женщины, босые и в чадрах, шили-вышивали по белой бязи, по белому шёлку – шёлком и золотом, золотом. Ключевое слово. Перед визитом были собраны все украшения тёти Лены, и нам приказано было их надеть. Серьги, цепочки, кольца, браслеты. Я, по местным понятиям, также была на выданье. И на меня поглядывал один армянин – с ним пришлось вежливо поговорить. Объяснили спокойно, доходчиво. Он понял.
А где-то готовили жирный плов, жарили баранину, и дух разносился по всей округе. Так хотелось полакомиться! Но к столу были приглашены мужчины. По традиции мужчины и женщины праздновали отдельно. Однако были дни, когда в шатёр приглашались все. На танцы!
За маленьким столом сидели музыканты, перед ними – большой поднос. Выходящий в круг должен был кидать туда деньги, не меньше пятидесяти рублей. Тар, балабан, нагара, кеманча – в наборе этих звуков уже слышится ритм. И вот звучит музыка для женщин, народ требует мою маму, она выходит, и мальчик трёх лет, сидящий от нас неподалёку, комментирует: «Какая толстая белая женщина! Наверное, хорошая жена будет!»
Праздники завершались ночным факельным шествием. Перед домом невесты собиралась толпа, чтобы посмотреть сперва на дары и приданое, уложенные на больших столешницах. Невеста выходила на крыльцо, перед ней появлялось огромное зеркало, и тогда она отводила от лица фату. Заглядевшись на свою красоту, она шла к дому суженого, осыпаемая цветами, семенами, окроплённая вином и кровью жертвенного барана.
Места, овеянные легендами. Здесь проплывал Ноев ковчег, задел вершину Иландага, и она раскололась. Сохранились притчи о том, как пророк Ной работал на местных соляных копях, в горах было его пристанище. И – да, Арарат совсем близко. Двуглавый вулкан тихо спит. Выплывая из тумана, он напоминает огромное морское чудище, подымающееся из вод на поверхность. Недалеко, в ущельях, бьют гейзеры из воды живой и мёртвой, я там была и по сей час чувствую это блаженство. Места, полные моих воспоминаний. Мне захотелось ими поделиться с далёкими и такими близкими людьми, носящими удивительные имена: мои «нарциссы с высот небесных, дарующие милосердный свет», родители благословили своих детей. И отцы отцов. И отцы отцов.
«Аркан “Девятка Жезлов”. Указывает на скрытного человека, остающегося одиноким. Он любит путешествия и умственный труд. Это всесторонне развитая личность, отстаивающая свою точку зрения».
Мальчик с тонкой оливковой кожей, сквозь которую просвечивали жилки на висках, и с огромными чёрным очами горько плакал, когда взрослые говорили, будто у него грязные глазки. И он шёл отмывать их мылом. Трудно сказать, чего ему в детстве хотелось, но родители решили, что эта натура точно сроднится со скрипкой. И он старался оправдать их ожидания. Старался, но не смог. И когда он ушёл из музыкальной школы, его не ругали, но не понимали. Кажется, он остался непонятым на всю свою жизнь – по крайней мере, он так считал. Люди подходили к нему и, уколовшись об иголки его утончённого саркастического ума, делали шаг назад.
Он не выносил нежностей, как маленькая разбойница из «Снежной королевы», и складывал слово «вечность» из идеальных осколков льда. И – да, он был перфекционистом, ко всему относился крайне серьёзно и не мог расслабиться. Такая беда. Истинный интроверт, он не допускал в свой мир ровно никого, в этом смысле у него не было близких. Единственное, что он время от времени позволял другим,– это коснуться клавиш своей души, раскрывая дверцы книжных шкафов. Переплёты, переплёты его мыслей, чувств, критика и ирония, надежды и опасения. Когда он подавал мне книгу, его пальцы слегка дрожали, потому что для него каждый такой момент был особым событием. Это был акт доверия, прямой контакт в электрической цепи отношений и ожидание возможности разговора на одном языке. Кнут Гамсун. Фридрих Дюрренматт. Генрих Бёлль. Вот такие категории. Помнится, он достал однажды с полки какую-то брошюрку и прочитал:
«Писец, изысканный сердцем, терпеливый в суждении, словам которого радуются, когда их слышат, искушённый в иероглифах. Нет ничего, чего бы он не знал. Он первый и в доблести, и в искусстве богини Сешат… Благородный, тонкий умом, посвящённый в знание…» – таким он хотел быть. Писал неплохую прозу и прекрасные стихи. Вот их-то он демонстративно сжёг, когда его покинула муза.
Всю свою жизнь он собирал библиотеку раритетных изданий и, будучи атеистом, опубликовал работу о различных ересях на территории Урала как своё наследие и вклад в науку. Для потомков. Он всегда был заинтересован в новых знаниях, но не умел их передать. Хотел помочь, но не знал как. Получалось неловко, потому что, даже выражая сочувствие, он говорил холодным тоном и призывал к порядку, требовал что-то там прекратить. Как такое возможно? Ну, этому есть своё объяснение.
Он был влюблён в «Неизвестную» Крамского. Репродукция портрета висела на стене в комнате его тёти Анимаисы, и он часто приходил туда, сидел и смотрел не отрываясь. А незнакомка жила далеко, на берегах холодной Невы, и была как две капли воды, как абсолютный двойник, похожа на изображение. Он помнил её бархатный голос, слегка картавую речь, духи с нотками камня…, и он думал… но нет, но нет… Ведь оба они несвободны, у обоих любящие и любимые семьи. Такой парадокс, так бывает. И они смотрели друг на друга, как птицы из разных клеток, не решаясь даже запеть. И все окружающие знали, что происходит, и молчали. Было ли это достойным решением их личной проблемы? Капля за каплей, гулко, падали дни и годы в никуда, образуя сухое русло реки из невыплаканных слёз.
И тогда он построил плот. И каждое лето уходил в путешествие под восторженные возгласы Анимаисы. Замбези, с языком воды, свисающим над пропастью, Ганг, насыщенный пеплом умерших, – это не о вас.
Высокие скалы стоят по берегам Священной реки каньона – такое название она получила на языке коренных жителей этих мест. Она змеится, пересекая Уральский хребет, течение кажется спокойным, и есть много желающих полюбоваться её красотами. Но немногие на это решаются, зная её коварный нрав. На поворотах строптивая красавица кидает судёнышки и лодки об утёсы, затягивает их в омуты, крутится, бьётся о скалы и затихает в долинах.
Своим богатым убранством напоминает пёструю змею – не она ли сестра великого уральского полоза, оставляющего под землёй золотые жилы? Или берега обрамляет брошенное кем-то ожерелье? Не случайно люди называют местные скалы камнями: камень Дождевой, камень Олений… Здесь есть много Синих камней и два Жёлтых, срезы известняка похожи на крылья бабочек и летучих рыб, а края у подводных пещер подобны слоёному тесту. Не зевай, лодочник, не зевай! Не дай своенравной реке унести тебя, следи за течением!
А в прибрежных песках лежат лоснящиеся валуны-слоны, их спины намазаны маслом. Видны, будто кирпичные, крепостные стены, арки и тропы, уводящие далеко наверх, всё ближе и ближе к небу, где парят только хищные птицы и, возможно, дракон, голова которого виднеется у кромки воды. Он пьёт, и вода становится мутной, когда он втягивает речной ил и песок с блёстками платины от цепей, протянутых великаном от берега к берегу.
Много сказов и легенд хранит река, но есть и такие, от которых дрожь пробегает по телу: однажды в расщелине были найдены две мумии, и это уже не сказка. Телашамана и его спутницы были опутаны верёвками, чтобы после смерти их души, входя в мощи через шесть тысяч лет, не смогли путешествовать по земле живых. Им были сделаны богатые подношения, вокруг лежали ритуальные принадлежности, и после того, как останки перевезли для исследования, в пещеру больше никто не входил. Их было двое. Невдалеке – две скалы, столбовидные выступы: Старик и Старуха, а выше по течению ещё два камня-призрака, их всегда окутывает туман. И то ли в страхе перед шаманом, то ли надеясь на его расположение, воины и охотники сотни лет пускали свои стрелы на удачу в большой каменный зев, находящийся поблизости. Тысячи стрел перелетели с одного берега на другой, тысячи наконечников были найдены на дне той пещеры.
И, наконец, пирамида, поросшая разноцветным лишайником, играющая яркими красками в любую погоду, – излюбленное место путешественников в поисках истины. Выбираясь на берег, они ищут ключи, припадают к студёной воде, и, думается, в этот момент им открывается сокровенное. И они начинают разговаривать с ручейками на их языке, обращаются к священной реке каньона, шепчут ей ласковые речи. Ты беги, вода, в русло Камы до самой Волги! Донеси нашу весть всем озёрам, морям и великому океану! Как на Земле, так и на твердыне небесной правит одна любовь!
«Аркан “Девятка Кубков”. Карта чувственной наполненности, удовлетворённости. Говорит об отличном состоянии здоровья и оптимизме. Но, с другой стороны, символизирует некоторую напряжённость и скрытность. Пробуждение дара предчувствия».
Он обхватывал её шейку нежными пальцами, закрывал глаза и закидывал назад голову, когда его колени касались покатых бёдер подруги. И начиналась музыка. «Моя итальянка», – так он её называл, улыбаясь. В конце концов, при всём своём любвеобилии он был верен ей безоговорочно. Только ей одной. Удивительная женщина из рода Руджери была виолончелью. Дома он позволял себе шалости: не просто разговаривал с ней, делился мыслями, вдохновенно занимался любовью, но мог сыграть «Мурку» или «Собачий вальс» под настроение. Даже из кухни – а он любил готовить – музыкант кричал своей возлюбленной: «Нет и нет! Так играть нельзя! Этот отрывок попробуем снова, там легато!» Кажется, виолончель была в восторге от своего мужчины.
Статный красавец-атлет со светлыми вьющимися волосами и повадками чистопородного еврея, он мог сразить кого угодно неиссякаемым чувством юмора и обаянием. К своей профессии относился трепетно: Дворжак, Сен-Санс, Шостакович, но о себе в искусстве отзывался иронически: «Сегодня играем в квартет!» Любил долгие пешие прогулки по набережной Волги и, вот парадокс, был заядлым посетителем рынков и магазинов. Обменивать, покупать и по-хорошему торговаться доставляло ему удовольствие. На базаре он изображал из себя одессита: «Нушо вы мне ложите, шо вы мне ложите!» и, когда лавочник отворачивался в поиске товара получше, он клал в свой мешочек с овощами или фруктами гирьку и ждал, когда тот поставит покупку на чашу весов. Раздавался звук металла. Продавец смущался, заметив недосмотр, и скидывал цену. А в молочном отделе магазина он как-то сказал, глядя на этикетку подсохшего сыра: «Сыр “Хозяйственный”!» – «Что вы себе позволяете! Читать не умеете?» – «Ну что вы! Я пошутил. Свои же люди!» – и так лучезарно улыбнулся, что все присутствующие тут же простили ему маленькую шалость. Знакомые называли его шпаной, но он никогда не ходил развинченной походкой, осанка была идеальна, будто на нём фрачная пара. Даже во сне.
Кроме того, он увлекался нумизматикой, искал и находил запрещённую литературу и, конечно, прослыл диссидентом, хоть и не был им в полной мере. Откуда-то из-под полы доставал Булгакова, Мандельштама, а однажды принёс шикарный альбом Босха – общество было в восхищении от его способности играючи обходить казённые препятствия. И, конечно, он устраивал небольшие литературные вечера для семьи, для друзей, а декламировал он блистательно, в нём было что-то от Андроникова, даже внешне. Я никогда не забуду, как он читал «Собачье сердце» в лицах, – после этого и спектакль известного московского театра, и фильм показались мне пресными.
А во взгляде красавца сквозила грусть. Я видела это, более того, знала, что с ним происходит: он искал глубины. Занятия йогой и бег на длинные дистанции выдавали человека ищущего и сосредоточенного: менялось выражение его лица, чувствовался немой вопрос: «Зачем? Почему всё так?» После медитации он всегда говорил, что хорошо отдохнул, но так ли это? Иногда он медитировал, стоя на голове минут по сорок, и потом казался осунувшимся. Видимо, не находил ответов на свои вопросы, искал – и не находил.
Когда я вспоминаю о нём, вижу перед собой одну его фотографию, где он, молодой, выходит из реки во время ледохода. Этот снимок ужасал меня с детства, тогда я подумала, что Волга его и заберёт. Я даже пыталась заговорить с ним об опасности, но он только усмехался. И однажды, спустя много лет, я увидела сон, где огромная чёрная змея обвила обезьянку, и потом это бездыханное тельце лежало на мокром песке. А через несколько дней раздался звонок: его не стало. Ночью, в жару, он ходил купаться —и вот она, глубина, бездонность… Ноктюрн Дебюсси «Лунный свет». Голос виолончели.
Этот голос слышался мне всегда, когда речь шла о Волге. Говорят, совсем непросто оторваться от клише и рассказать о ней. Но это не так. Река, как личность, имеет свои черты характера, во многом она просто непредсказуема, и каждый видит её по-своему. Мысли о ней и чувства формируются, как в гипнотическом сне. Сначала – большая вода на фоне городского провинциального пейзажа, сталинский ампир в оформлении набережной, ощущение наползающей степи: суховатая почва, раскачивающиеся былинки. А между домами нового района, похожими на куски сахара, – гигантские лопухи в человеческий рост да полынь. И ты идёшь по зарослям кустов и сорняка заповедными тропами вниз и вниз к причалу, где стоят старые ржавые баржи, оживляющие техногенный пейзаж, и пахнет керосином. Здесь река облизывает каменную облицовку берега, колышет бородатые водоросли, подходит близко-близко, и чувствуется, как неумолимо тянет течение эту, казалось бы, неподвижную воду. Змея. Хладнокровная, равнодушная.
И вот она же: острова, нанесённые илом и песком, и озёра, будто глаза, загадочно глядящие из реки. По бокам с обеих сторон трогательные церквушки, пряничные покосившиеся избы, и Волга улыбается песчаными губами побережий и голубеет под солнцем.
Я хорошо помню эту реку. Дело в том, что я не только некоторое время жила на Волге, но и путешествовала по ней на теплоходе. Спать приходилось в трюме, в иллюминатор билась волна, иногда «батискаф» уходил под воду: было время штормов, и приходилось затыкать уши, чтобы не слышать сквозь сон, как духи реки пытались пробить стекло. А вода сворачивалась винтом, гудела, и всё это было похоже на циклы испорченной стиральной машины. Зачем? Какое удовольствие можно получить от такого круиза?Я поняла позже, о чём говорила мне Волга.
И подымались из вод Жигулёвские горы, темнеющие лесами в дождевой дымке, скрипели, вздыхали многоэтажные шлюзы, сбрасывали тонны пенистого пива каскадами, забирали его полными чашами, расплёскивали и удерживали, а люди глядели на небо из гулких и мокрых колодцев-отсеков, пытаясь рассмотреть звёзды при свете дня. А ночью сидели на палубе, завернувшись в пледы, наклонялись над бортиком, чтобы почувствовать головокружение и плеск рассекаемой волны. И мечтали.
Мне запомнился запах озона от частых осенних гроз, из которых каждая казалась последней. Было холодно, и разноцветные шали свисали с деревьев, монетки осиновых листьев мелькали на тёмной воде, они колыхались и растягивались, как нити золотного шитья, а золото лёгкое, хохломское, сусальное. И я не знаю, в какой момент это случилось со мной. Чувство, которое меня охватило, было больше любого из плотских наслаждений. Иронизируя, я призналась однажды, что тогда мной овладел Дух поэзии. Возможно, так и было. С тех пор я писала не переставая, находясь в наркотическом состоянии вдохновения. То есть перерывы на пару дней, конечно, были, но я точно знала, что надо делать, когда такое творится на душе. Мне не хватало писчей бумаги – я брала салфетки, обрывки газет, пока не нашла канцелярский магазин у одной пристани.
И ринулась речь, и роилась, и рождала новые и новые формы, часто неправильные, футуристические, как ей казалось, и – хлебниковские, конечно. Вот отчего поднимались волны и бились в окно каюты. «Ты будешь писать, ты дашь себе волю!» – это река предрекла, реченька-речь.
О мой астраханский, как сахар Сахары,
меч Волги, впадающий в ночь!
Заборы, засовы, оковы, заставы
не могут глагол превозмочь!
В предсердие мысли, в развилки желаний
бежит быстроходная речь,
осанна поэтам в безумии маний,
молитва, и шёпот, и сечь.
И сеет сквозь щели, и веет веками
сипяще-искрящийся слог,
и глас, разливанный волнами, снегами,
как суть и как небо высок!
«Ох, как пафосно! А ошибок сколько!» – сказала бы я сейчас, но тогда это не имело ровно никакого значения. Я писала взахлёб, а река успокаивалась, стихала, входила в дельту и становилась богиней Млечного Пути, которую Клавдий Птолемей называл Ра. А там ещё малахитовые разводы от цветения водорослей, заводи с кувшинками и царственный розовый лотос. И не важно, что в это время года он не цвёл, не было и мёда, мне не нужен был афродизиак, а лотос я видела своими глазами: он поднимался над волной моего воображения всё выше и выше.
«Аркан “Семёрка Мечей”. Выпадает людям смелым и неординарным, не опускающим руки, не повинующимся обстоятельствам.Указывает на выход из зоны комфорта и кардинальные перемены. Увлечённость духовными или религиозными учениями. Быстрая трансформация и поддержка окружения».
Уютно устроившись на диване, она вязала; спицы покачивались, останавливались и опять частили, крутили пируэты, ставили невидимые точки в пространстве, опять взлетали… Происходило особое действо, от которого невозможно было оторвать глаз. Так вяжут музыканты, погружённые в пучину партитуры. Отрешённость. Мягкая улыбка Моны Лизы. Вдохновенная сосредоточенность и бесстрашие перед лицом стихии. Всё это едва угадывалось в её чертах и магнетически притягивало, как грёзы наяву.
В манере общаться, да и во всей её внешности, было что-то от Барбры Стрейзанд: лукавство глаз, мягкость и немыслимая красота, берущая своё начало из глубинной содержательности артистической натуры.
Она могла руководить симфоническим оркестром, но отдавала предпочтение живым инструментам – человеческим голосам. «Сегодня в филармонии будет “Мессия” Генделя», – эта мысль тянула её к преодолению любой усталости, лишь бы присутствовать там, при восхождении к вершинам духа. Действительность была подчинена алчному самообогащению, катарсису, поиску всё новых и новых вкусовых, тактильных, зрительных ощущений в музыке и не только. Переходя от картин и философии Рерихов к прозрачным ноткам Мандельштама, она могла поверить в любое божество, если имя ему – вдохновение.
Любопытствующие окружали её повсюду, следовали за ней. Она могла увлечь и новинками в литературе, и запрещёнными книгами. Собирались, музицировали, декламировали Хлебникова, и вдруг, все вместе, шли на премьеру фильма Тарковского или начинали заниматься йогой, медитативным бегом, уходили в горы. И в этом своём влиянии на людей она всегда оставалась дирижёром. Сознательно и бессознательно. А на репетициях творилось священнодействие, и потом, после, хористы долго не расходились, сидели и тихо переговаривались. И длилось счастье, меняющее их жизнь.
И длилось счастье… да? Только близкие знали, что путь её был усыпан не столько розами, сколько шипами от роз. А когда случилось непоправимое и она думала, как бы не умереть, это заметили все. Она уходила в никуда, в аскезу, от всего отказавшись, одна. Совсем одна. Но люди, которых она любила, подняли её высоко-высоко и несли. И не дали упасть.
Она осознала себя живой на берегах понта Эвксинского в Тавриде. Взяла вязанье в руки и погрузилась в музыку солёного от слёз моря:
«Волны разбиваются вдребезги о грудь осенних волнорезов, смывают налипшие листья чинара. С отходом вала чувствуется, будто море втягивает в себя воздух. Дышит. Перебирает гальку. Происходящее здесь нельзя назвать шумом. Это – единство организованного звука, плывущего и поражающего своей немолчностью. Его можно попробовать перекричать, прервать своим неестественным, режущим слух голосом, но лучше искать гармонии жестов на фоне бушующих волн. Возникает иллюзия греческого театра, где волна, как тога.
Даже в мыслях сейчас нельзя заплыть далеко: сознание захлёбывается, и круглая воронка вала моментально уносит в параллельное пространство, стоит только отдаться этой мысли и откинуть голову назад. Волосы расплетаются под полосатой расчёской волны, взгляд зеленеет, руки расправляются в пене крыльев. Полёт в неизвестность, пропорциональный силе кипения и швыряния ледяной воды навстречу берегу, навстречу небу; вопреки небу и берегу, им назло, с ревностью и жадностью распалённой пучины, изорвав всё в клочья, превратив в лохмотья гладкую материю, доведя её до состояния колючей проволоки, арматуры, жёваных кусков жести. И – ещё залп, и ещё.
Иногда кажется, будто волна хочет ограбить берег, занося свою могучую лапу, руку, впиваясь в песок пальцами, утаскивая за собой всё. Пляж пустеет. Пляж превращается в месиво. Меняет очертания. Но земля не сдаётся, земля незыблема, и только на время позволит взять над собой верх. И, когда придёт срок, она ответит морю всей гаммой своих чувств, бесчисленными, неувядающими аккордами красок, запахов, звуков. И море уймётся, утихнет и ляжет у её ног. И просветлеет».
«Аркан “Королева Пентаклей”. Указывает на женщину, достойную восхищения. Натура открытая и общительная. Однако у неё может отсутствовать чувство меры, есть желание наслаждений, что может привести к разочарованию».
Мы подъезжали к станции А., и мне показали дом из окна электрички. Он был тёмно-зелёного цвета, с двумя большими верандами. От железнодорожного полотна его отделяли пустошка и маленький лужок. Забор, конечно. За забором – яблоневые деревья. Дом ещё издали казался мне неприветливым и угрюмым. Но, боже мой, сколько с ним связано парадоксальных воспоминаний!
Хозяйка была вдохновенна и говорлива, тащила с собой хозяйственные сумки, полные снеди, купленной чуть ли не оптом, по дороге болтала о дирижёре Т., в которого была платонически влюблена. И даже, помнится, делала операции, чтобы казаться моложе. А было ей тогда уже далеко за пятьдесят. Вторая тема, к которой она постоянно возвращалась, – это посещавшие её инопланетяне.
– И вот, я гляжу из окна, а Саша маленький стоит под той яблоней и трясёт её. Я кричу ему: «Саша, перестань!», а он продолжает, и тут я вижу, что прямо над яблоней, на высоте нескольких метров висит НЛО! Ой, как мне страшно стало за ребёнка! – рассказывала она, легко топая по узкой тропинке и временами оборачиваясь к нам.
Тропинка вела мимо забора к калитке, и мы оказывались на территории совершенно запущенного огорода и сада. Но тем привлекательнее он был. В сарайчике слева жили дачники —улыбчивая, хитрая семейка себе на уме, – а вот за поворотом справа, прямо у входа в дом званых и незваных гостей поджидал сюрприз: откуда-то из-под ступенек выскакивал лохматый, как бы в дополнительную шкуру одетый пёс со страшным волчьим оскалом.
– Проходите, проходите! Он не укусит, – говорила хозяйка уверенно, одновременно загораживая собой проволочную сетку, которую пёс норовил пробить.
Из зева двери несло дачной сыростью, кошками, тряпками, что ли, в общем – несло. Видок тамбура и кухни не оставлял сомнений: здесь живёт Баба Яга. Пол и утварь немыты очень давно, всё завалено, заставлено: где сахар, там и нитки; ведро с затёками на боках уже просто никакого цвета. Стол? Пожалуй, стол. Ну и так далее. А в углу огро-омная бутыль, и в ней что-то булькало.
– А это у меня домашнее вино!
– Замечательно.
– Пройдёмте в комнаты! Вот здесь моя спальня.
Заглянув, я увидела старого образца кровать с железными витыми спинками, уже слегка проржавевшими. Нагромождения на ней напоминали нерасправленную перину. Но это было что-то другое, менее постельное. Впрочем, неважно.
–А вот и зал! – с гордостью провозгласила она. Помпезное словечко из провинции. Залом оказалась комната метров двадцать квадратных. Однако гордость хозяйки имела свои основания: мебель, которую я увидела, делал своими руками её отец.
Диван тёмной кожи с высокой спинкой и шкафчиком наверху: квадратные окошечки из хрустального стекла, дубовая полированная основа, подлокотники и панели. Ручная резьба: цветы, напоминающие тюльпаны или лотосы. Не ампир, конечно, и даже не модерн, но впечатляюще. Кожа дивана в одном месте треснула и просела —кожа, которую хочется гладить тыльной стороной всей руки, ползать по ней, скользить, откидывая голову. А вот сидеть на диване не очень было удобно —покато.
В углу зала стояла невысокая горка для ценной посуды, графинов, напитков. Она была полна какими-то разными предметами. Там можно было найти жестяную коробку из-под чая, мыльницу с пуговицами, булавками и пажиками, фаянсовый кувшинчик без ручки, пару дешёвых (а теперь – антикварных) расписных статуэток, старые открытки, залежалые обрывки газет… и прочее, и прочее… И всё это было богатством, потому что сама по себе горка, хоть и маленькая, чем-то отдалённо напоминала часть древнего индуистского храма: всё какое-то вытянуто-пузатое, в цветах и листьях, и одновременно готическое. А посему любое содержимое этого реликвария становилось реликвией. В комнате было что-то ещё. Вероятно, стол, стулья, комнатные растения, выцветшие дачные шторки, ковёр, коричневый от грязи, вездесущие кошки, Маркизы и Муськи, но это – смутно.
Мы поспешили на веранду в надежде на близость яблонь и сферическое ощущение, которое кружит голову: да, веранда была отстроена полукругом. И хотелось в ней кружиться, и думать о своём, и дышать на стекло. Только окна были в ней заколочены, так как плохо держались в проёмах от старости. Не запоёшь, не полетишь. Или всё-таки запоёшь, но не так громко. А хозяйка, обведя очами свои хоромы и уперев руки под бока, иногда пела густым мяукающим сопрано. Лиза, Шарлотта, Манон – она была звезда, которая погасла, звезда, которую затоптали.
Голос её на низкой веранде звучал глуховато, и я смотрела на вздымавшееся декольте, глаза, вылезающие из орбит, и ярко накрашенный рот. В остальном же внешность примадонны оставляла желать… хоть чего-нибудь: когда-то причёсанные волосы были перехвачены чёрной аптечной резинкой; кримпленовый костюм (она любила синие и бордовые тона) в затяжках и пятнах; на ногах истоптанные босоножки. Уже серые. И в довершение —изуродованные полиартритом руки и ноги. Я бы даже сказала, комки рук и ног. А глаза? Огромные серые глаза сияли будущим, сияли твёрдой уверенностью в том, что завтра будет лучше, чем вчера. Это – талант, это – благословение и милость Господня.
– Когда мне было пятнадцать лет, Елена сказала, что, несмотря на все трудности, я этот дом продам успешно.
Елена была гадалка, которая рассказывала ей шаг за шагом, год за годом всю её жизнь. Каждый раз, когда что-то происходило, она поминала Елену. Надо заметить, что дома этого ещё не было, когда Елена сообщила о его продаже. Но с хозяйкой никто не спорил, не пытался докопаться до истины или, не дай бог, не выводил хозяйку на чистую воду, доказывая ей, что Елены никогда не существовало.
– А Елена как раз и говорила мне…
И все вежливо улыбались.
Да-а… Однако надо было устраиваться на ночлег. Вернулись в тамбур, чтобы пройти на второй этаж. Там была очень крутая и довольно высокая лестница, подымавшаяся мимо запылённого окошка. И – о, ужас! – в углу над окном висел на своей паутине крупный паук-крестовик.
– А ну и что?! У меня их тут полно! Ну, если тебе не нравится, возьмёшь веник да и выметешь их всех отсюда.
Эта дача навеки отучила меня бояться пауков. Я прошла через страх. Десятками я выкидывала их из окна. Они были везде, везде! И самку с гнездом, где были сотни паучат, я выбросила тоже, стараясь никого не раздавить, —говорят, плохая примета.
Верхнее помещение также оказалось странным. Хозяйка открыла белые двери. Дощатые стены, стекловата. Опять дверь. Две двери по бокам. Ещё дверь. Длинный коридор. И последняя дверь на верхнюю веранду. А-а! По бокам две спаленки. Здесь нам предстояло заночевать. Разобравшись с пауками и застелив постель, стали ждать ужина.
– Сейчас-сейчас, – говорила хозяйка, не допуская меня до приготовления пищи.
У ведьмы на кухне, как водится, были котлы и огромные сковородки. И она, косматая, что-то рубила, вмешивала, доливала, и всё это с наслаждением и быстро, в предвкушении позднего пиршества. Обедали, помнится, ещё дома, в два часа дня, а тут уже одиннадцать вечера!
Наконец на верхнюю веранду понесли: тазик с летним салатом; латку-гусятницу с тушёной бараниной, томатом, фасолью, чесноком и луком; большую кастрюлю с отварной картошкой, только что выкопанной на огороде. В кипящую картошку она всегда добавляла кроме соли лук, укроп и кусочек сливочного масла.
– А-бал-деть!
Несли приличный графинчик с густым домашним вином. Боже! Я всё простила, даже пауков! И от хозяйки веяло праздником, и вся эта неухоженность, неубранность куда-то испарялась, всё менялось в вечернем свете и наступало время сказок.
Ела она жадно и смачно, уставившись в никуда, по-певчески забирая воздух ноздрями. Слегка притрагивалась к вину. Зато уж я пила, как ласточки с Ян-Цзы, ибо ничего лучше этого вина я никогда не отведывала. Разве что чёрный токай однажды в Литве.
Итак, сперва она ела с передышками и помногу, а потом начинала врать. Заслушаешься! Особенно интересно было гадать на картах, когда все знали, что в сказанном нет ни слова правды, ни намёка, и сверхзадачей было поверить хоть во что-то, чтобы поддержать эту интересную игру.
– Вот, смотри: тут у тебя два короля и семёрка пик. К слезам.
– К чьим слезам?
– К чьим, к чьим! Ну откуда я знаю, к чьим?! Наверно, королей. О! А здесь удача упала! Смотри: твоя бубновая девятка, десятка и туз! Думаю, всё будет хорошо. Ты задумала что-нибудь?
И так мы продолжали, пока ей не надоедало заниматься чужими проблемами. Потом взгляд её начинал блуждать где-то в туманно-огородной дали, и она вещала:
– Нет. Надо всё-таки сшить себе это платье к премьере. Цвет электрик. С серебряной блёсткой. Он как увидит – ахнет!.. Волосы завтра покрашу… Он в прошлый раз всё время на мою ложу смотрел… А может, ему цветы купить и преподнести? … Мне не нравится Шевченко, она грубая. И что он в ней нашёл? Голос ситцевый…
Поток сознания. Любовь, любовь… А потом опять появлялась Елена, которая сказала, что он бросит свою жену; проплывали вдали армады летающих тарелок с зелёными человечками, и так оно всё кружилось и пело часов до трёх ночи, ибо никто не хотел спать, а все только ходили за хозяйкой и, пьяненькие, почти всерьёз её слушали.
Спали на влажных простынях, и всем, кажется, мерещились пауки. Или я ошибаюсь? Или мы заснули сладко, глубоким, детским сном, который проводит раздел между далёким «вчера» и радостным утром, когда босиком спускаешься по влажным от росы ступенькам в тихий сад, к умывальнику? Хорошо бы. Только не было там умывальника в тихом саду, не было в чистом тазу серебристой воды. Не было и хрустящего белизной полотенца. На кухне кое-как умылись. А хозяйка спала за полдень, и мы в это время бродили, срывали созревшие яблоки, пили чай с мёдом и маялись бездельем.
Вернувшись из далёких сонных странствий… нет… с трудом понимая, где находится, хозяйка поднялась с постели:
– Сейчас будем завтракать!
Но завтрак не настал ни в два, ни в три часа дня. Она полезла на крышу, стала кричать сыну что-то про черепицу, потом ей вздумалось остричь сухие ветки у яблонь, потом… она устала.
Хорошо, что я ушла на это время гулять. Парк —а он существовал —тянул меня. Роскошный, забытый туристами парк екатерининских времён. Произведение садово-парковой архитектуры, английский стиль. Иль нет? Тропинки, выложенные когда-то мелкой галькой, поросли муравой. Непонятные тропинки —вроде бы не водят кругами, а возвращаешься. На то же место? Туда? Не туда? Кружение, шорохи, вспорхнувшие птицы, редкие заблудившиеся посетители… Когда я там бывала, я погружалась в свои грёзы и не помнила, откуда и куда иду.
Вернувшись к четырём, я подоспела к столу. Завтрак был в самом разгаре: вчерашний салат, картошка, мясо. И шутливо-обезумевший крик хозяйки:
– Молока хочу! Хочу молока!!!
Бегом к холодильнику. Молоко наливалось в пол-литровую чашку и медленно заглатывалось. Ещё. Напилась. Потом она переводила дух и хохотала:
– У меня такое бывает: вот хочу молока – и всё! И пока не напьюсь – не успокоюсь.
И тут она начинала петь, ибо в этом была потребность её организма. Она поднималась со стула, поводила левой рукой, пробуя кульминационные верхние ноты. Затем исполняла отрывок из арии. Мяу!
– Ой, извините.
И всё равно нам нравилось, потому что в этом были настоящая жизнь и настоящее добро, которым она старалась одарить нас всех, сама не замечая этого.
Возвращаясь по вечерней траве на перрон, хотели ещё собрать луговых цветов, но уже не успевали: скорей к электричке.
– Вот здесь его и сбило поездом… Моего отца… А на том поле до сих пор следы от ножек летающей тарелки! Даже журналисты ко мне приходили! – успевала сообщить нам она, когда мы садились в вагон.– Приезжайте, приезжайте ещё! Приезжайте хоть на всё лето!
Мы приехали… И не приехали… Это всё равно. Но иногда мне кажется, что я никуда оттуда и не уезжала.
«Аркан “Тройка Пентаклей”. Карта эволюции. Прогресс происходит медленно, но верно. Карта приложения усилий для реализации задуманного. Аркан указывает на человека, стремящегося к высокому порядку и гармонии».
Объёмы университетских коридоров исчисляются кубометрами адреналина, даже если они пусты. А уж когда по стенам лепятся абитуриенты – avecaesar, morituritesalutant! – и стены становятся липкими, и потолок похож на пресс, медленно на тебя опускающийся, и есть два выхода из этой ситуации, но большинство лезет в мясорубку. Идут вступительные экзамены.
В обычной аудитории открыто окно, и где-то там есть жизнь: чирикают воробьи, воркуют голуби, а за столом сидят Великие иерофанты, и ты смотришь на них с детским доверием жертвы: ведь не больно будет? Не больно?
И ей было не больно. Весьма милостиво и в то же время ехидно она глядела на входящих в зал судилища. Вертела мелкий локон у виска своими отточенными ногтями. Было ясно: она решает всё. И когда она сказала, что в этот раз, наверно, ничего не получится и надо годик ещё позаниматься, хотелось верить, что в следующий раз как-нибудь без неё обойдётся. Но не обошлось, и, будучи уже студентами, мы с трепетом ждали её появления.
Сказки братьев Гримм. Она предложила анализ текста с намёком на философские составляющие. Коннотаты, денотаты. Не слышали? К Пиотровскому! И мы поняли, что попали. Кстати, и последний глагол «попали» вполне оправдан и даже подлежит рассмотрению с точки зрения лингвистики и её любимой стилистики.
Писать надо быстро, писать надо успевать. По её мнению, не успевали все, кроме тех, кто бежал с флажком впереди паровоза. Никто не искал с ней встреч, но она настаивала на пересдаче, и, если сессия заканчивалась, можно было прийти к ней домой. А жила она у Юсуповского дворца, где убили Распутина. Убили! Что нас ждёт! В комнату она не впускала. Стол ставила прямо у двери в коридор, видимо, жалея паркетные полы —серые, ворсистые, похожие на бархат. По ним когда-то прошла циклёвка, да так всё и осталось. Говорили, будто она выбирает лак для пола годами, а потом циклюет и циклюет опять. В звенящей тишине, глядя на собеседника ледяными ромашками глаз, она выносила приговор смеющимся голосом. Чистый инфернарий!
Мы не могли понять, почему на кафедре к ней так тепло относились. Объятия, поцелуи. Было заметно, как там всё расцветало, когда она входила. Выше доцента она не поднялась —ей было некогда заниматься наукой, когда вокруг столько птенцов. И каждого из нас она линчевала индивидуально. И вдруг: «Вам надо писать стихи. Не брались? Займитесь. И художественным переводом». Как она это видела? Через промокашку? Современному читателю она разъяснила бы, что такое «промокашка», какие у неё свойства и как это слово применить в переносном значении. Сама промокашкой она не была. Посматривая на свой огромный янтарный перстень, она становилась спокойнее и мягче, и, видимо, думала о себе, что искрится. Возможно, так оно и было… То есть наверняка. Но некоторые студенты принимали валерьянку даже перед парой. Такой был страх.
С этим ли грузом она поднималась по ступенькам лестницы всё тяжелее и тяжелее, ища опоры и всё же продолжая улыбаться? Несколько лет она шла через боль, никому не признаваясь, что с ней происходит. И стены липкие, и потолок похож на медленно опускающийся пресс, и есть только один выход. Только один!.. Простите нас, дорогая. Мы и не знали, как будет пусто без вас.
«Аркан “Маг”. Символ решительности и воли. Указывает на способность контролировать ситуацию. Яркая индивидуальность, стремящаяся к духовному развитию, часто обладает осознанностью, доступной немногим».
Мужик от сохи с фиолетовыми глазами и с чýдным отчеством «Осич» был слегка косноязычен: ему трудно было выразить человеческим языком, что и как он видел. Даже если бы выучил арабский. Кряжистый и плотный, в белом хрустящем халате, Осич заставлял кряхтеть и хрустеть остальных. Тех, кто ложился на его массажный стол. Привычным движением оглаживал снежные волосы и начинал молотить пациента почём зря своими раздутыми ладошками. Поза плуга, поза рыбы, савасана и многое ещё, доступное избранным, было в ходу. К нему стремились попасть, потому что, по мнению одних пациентов, он был большой фантазёр, а по мнению других – мануал от бога. А работал Осич при балете Мариинского театра.
«Во-от. Посмотрим у Насти спинку. Крылышки лебединые. А что у нас тут? Крепатура? Летать хочешь? Тогда вставай на колени… Летать хочешь – вставай на колени… а руки вот так держи, – и, нажимая на больную точку, кричал: – Всё! Полетела!». А Настя – в слёзы. «Обидел я Настеньку, обидел. Ну ложись, сейчас море будет, поплывёшь». После сеанса заплаканная лебёдушка уходила совершенно счастливой. А у двери толпились зайчики, кузнечики, ильимуромцы и разные принцессы.
Он жил у Пискарёвки. Трёхкомнатная квартира представляла собой муравейник, кишащий ротозеями-тусовщиками и людьми, серьёзно интересующимися его ремеслом. Ему о многом хотелось поговорить, и, чтобы выразить себя, он привлекал к этому шаманов, прохиндеев, ясновидящих, преданных Кришне и божьих людей. Во время сеанса Осич всякий раз спрашивал наблюдателей: «Что вы видите?», потому как сам не мог объяснить ни свечение ауры, ни состояние левитации спокойно лежащего на кушетке пациента. А уж зеваки живописали! И полёты в стратосферу, и погружение в пучины океана, и потоки информации о прошлых жизнях с отягощённой кармой. Было интересно присутствовать при чуде, которого не видно. Жена ходила чернее тучи, потому что людскому потоку не было конца. Её успокаивало только одно: он брал за массаж деньги, но возмущало, что он сам никогда не назначал цену за лечение. Денег хватало. Не хватало покоя в семье. За ним волочился хвост из неудовлетворённых жизнью женщин, которые утверждали, что «Осич владеет энергиями на тонком плане», они его боготворили, и он их не отгонял, но и никогда не пользовался сомнительными правами, помня о всевозможных последствиях.
Осичу легко давалась работа со стрессами и неврозами, он гипнотизировал людей своими безапелляционными утверждениями, выбрасывал фразы жёстко, командным тоном: «Я за десять сеансов это возьму. Денег нет? Пять копеек на стол! Всё! Расплатился». Однако говорил он всегда без капли злобы, и дискретность речи, кажется, даже помогала ему. Ему верили.
Нередко бывали случаи, когда он будто заглядывал в чужую жизнь, вытаскивая оттуда какую-то деталь, о которой не имел никакого понятия: «Что, приболел? Не надо было прогонять кота! Какого кота? Откуда я знаю, какого кота!» И тогда пациент вспоминал, что пару дней назад действительно выгонял кота из кухни за провинность, и наблюдатели перешёптывались: «Да, экстрасенс! Видите, он даже про кота знает!»
Приходили к нему и очень больные люди. Их было много, и они действительно поправлялись то ли после массажей, то ли опираясь на его убеждённость. Один из них приехал попрощаться с друзьями, поскольку жить ему оставалось недолго, и случайно узнал об Осиче. После сеансов ремиссия длилась много лет, пока целитель нас не покинул.
«Аркан “Верховная Жрица”. Символизирует врата святилища Гекаты, покровительницы магии. Стремление к знаниям, интуиция, способность раскрывать тайны. Карта может указывать на сверхъестественные способности».
«Много на себя берёшь», – сказал один знакомый Вере, узнав, что она считывает информацию о прошлом. Иначе говоря, видит инкарнации. Он решил её проверить: «А не могла бы ты определить, каким именно Фридрихом был один мой сотрудник? Он собирает портреты этого немца, материалы о нём». И Вера ответила: «Дай мне три недели». Через три недели, просматривая журнал, она увидела статью о кайзере Фридрихе-Вильгельме. И всё подтвердилось. Многие интересовались: как это случилось, откуда она точно знала ответ? Легко. Вера почувствовала явственный толчок, будто на американских горках.
Она впервые услышала о возможности видеть прошлое от своего любимого Осича, с которым провела вместе много лет как ученица и ассистентка. Ну и бабушка Капа приложила ручку: её рассказы из истории были временами такими атмосферными, объёмными – заслушаешься! И Вера начала фантазировать. Часто перед сном лежала с открытыми глазами и грезила, грезила наяву. Раскрывались картины прошлого, в которых она видела себя и других людей, но других отчётливей, чем себя. И долго не знала, правда это, полуправда или просто выдумка:
«В местечке С. под Парижем есть старая церковь, там голубые и жёлтые стёклышки окон отбрасывают небесные блики на каменный пол, а в алькове стоит статуя Пресвятой Девы с тяжёлым серебряным ключом. Я, раб Божий отец Огюст, всю жизнь трудился в этом храме во славу Господа. Видел я всякое: и затравленных собаками ведьминых детей, которых не позволили мне отпевать, – так и бродят души бедняжек по белому свету, – и пышную свадьбу сына нашего господина, и спешные родины его молодой жены – только деньги и положение спасли её от судилища. И даже приезд советника короля, который на самом-то деле оказался не слишком приятным. Если бы мы знали, чем это кончится!
Слухи ползли по нашей округе с момента пожара, случившегося в деревне, когда странным образом сгорели только дом и все дворовые постройки полоумного Дидье. И вот что открылось. С ночи люди видели, как вокруг его богатой усадьбы ходил человек, не желающий быть узнанным, и посыпал вокруг забора песком. Он был укутан в чёрный плащ с капюшоном и шёл медленно, будто сеятель по полю, оставляя за собой белый след. Некоторые думали даже, что это привидение. Но к утру всё загорелось. Огонь скрежетал и выл. Дидье с женой насилу вытащили через окно маленького сына и эту чёртову собаку, которая, кажется, и является причиной наших несчастий.
После пожара мать с ребёнком куда-то исчезли. Остался на пепелище один Дидье, плакал, размазывая по щекам сажу, а его остроносый чёрный пёс чихал от гари. И, когда угли остыли, собака стала скулить. Сколько Дидье ни гонял её, она возвращалась на место возле бывшей печи и скребла когтями каменную кладку пола. «Дьявол метит место!» – перешёптывались селяне. Во всяком случае, там что-то есть. Что же? Никто не знал и не рискнул совать свой нос в чужие дела. Тем паче хозяин был очень силён, хоть и повреждён умом.
Но ждать разгадки пришлось недолго. Через пару дней к вечеру пошёл страшный проливной дождь, дороги размыло. В эту-то непогоду и приехали на пепелище всадники, пять или шесть —впотьмах я не смог разобрать, сколько их было. А надо сказать, что домик мой стоял возле самой дороги, но я не увидел и не услышал бы ничего из-за ливня, если бы лошадь не поскользнулась на глинистом спуске к реке и один из всадников не попал под неё. Он не то чтобы закричал, но застонал от боли. Я высунулся в окно: не нужна ли какая помощь? Но в ответ услышал: «Спи, спи, старик». Голос хозяина? Нашего господина?Не знаю. И тогда я открыл Псалтырь наугад и стал читать: «Боже мой, внемли мне! Для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой! Я вопию днем, и Ты не внемлешь мне. Ночью – и нет мне успокоения…». Господь подал знак, но на душе стало тяжело.
А назавтра люди рассказывали совершенно невероятные вещи, каждый по-своему. Будто бы сначала появился этот пёс и стал облаивать незнакомцев. Они живописали собаку самым устрашающим образом: глаза красные, пена изо рта. И как только впотьмах разглядели? Откуда-то выскочил Дидье и внятно, без обычных ужимок полоумного, начал что-то объяснять приехавшим. Они заторопились к месту, где раньше стоял его дом, и начали толкать печь, упираясь руками в разных местах, факел долго не разгорался. Кто-то слышал, будто они молились: «Господи, не удаляйся от меня, сила моя, поспеши на помощь мне, избавь от меча душу мою и от псов одинокую мою…». Тот же псалом? Как такое возможно?! Потом всадники исчезли под землёй. Полдеревни видело! Они рассчитывали на дождь и темноту, никто не думал, что брешущая собака привлечёт к ним внимание.
Из подземелья вынесли ящик, больше похожий на гроб, только слишком большой и, конечно, тяжёлый. Никто из деревенских не высунулся на улицу, все тихо сидели по домам: боялись, что будут убиты. И правильно делали. Говорят, что ящик этот понесли по дороге в сторону леса. Дидье повёл лошадей. Больше его никто и никогда не видел. А собака осталась.
Утром уже никому не было покоя: бегали по соседям, рассказывали друг другу, кто что рассмотрел. Уж лучше бы молчали! Тем более в наше время, когда любопытство никого ещё не доводило до добра. Могли заявиться братья-францисканцы в своих потрёпанных коричневых робах и, глядя заискивающими глазами, начать допытываться, что у нас не так да кто провинился. А я, простой пресвитер, ничем не мог помочь своим прихожанам: не велено было прислушиваться против воли церкви к их жалобам, ибо«возложивший руку на плуг и озирающийся назад неблагонадежен для Царствия Божьего».
Но людей не остановишь. Одни говорили, что под капюшонами тех всадников они заметили рога и Дидье связался с дьяволом, другие – будто видели голубоватый свет из гроба, где наверняка были мощи святого, третьи – что слышали в ящике бряцание монет. Да уж, чего только не придумают люди для собственной забавы! И доигрались.
Следующей ночью пошли мальчишки толкать печь и приманивать собаку: может, опять она начнёт царапать пол в нужном месте. Не стала. И ход подземный не показался, не сдвинули печь. Дураки люди! Надо было искать отверстия в каменной кладке! Хотя, может, и лучше, что они ничего не нашли. Одним словом, эта история нам сначала казалась интересной и таинственной, но через пару месяцев все успокоились.
В воздухе повисло ожидание. Именно так я могу назвать эту глубокую осеннюю отрешённость. Обычные драки в деревне прекратились, все стали почему-то приветливы, чаще захаживали в церковь. А я всё стоял на коленях у распятия и думал: всему своё время, и время каждой вещи под небом. Время разбрасывать камни и время их собирать.
И вот, среди этого покоя пришла неожиданная весть: сам советник Мариньи едет навестить нашего преславного хозяина, имя которого я теперь уже боюсь вслух называть, ибо оно стало запретным. Надо сказать, что герцога мы все любили, был он лучше многих других, не причинял зла и разорения преданным ему людям. Помнится, как уезжал он на защиту гроба Христова, на войну с еретиками неверующими, не признающими Бога, с ним и рыцари, и пришлые люди, незнакомые, пешие, конные, да несколько обозов с оружием, вином и провизией. Так никто до него не поступал, только наш господин не скупился: перепало крестоносцам от барских щедрот. И зашёл тогда герцог с монахами поклониться нашей Пречистой Деве Марии, да опрокинул на себя потир с Христовой кровью – белый рукав окрасился алым. И сказал он тогда тамплиерам: «Вот священный знак. Я ждал его, я готов».
Вернулся он с богатыми и диковинными дарами, многое раздал своим верным слугам. Себе же оставил фолианты в кожаных тиснёных переплётах, несколько из них с позолоченными корешками, но ходили слухи, что книги были написаны на непонятном языке. Да возможно ли такое? Ведь церкви моей в поддержание привёз он всякого добра, особенно же понравилась мне штука ярко-красного тонкого шёлка —я из неё сделал приалтарные завесы для Пресвятой Девы и дал расшить их монашкам.
А после похода крестоносцев прибыл гонец от герцога с письмом для меня, отца Огюста. Сказано было там, что-де церковка моя отмечена Богом и епископ велел рыцарям здесь молиться. Какая честь! Слыханное ли дело в нашей глуши? Я был счастлив несказанно! Приехал с ними и сам господин де Моле. Я на колени упал, будто солнце меня осияло! Монахи в рыцарском облачении, с красными крестами на белых плащах! Ох, простите меня, грешника: ведь они теперь числятся в еретиках великих и кипят в аду, а имена их упоминать не следует. Однако тогда я был рад и верил им, да и сейчас не понял, почему их казнили.
Однажды, в дальнем углу церкви, в правом приделе, увидел я, как отодвинули рыцари каменную плиту. Пахнуло сыростью. Когда они спускались вниз, я почувствовал по гулкому звуку шагов, по эху голосов, что там есть длинный ход, ведущий в большую пещеру. А я и не знал об этом. Стоял и смотрел, как играет отсвет огня на мокром обтёсанном камне и текут по нему слёзы. Но вот огонёк исчез, и речь монахов вдалеке стала похожа на скрежет, свист, глубокое уханье филинов, шипение змей. Я вглядывался во тьму пропасти. «И пролился, как вода, все кости мои рассыпались, сердце моё сделалось как воск, сила моя иссохла, как черепок, язык мой прильнул к гортани моей, и Господь свёл меня к персти смертной». Хорошо, что рыцари там пробыли недолго, вернулись и сказали мне, чтобы я не пугался: хотят они положить туда свои мечи, посвящённые Богу. С тех самых пор до пресловутого пожара наезжали тамплиеры довольно часто. Да, и совсем позабыл я! Ведь полоумный Дидье ездил с ними в крестовый поход, только был он тогда нормален. И, говорят, очень в боях отличился. И велел ему наш герцог отстроить новый, хороший дом. Вот тогда всё это и случилось, до пожара…
Так вот, пришла весть о приезде советника Мариньи, и было в тот день неожиданно холодно. Все кому не лень оделись потеплее и поторопились в сторону замка. И стали ждать его там. Я очень расстроился, ибо в ту пору болел, – не хотелось мне пропускать такого события. Каково же было моё удивление, когда увидел я нескольких богато одетых всадников в сопровождении охраны, галопом скакавших к нашей деревне !Они спешились около церкви. Я, хоть и лежал в горячке, как есть выскочил на улицу, побежал за ними. В дверях церкви меня остановили: «Ты священник? Тогда проходи». Только тут я понял: они взломали замок. Лицом к алтарю стоял, подбоченясь, невысокий человек. Он обернулся и посмотрел презрительно. Бедный нормандский рыцарь, как его звали в шутку, щеголял в парчовом пурпуэне и бархатном малиновом жакете с откидными рукавами. Он хотел быть красивым, как король, но имел неприятную привычку цыкать зубом и щуриться, будто это придавало его лицу благородства. Это был Мариньи, я узнал его, поклонился и тут заметил, что он вертит в руках серебряный ключ нашей мадонны, а солдаты обходят церковные приделы, лезут за алтарь, шаркают ногами и стучат по полу рукоятками мечей. Меня спросили: часто ли сюда приезжают монахи из Тампля? Я сказал, как есть. «А где здесь подземный ход?»Не знаю. Нет никакого хода. Советник прищурился, цыкнул зубом и улыбнулся какой-то нехорошей улыбкой. Мне стало не по себе. Они вышли, и церковная дверь всё прыгала и хлопала от ветра, и алые занавески кутали фигурку Девы Марии.
Дальше я не люблю вспоминать. Герцога и герцогиню, сына и невестку увезли на следующий день. Маленькую восьмилетнюю внучку нашего господина растлили – она чудом осталась жива. Бросили её солдаты, потому что сочли мёртвой. Кормилица немедленно увезла ребёнка куда-то совсем далеко на юг, от греха подальше. И все понимали, что наступили чёрные времена, побросали свои дома, побежали куда глаза глядят. В замке царила паника. Слуги растаскивали всё, что только можно. А я… уповал на Господа. «Укажи мне, Господи, пути Твои и научи меня стезям Твоим. Направь меня на истину Твою и научи меня, ибо Ты— Бог спасения моего, на Тебя надеюсь всякий день». И опять наступила тишина. Только всё выла собака.
Через неделю большой отряд вооружённых солдат появился у замка. Они привезли с собой железные клетки. Пришли и за мной, и после нескольких вопросов о подземелье кинули в клетку вместе с другими, как преступников. И мы часами сидели на рыночной площади под дождём, а епископ наш бегал вокруг с потерянным видом, утирал лицо, подписывал какие-то бумаги – чернила расплывались тёмными слезами. На меня он даже не взглянул. А я всё думал: из чего изготовлены эти чернила? Из яблоневой коры? Из дубовых орешков?
Нас повезли в Париж. Я никогда не бывал в столице, так получилось. Какой большой и красивый город! Я, наверное, совсем сумасшедший: глазел из клетки по сторонам, в то время как летели в меня гнилые яблоки, грязь и камни. И лошадиный навоз, конечно. А через реку нас переправляли на лодках. Я незаметно опустил руку в зеленоватую воду, наблюдал проплывавшие в тумане башенки королевского замка и подпорки собора, похожие на рёбра умершего животного. Силился рассмотреть и головки горгулий, которые, как говорили, плевались в зевак, стоящих внизу, но не увидел.
Куда нас привезли, в какую тюрьму, я не знаю. Но тогда ещё я был священником и пытался утешить, чем мог, своих земляков. За одной решёткой сидело нас человек пятнадцать вместе с детьми. Они забирали в пыточную всех по очереди, а то и группами. Об этом я не могу говорить – увольте меня. Умерли и не вернулись в камеру многие. А я не отказывался давать показания перед лицом Святой инквизиции. Только не мог понять, чего от меня хотели, очевидно было, что судьи совсем не этого ждали.
«Призри на меня и помилуй меня, ибо я одинок и угнетён. Скорби сердца моего умножились, выведи меня из бед моих, призри на страдание моё и на изнеможение моё и прости все грехи мои. Посмотри на врагов моих, как много их, и какою лютою ненавистью они ненавидят меня. Сохрани душу мою и избавь меня, да не постыжусь, что я на Тебя уповаю».
Похоже, палачи быстро дознались, где находится тот подземный ход, потому что стали задавать совсем другие вопросы: где золото и дьявольский идол? Золото – понятно, но вот идол… В тюрьме между оставшимися в живых ходили разговоры, что идол действительно был и что, видимо, его-то и несли тогда ночью в ящике из погреба полоумного Дидье. Идол. Так я узнал его историю из уст герцогского спальника. И вот что он поведал:
В одном из первых походов, когда рыцари Храма ходили на Иерусалим, был там и прадед нашего герцога. И воевали они в землях восточных, и бродили там по страшной жаре, не зная дороги, и несли людям Слово Божие. И многие умерли в пустынях, где жёлтый песок и жёлтые горы. Те, кто остались живы, испытывали сильную жажду.
И вот однажды, прячась от палящего солнца, путники услышали шум воды в одной из расщелин, обрадовались и стали на верёвке туда спускаться. Перед ними открылся узкий проход в пещеру, но войти туда оказалось несложно: серые камни под ногами были похожи на ступени, которые становились всё более влажными от облака тумана, нависшего над бурной подземной рекой. Приближаясь к воде, они целовали острые выступы скал и, добравшись до потока, умывались под его молочными струями, пили, пили, смеялись и валялись на сером песке. Утолив жажду, рыцари заметили, что факелы их погасли, но они чётко различали мокрые стены пещеры: жемчужное облако над ними источало свет. И они возносили молитвы Господу, ибо чудесам его несть числа.
«Господь – свет мой и спасение моё: кого мне бояться? Господь – крепость жизни моей: кого мне страшиться? Одного просил я у Господа, того только искал, чтобы пребывать мне в доме Господнем во все дни жизни моей, созерцать красоту Господню и посещать святый храм его, ибо он укрыл меня в скинии своей в день бедствия, скрыл меня в потаённом месте селения своего, вознёс меня на скалу. Благословен Господь, ибо он услышал голос молений моих!»
И только рыцари собрались в обратный путь, как один из них сказал, что хочет пойти вверх по течению подземной реки. Он обвязал себя верёвкой, дал другой конец братьям-монахам, чтобы его не унесло потоком, и двинулся вперёд. Обогнув большой каменный выступ, он исчез из виду. Остальные, недолго думая, отправились следом, и за поворотом перед ними открылась новая пещера. Стена воды стояла перед ними. Водопад облизывал круглые валуны, а где-то наверху между скал была расщелина, и солнечные лучи падали и отражались в тысяче тысяч зеркал – то были камни, покрытые пластинами, похожими на слюду. Стоя по пояс в воде и еле держась на ногах, рыцари почувствовали прилив сил, глядя на это волшебство, и решили двигаться дальше. Сначала они хотели вскарабкаться по уступам к свету, но скользили и всякий раз срывались в реку, пока один из братьев не заметил подводный грот. Только это оказалась не чёрная пропасть, внушающая ужас. Ни василиск не выполз из неё, ни водный змей. На том конце широкого лаза была небольшая площадка, совершенно сухая, похожая на круглый зал. И рыцари остолбенели: в центре, на постаменте из камней, возлежал глубокий старец в тёмно-зелёных одеждах, укрывавших его с головы до пят, и, кажется, мирно спал, а на правом плече его сияла изумрудная звезда. Он открыл глаза, когда братья его окружили, и лицо его совершенно преобразилось: перед ними был юноша с длинными волосами пепельного оттенка, кудри вились, как змеи, и достигали пояса. Он вздохнул и… назвал рыцарей всех по именам. Больше ничего не сказал вслух, и, сколько времени прошло, братья не знают – после обнаружили они себя сидящими и лежащими на полу пещеры. А были они всё это время во власти неких чудных грёз. Но о них никому, кроме рыцарей, неведомо. Как только они очнулись, увидели на ложе опять того старца с землистым лицом. Он больше не шевелился и не подавал признаков жизни. Однако братья пришли к убеждению, что это – великий святой, и решили доставить его тело в Париж, потратив немало золота, чтобы построить для него ковчег. Сотворив молитву, поместили туда останки своего неумирающего учителя и с почестями перевезли во Францию. Там они поместили мощи святого в подземную крипту, специально для этого сооружённую, и стали вокруг него собираться, делясь знаниями, которые он им дал в пещере. Но старик не пробуждался. Так и возникла великая тайна рыцарей Храма…
В тюрьме под пытками на допросах о некоем «Бафомете» я никак не умирал – видно, не велено было убивать меня до поры. А к тому времени я более не являлся священником: меня обвиняли в чёрной магии и служении дьяволу в облике этого Бафомета. Требовали инквизиторы, чтобы я сообщил всё, что знал. Грешен я —не выдержав истязаний, рассказал им, извергам, историю спальника. Подписал бумагу, что отрекаюсь от Сатаны и слуг его навеки и признаю монахов-храмовников еретиками. Всё пытался я, бедняга, жизнь свою спасти. И вообще: виданное ли дело— поклоняться живому мертвецу?!.. Или я что-то путаю…
«К Тебе, Господи, взываю, твердыня моя! Не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоём я не уподобился нисходящим в могилу. Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему. Не погуби меня с нечестивыми и с делающими неправду, которые с ближними своими говорят о мире, а в сердце у них зло. Воздай им по делам их, по злым поступкам их. По делам рук их воздай им, отдай им заслуженное ими».
Иногда мне казалось, что я желаю посмертных мук не только истязателям и обидчикам моим, но и рыцарям-храмовникам, навлекшим на меня беду, и даже той чёрной собаке на пепелище, хоть у скотины, говорят, нет души.
Весной я вновь увидел солнечный свет. Была пора цветения, когда меня привезли на рыночную площадь около замка нашего герцога. А там уж места подготовлены на девять костров. Тогда поглядел я в последний раз на господина моего, изуродованного до неузнаваемости, и на нескольких рыцарей-храмовников. Всё богатые люди были. В присутствии этих еретиков спросили меня: отрекаюсь ли я от них? И зачем я только отрёкся?! Смерть моя могла бы стать быстрой. Может, и в рай я, невинный, попал бы. Сгорели они. А меня потащили в церковь. Кинули на колени и указали на подземный ход. Вошёл наш епископ, и мы стали спускаться по ступенькам в темноту – как я полагал, к пещере. Но щёлкнул серебряный ключ, который всегда находился на виду, в руке Пресвятой Девы, отворилась дубовая дверь. Так я впервые очутился в крипте.
Тяжёлые плиты пола лоснились, будто намазанные маслом. На их поверхности играл свет от факелов, и мне казалось, что я стою в огне, ноги мои горят. Поднял глаза и увидел помещение, окружённое со всех сторон колоннами: шесть больших и девять малых были расписаны, как скручивающиеся стволы деревьев, а потолок представлял собой лиственный шатёр с алыми цветами и гранатовыми яблоками. В самом центре – просвет, изображавший небо с золотыми каплями звёзд, и среди них одна большая, изумрудная, её сторожила свернувшаяся кольцом змея. Это ли сатанинский знак? Я всё искал глазами Бафомета, но в крипте ничего не было, только в глубине зала, на возвышении, стоял тёмно-зелёный трон, на спинке которого красовалась вышивка: диковинная белая птица с мощным клювом и растерзанной грудью, кормящая кровью своих птенцов. И выше колонн, по всему кругу, в ветвях деревьев алела надпись, начертанная трижды: «Странник в поиске истины, все пути приведут ко мне».
Прошло много лет, и однажды, на семинаре в Париже, Вера познакомилась с молоденькой девушкой. Та жаловалась, что здесь каждую ночь слышала во сне вой собаки. А во время вечернего путешествия по реке Сене спрашивала про островок, на котором сожгли Жака Де Моле, искала ракурс, с которого он мог видеть собор Парижской богоматери. «Интересно», – подумала Вера, но ничего не сказала.
«Аркан “Шут” или “Безумец”. Куда ведёт твоя дорога? Ты готов шагнуть в пропасть, хотя высшие силы в образе собаки пытаются тебя удержать. Такова власть кармы: дальше ты не пойдёшь, пока не сбросишь груз прошлых ошибок и заблуждений».
Её увлекало всё диковинное. Мистика, эзотерика, астрология… Окружение способствовало этому. Она ходила по рекам с дядей Володей, с дядей Артуром занималась йогой, а тётя Тамара делилась с ней тайными знаниями Рерихов и Блаватской на берегах Эвксинского понта. Не говоря уже об Осиче, который открывал для неё всё новые и новые тайны. И Вера ждала своего Учителя, не понимая, что вот они, проводники в духовных сферах – её близкие и родные люди.
Вера искала безусловной любви, в представлении девушки источником и объектом этого чувства должен был стать человек мудрый. Ей казалось, она слышит некий мистический голос, и шла, одурманенная, в надежде обнаружить его обладателя, будто её что-то тянуло. И она пребывала в состоянии болезненной влюблённости в нескольких мужчин одновременно, краснела, бледнела, ждала романтических встреч, духовных откровений, признаний и… дальше фантазии её не хватало.
Ловлю рукою шарф текучих чувств,
что застывают налету в объятьях
непрошеной тюремщицы-зимы…
В её безумье
угадывая страсть ночной позёмки,
плыву. Плыву туда, где брезжит свет,
губами прикоснуться к горизонту.
Таращится во тьме бельмо луны,
дрожат в ознобе колющие звёзды —
то голубеет кровь в зрачках рептилий.
И хрустнет позвоночник ледяной,
и даст молитва змеев сон и смелость,
и крыльев перепончатую медь —
сверкать и петь, хоть это всё – пустое…
Хоть каплями сольётся соль морей,
воздвигнув столб – мечты моей надгробье,
хоть память – целованье голубей —
тоскою выжжена. И нет душе покоя…
О, торжествующий цинизм моей зимы,
моей любви распятие немое,
остался только шаг. До горизонта.
И глупая возвышенная душа возводила на пьедестал людей, облечённых в одежды, сотканные из иллюзий. Но Вера не хотела, чтобы туман улетучился, похищая её миражи, она искала дорожку в тот заповедный сад, где растут лилии чистоты, жертвенные розы, олицетворяющие всю красоту мира, и диковинные цветы страсти, имён которым она не знала. Её внутренний жар был силён, а разочарования глубоки настолько, что она однажды чуть не шагнула под машину. Но раздумала. И юношеские страдания внезапно закончились, когда появился в жизни Веры один странный человек.
Легендарная личность питерской богемы, чёрный маг по прозвищу Лис, жил в спальном районе Петербурга и казался человеком слабым и ведомым уже хотя бы потому, что облачался при встрече в костюм Дракулы: плащ со стоячим воротником, жилет из серебряной парчи. И была в нём потерянность какая-то на фоне его собственных произведений, изображавших, как он говорил, астрал. Это видения с дьяволом и вампирами, с пыточными камерами и огненными котлами. Адские картины, писанные маслом, покрывали полностью все стены, двери и потолок. Окон в комнатах не было. В остальном помещения были пусты, лишь одна раскладушка да пара стульев. Он не производил впечатление помешанного, но только уставшего человека с серой паклей волос на голове и выцветшими глазами… Присели. Он показал этюд с ложкой и салфеткой, простой фокус из арсенала уличных шарлатанов, «ловкость рук, и никакого мошенничества». И всё, что ли? Вера ушла. «Ты позвонишь?»Как же, бывали и более интересные приключения… Позже она узнала, что смерть Лиса так и осталась неразгаданной. Ходили слухи, будто ему вырезали сердце.
А что случилось с её заповедным садом? Маленький парадиз стал «гербарием». Со скрипом открывался старый альбом, шелестела пергаментная бумага, открывались страницы с подклеенными лепестками, ботаническими названиями и даже стихами, посвящёнными безымянным рыцарям.
«Вот первые подснежники. Их подарил мне один мальчик в школе. Красивый, как небожитель, и дерзкий. Он поцеловал меня в классе. При всех. И не придал этому никакого значения. Ну да, это – Паж Жезлов, личность неоднозначная.
А вот тюльпаны ловят своими красными ртами снежинки ночного неба. И, кажется, чудо случилось, любовь пришла! Но нет: это – Рыцарь Пентаклей, он всё привык рассчитывать. И для его букета я тут же нашла достойную вазу – серую садовую урну.
А колокольчики сон-травы совершеннее Каменного цветка. Данила-мастер нежно придерживал их руками, и они тянулись, тянулись вверх в балетной грации движений. Серой ящеркой пробегала по пальцам дрожь от его смелых касаний. Чаша с амврозией, мы тебя пригубили. Король Кубков не смог сдержать свой пыл.
Вот огромная ветвь акации – пушистой мимозы. Она накрыла меня, когда я лежала на нашем супружеском ложе. “Матильдочка. Родная”, – так ты ко мне обращался. Отчего ж ты бежал, Паж Чаш? Была ли я только пешкой в твоей игре? Жёлтый цвет – цвет измены.
Хрупкая орхидея в руках лесоруба. Зев сокрушительной страсти, язычество, вздохи белого покрывала. О, да! Это – Король Мечей. Личность сильная. Вот только желания его порой превышали возможности.
И, наконец, маленький синий цветочек примулы. Серебро и эмаль. Брошь о шести лепестках. На века. И аркан Таро— шестой. Любовь. Но книга синих озёр ещё не раскрыта, и я пока умолчу об этом».
«Аркан “Луна”. Царство подсознательного, портал неизведанного. Развитие интуиции и паранормальных способностей. Вещие сны, видения и необъяснимые явления. Сумерки души и пробуждение глубинных инстинктов».
Между тем магия набрасывала на Веру свою сеть. Она узнала, что адепты доводят самосознание до совершенства, могут возбуждать движение природных сил. Ждала грозу, чтобы поднять свою руку и тут же почувствовать разряд молнии, бродила по городу, ведомая легионами духов только ей понятными путями, то ускоряя, то замедляя шаг: хотела постоянно ощущать единство с этой мощью, её присутствие.
Она любила старые храмы, искала дальние углы, нетронутые веками, где спят усталые от тяжести памяти камни, похожие на куски сала. Там оставалась подолгу, разговаривая с кошками. Кошки отвечали Вере на любой вопрос. Она и не предполагала, что эта способность бабушки Капы к ней перейдёт вот так просто. А в католических соборах подходила к исповедальням, на отполированных временем досках были вмятины от локтей и колен, и, если никто не видел, Вера туда становилась и впитывала чувство таинства, доверия и свободы. Тогда она поняла, что предсказывает.
«Стой! Сейчас мы увидим нечто невероятное. Я не знаю, что именно. Ждать недолго», – сказала она однажды подруге. И две машины столкнулись лбами на перекрёстке, одна из них перекатилась кувырком по крыше другой и встала на колёса. Из машин медленно вышли живые, без единой царапины, водители. И было в её жизни такое количество предсказаний и предчувствий разного рода, что некоторые называли Веру ведьмой, присылали своих детей рано утром молиться у её двери и рисовали там чёрный глаз.
А она возвращалась к местам своей силы. Её лицо принимало детское выражение, будто розовое облако щекотало ресницы, и наступало состояние изначальности, невесомости, вечного блаженства в тёплых водах первичного океана. И она говорила: «Ну вот. Я пришла».
Конечно, это была площадка её «храмового комплекса» в далёком уральском городе, мысленно она прилетала туда каждый день, чтобы полить свои космеи, заглянуть в ночное окно Анимаисиной комнаты, в реликварий старого буфета. Она слышала, как бабушка Зина варила малиновое варенье в алюминиевом тазу, – ложка звенела о край посуды, и разливался по банкам летний густой аромат.
Рано утром Вера ходила на безлюдные гурзуфские пляжи, чтобы встречать рассвет. Она ложилась на мокрую гальку головой к воде, и волна перебирала её волосы, брызгала в лицо. Для неё являлась священной любая гора Крыма, но главным оставался Аю-Даг, его тайное круглое озеро цвета хризопраза: Вера заплывала на середину и лежала там звездой.
В Петербурге долго простаивала на главном своём меридиане у девяти мостов, чувствовала, как трамваи отбивают ритм «та-дам, та-дам, ты дома», и знала, что прямо перед ней, за фасадами домов, сидят сфинксы Аменхотепа, а за спиной, на той же линии, находятся в далёком далеке древние пирамиды Та-Кемет.
И вот – театр. Её эйфория. Если даже сегодня там нечего было делать, она заходила в фойе. И вдыхала воздух полной грудью. Эпицентр мироздания. Точка сборки. Главный портал. «Ну вот. Я пришла», – шептала она зеркалу Амнерис и подходила к пульту режиссёра, ведущего спектакль, в полной темноте, чтобы услышать движение духов, пересекающих границы параллельных миров из-за кулис прямо на сцену и обратно. Когда наступало безвременье, три часа пополудни, театр стихал, Вера сидела в зале и слушала, как шаркают чьи-то шаги, шелестит парча и ветер задувает в щели лож бельэтажа. Сумеречный час. Вязкое пространство. Явление призраков.
«Вы верите в призраков?» – «Что значит “верите”? Вы их либо видите, либо – нет». Они являлись сами, по собственной воле, и обычно говорили, что им вздумается. «Приходил тут какой-то кругленький, лысый, в хорошем костюме. Хвастался своими швейцарскими часами. И ещё бабушка. Она утирала свой рот вот так и рассказывала о посадке лука. Это кто вообще такие?!»Оказалось, родственники мужа. А ещё был голос, который повторял всё время слово «кофе». И Вера думала: что не так? Проверила кофеварку, заглянула в бакалейный шкафчик. Наконец поняла: клеёнка на дачном столе повреждена ножом, под ней – кофейная лужица. И она поблагодарила умершего хозяина, изготовившего мебель своими руками, и сказала, что ему всегда рады.
Но однажды к Вере пришёл её любимый дедушка Серёжа. Он не был ни ласков, ни улыбчив, просто сказал: «Мою маму зовут Мария Яковлевна». И исчез. А всё потому, что Вера неправильно указала имя прабабушки в одной публикации. Вот это уже было серьёзно. Она начала общаться с духами умерших. Тогда к ней явился Артур, её любимый дядя-виолончелист, в длинном коричневом плаще тонкой шерсти.Верхняя часть его торса была окутана паутиной, а вместо глаз зияли чёрные дыры. Всё как положено. И Вера нисколько не испугалась.
Перед ней разворачивались картины прошлого, и были они настолько реалистичны, что она, сомневаясь, называла их фантазиями. Однажды во сне Вера увидела себя в зеркале в одежде богатой женщины шестнадцатого века. Тёмное бархатное платье с узкими рукавами и белыми буфами подкладки у плеч было расшито мелким жемчугом. Вырез каре украшали золотая кайма и высокий воротник голлер. Кто это?«Магда», – ответил голос, когда Вера протянула руку к своему отражению. Только лицо постоянно менялось, будто оплывал свечной воск, и она угадывала в зеркале то черты Анимаисы, то Елены, своей близкой подруги.
И тогда перед Верой встал вопрос: стоит ли так продолжать? Был выбор: остаться навсегда под властью видений или вернуться к обыденной жизни? Она поняла, что эта дорога может завести её очень далеко, и решила, что, пожалуй, стоит просто отпустить ситуацию, не торопиться, не делать над собой усилий. Но духи являлись сами.
«Девятка Жезлов. Самоконтроль, активная позиция защиты, отстаивание своих интересов. Взгляд в прошлое, подведение итогов. Маски сорваны».
«Когда поднимаешься высоко и смотришь вдаль с крепостной стены, лес кажется морем. Его волны, могучие валы холмов, разделены туманами сумерек».– Магда скучала по морю. Она видела его в детстве. Сидя на песчаном берегу в вечерний час, её мама рассказывала, как однажды приедет из северной страны прекрасный и могучий властелин и заберёт их с собой. И будут они тогда жить счастливо!
«А что же там хорошего?» —спрашивала девочка. Там зимой выпадает много-много снега, на его перину можно упасть подняв руки и любоваться небом. Оно становится ближе, когда белые звёздочки падают на лицо. Или с ним можно играть, как вот с этим морским песком, строить домики и целые замки. И Магда смотрела на волны – кувыркающихся белых барашков— и засыпала под шорохи прибоя. «Шшиссс…»
Мечты сбываются странно: мама бросила дом, сад, продала всё, что могла, когда приехал в их края гонец. Он привёз письмо: приглашение для неё и дочери приехать в Саксонию. Глаза матери сияли: она ждала этой вести восемь лет! В дороге не замечала ни дождей, ни грязи, ни того, что мало-помалу их обворовывали улыбающиеся попутчики. Птицей летела к своему возлюбленному, к своему благодетелю!
Путешествие в тряской повозке казалось Магде безмерно долгим, она устала, и смотреть по сторонам стало неинтересно. Но наконец ей открылось удивительное зрелище: среди тёмных хвойных лесов стояли отвесные скалы. Они указывали своими каменными перстами на небо. Ещё, ещё! И лошади неслись во весь опор по мосту, висящему над пропастью. Магда зажмурилась. Вдали показалась крепость.
Но никто не кинулся им навстречу из огромного серого замка. Вещи перенесли в людскую. И глаза матери навеки потухли. А Магда долго не могла понять: зачем надо было менять радости вольной, солнечной жизни на эту грязную жаровню и закопчённый камин? Это счастье?
Надо сказать, что он, северный властелин, мать почти не видел. Когда она столкнулась с ним случайно около конюшни, спросила: «Зачем ты послал за мной?»Он ответил коротко и резко, оттого что её избегал: «У меня нет детей». Ещё пару лет после того происшествия, пока была жива, мама часто причитала: «И зачем дочь родную держать в людской?!» Однако восьмилетний ребёнок не понимал, о чём идёт речь.
А зимой мама долго лежала на снегу, глядя в небо. И плакала. Тогда у неё начался жар,и она сгорела, как свеча, за несколько недель. Тут-то и случилась перемена. «Поди сюда, Магда! Ты умеешь читать?» – Это были первые слова отца, обращённые к дочери. «Да». – «Кто учил?» – «Хешке». – «Да разве он может научить чему-то, он же плотник!»И его лицо приняло вдохновлённо-презрительное выражение. «Пойдём». Девочку велено было переодеть в приличное платье полумонашеского образца, ей отвели отдельную пустую комнату, больше похожую на келью, и оставили там одну.
Магда поднялась в это помещение, никак не подходящее для маленьких девочек, по узкой винтовой лестнице. Она сначала даже подумала, что её ведут в башню и сейчас там запрут. Каменные стены, дощатый пол, окошко, похожее на бойницу, которое недавно застеклили желтоватыми кружочками. Магде оно понравилось: в комнате было ощущение солнечного света даже в дождливую погоду. Она его открыла и… увидела, наконец, своё море – море леса в сизой дымке с волнами яблочного отлива. Но так хотелось убежать вниз, туда, где жар и печка, где ощипывают кур и пекут душистые хлебы. Вот где жизнь-то! А тут…
Вошёл человек. Медленно окинул взглядом помещение. И вдруг неожиданно визгливым голосом завопил: «Так ты, значит, Магда, да?» Тут девочка заметила, что он – рыжий. Первый и последний учитель. Светоч. Солнышко. Кладезь энциклопедических знаний, он был всего-навсего личным секретарём отца, да ещё и наставником ушастых обормотов-племянников, которые ни в грош его не ставили. И только потом, лет через десять, бахвалились тем, у кого они получили образование.
А законных детей у отца и правда не было. И решил он отдать свою дочку-смуглянку на воспитание молодому ещё тогда герру В. и двум служанкам, которые должны были привить маленькой Магде «правильные манеры». За «манерами» дело не стало: через два дня служанки уже знали своё место. Девочка оказалась на редкость строптивой. А учитель пришёлся по вкусу. Он отводил Магду в дальнее крыло замка, в библиотеку, и вот там она отдавалась полёту своих фантазий! Книги стали для неё целым миром. И развивали в ней, помимо всего прочего, уязвлённое самолюбие.
«Вот, смотри, Магда, это – атлас. Ты знаешь, кто такой Атлас? – Это титан, который держит небо. И человек, который составил эти карты Земли – настоящий титан». Герр В. водил пальцем по карте, показывая Саксонию и далёкую страну на Ядранском море, откуда она приехала. А Магда рассматривала рыжий одуванчик его волос, дрожавший от напряжения.
На самом деле она дралась за знания. Быстро освоила начала геометрии и играла в шахматы. Молча. Горделиво улыбаясь. Ушастые сверстники её ненавидели и затолкали однажды в тёмный чулан, где водились грызуны. Магда стояла там бледная, спокойно, когда дверь, наконец, отворили. По подолу платья карабкались мыши. Так и начали её мальчишки дразнить, титуловать «сиятельством» и «мышиной королевой», а она в отместку называла замок отца «мышиным замком».
И приезжали гости. Курфюрст баварский, курфюрст пфальцский – король Богемии – с супругой, и даже сам император Максимилиан останавливался однажды на пути в охотничьи угодья. Магда смотрела во все глаза на наряды прибывших дам, на их неизменные красные бархатные платья, массивные золотые цепочки, прикреплявшиеся на груди драгоценными аграфами. И не только! Её, как и всякую девочку, тянуло пёстрое убранство толпы, привлекала роскошь. Она хотела такой жизни. Очень. И пришло в голову отцу исподволь представить свою дочь гостям. Но он стеснялся и не знал, как это сделать, да и стоит ли? Девочка вошла в зал и встала в углу, поодаль. Так и простояла весь вечер. Отец не решился обратиться к ней. Магда вздохнула тогда и подумала, что нужно будет самой проявить смекалку.
Каково же было его изумление, когда она однажды, войдя в кабинет, сказала невинно в присутствии какого-то маститого купца: «Пап, а ты не знаешь, куда подевался наш учитель?»И продолжила своё лепетание, будто всю жизнь именно так обращалась с отцом. Наглость была велика настолько, что он покраснел, закашлялся и… ничего не ответил.
Вдруг всё стало легче. Иногда он стал просить Магду подать ему какой-нибудь предмет. А она всегда вертелась рядом и заглядывала в душу его собственными, такими же, как у него, карими оленьими глазами. «Магда не мальчик, как жаль», – думал про себя курфюрст, коснувшись её непослушных локонов. Он решил расспросить секретаря оеё учёбе и выяснил, что ребёнок далеко не глуп. А было Магде тринадцать лет – уже не дитя: нежные очертания лица и фигуры, томный оливковый взгляд… Но порывистость, порывистость! Каков темперамент! Отец понял: стыдиться её не стоит. Девочка вела себя подобающим образом и умела дать обидчикам отпор. Услышав от заносчивой малолетней принцессы: «А-а! Так это ты – мышиная королева?» – ответила: «Представь себе. А ты… даже такого титула не достойна!»Чем заслужила себе врага на всю жизнь. Но это было ещё только начало. Начало её торжественного восхождения к одиночеству.
По ночам Магда не гасила свечу, закрыв глаза, слушала тихое потрескивание огня и представляла себе узловатые пальцы натруженных рук матушки, сидящей рядом за вышиванием. Иногда поднималась на верхнюю площадку башни, чтобы увидеть своё море, а в пору цветения яблонь тихо, тайно спускалась в сад и танцевала во мраке под дождём осыпавшихся лепестков. Она не хотела делить это счастье ни с кем. Но тогда появился в жизни Магды один человек, которого она искренне полюбила.
Это был двоюродный дядя отца, герцог Альбрехт, он жил в Майсене, и Магда часто у него гостила. Он относился к Магде с большой симпатией, уделял ей много внимания. Она же, чувствуя его тепло, всегда отдавала предпочтение обществу старика.
Герцог знал, что Магда боялась лошадей, подошёл к ней и, улыбаясь, прошептал: «Я привёз тебе подарок. Но чтобы его получить, нужно закрыть глаза».И она стояла в поле среди высокой травы в ожидании неизвестности. Услышав шелест осоки, спросила: «Дядя?» – «Тихо, тихо… Раскрой ладони». И что-то положил ей в горсть. Подошло существо, большое и доброе, дыхнуло тёплым и щекотно коснулось рук. Какая нежность! Магда осмелилась взглянуть: перед ней маслянисто переливался кабошон огромного вишнёвого глаза. Его прикрывали длинные прямые ресницы, грустно опущенные вниз. Лошадь сказала «ффф» и показала свою чёрную лоснящуюся спину. «Какая ты милая! Нас с тобой объединяет общая печаль!» – подумала девушка, хотя на её лице не было ни тени грусти, только радость узнавания, будто к ней вернулась из далёких странствий душа старого друга.
Однажды, находясь с дядюшкой в Вормсе, Магда увидела Лютера. И встреча эта не произвела на неё никакого впечатления. В общем-то и понятно: Мартин Лютер был ещё студентом. Подающим надежды. Он подошёл, чтобы представиться, а школяры, стоявшие невдалеке, в университетском дворике, начали его передразнивать: вот он церемонно раскланивается, закидывая левую руку назад, вот нервно теребит мочку уха, вот выронил свиток. И даже громко чихнул! Герцог похлопал молодого схоласта по плечу, но не смог сдержать улыбки.
Много лет спустя они опять встретились. Лютер коротко кивнул, подал ей письмо отца и стал рассматривать фреску святых в часовне святой Елизаветы. А Магда, разодетая в шелка и бархат, как и подобает светской даме и дочери курфюрста Саксонского, тут же стала себя представлять графиней Софией, милостивой покровительницей стихотворцев. Ведь в замке в своё время проходили состязания миннезингеров, и она хотела непременно расспросить учёного о рыцаре Тангейзере и горе Гейзельберг, воспетых в поэмах шпильманов – бродячих музыкантов.
Магда часами ходила по склонам той горы, напоминающей своими очертаниями гробницу, покрытую лесами, и искала вход в грот чаровницы Хольды, или Венеры, как её теперь называли. Укутавшись в плащ пилигрима и взяв с собой тяжёлый посох и фонарик, где потрескивала сальная свеча, она, как призрак, перемещалась в тумане, сопровождаемая растерянными сонными слугами. Они шушукались за её спиной, но никто не рискнул сказать, что Магда, будучи девицей, совершала непростительный грех, пытаясь попасть в заповедный сад богини, где Тангейзер предавался любовным усладам. Но её лилейно-белое тело жаждало наслаждений, а внутри горы время останавливало свой ход, и кто бы ни вошёл туда, оставался молодым навеки и навеки проклятым. И она хотела спросить у Лютера, правда ли, что Тангейзер был прощён римским папой, когда священный посох блюстителя веры зацвёл и его обвили гирлянды розовых бутонов. Однако так и не отважилась.
Вместо этого, прочитав письмо, Магда хлопком позвала слуг и велела предоставить господину доктору соответствующие апартаменты. Конечно, ей следовало уехать из Вартбурга. Но она не могла, любопытство взяло верх: почему он должен был оставаться здесь тайно? Почему его имя не должно было произноситься вслух? И вообще, что он делал в библиотеке часами, ночами, заняв место в её мире?! Она возмущалась. Но толку не было. Она тихо приходила за книгами, делала вид, будто выбирает, пытаясь заговорить с Лютером. Он всё писал. И наконец девушка не выдержала: «Что вы здесь делаете?» – «Я? Перевожу Библию». – «Ах!» С тех пор до самой смерти Магда не могла себе простить, как ей не пришла в голову такая потрясающая идея. А была она о себе очень высокого мнения. И этот толстый Лютер станет теперь скандально известен? И над ним висит смертельная опасность? Ну очень интересно! Магда и предполагать не могла, свидетелем какого события в истории являлась.
Но Лютер не занимал её мысли. Она подумывала увековечить свой образ в полотне какого-нибудь известного мастера и гонялась за Лукасом Кранахом. Курфюрст позволил, чтобы дочь ему навязалась. Художник только смеялся. А ведь именно он написал обнажённую Венеру с Купидоном. Он её видел?! И ещё запечатлел множество известных лиц на своих полотнах. И Магда желала существовать там наряду с императором Максимилианом, дядей Альбрехтом, отцом.
Девушка рассматривала, как под арбалетом его кисти в черноватую зелень разлетаются олени, как прогуливаются лукавые дамы в кирпично-красных одеяниях, кавалеры в складчатых тёмно-болотных нарядах, белоснежных рубашках и шляпах со страусовыми перьями. А за трапезой, за добротными столами, сидят бюргеры в чёрном, больше похожие на быков с курчавыми овечьими волосами, крутыми подбородками, улыбочками-занозами на масляных лицах.
И вот свершилось.«Охота императора Максимилиана» – серия картин, зарисовок. Она! Опять она! Магда почувствовала себя красивой. О своём неблагородном происхождении она и думать не желала. Она хотела замуж. И что же? Первым, кто её предал, был отец: он предложил ей выйти за одного богатого горожанина. Но её величество мышиная королева не удостоила его даже взглядом. И ошиблась: бюргер в дальнейшем стал весьма известным и влиятельным лицом.
Однажды любовь задела её своим крылом, так и оставив в недоумении до конца дней. Господин Солье поклонился, и Магда увидела сеточку морщин в уголках около его тёмных глаз, седеющие пряди у висков. Девушка вспыхнула. Ей стало душно, будто надвигалась гроза, но в саду было по-осеннему прохладно и ветрено. Французский посланник не отводил от Магды взгляда, и она решила бежать. Куда же? В свой маленький лабиринт, в центре которого стоял пустой постамент то ли для роскошной лепной вазы, то ли для мраморной Венеры. И там она закрыла глаза, представляя себе, как прикасается ладонью к мокрой от дождя ограде из самшита, но… лабиринта, на самом деле, ещё не существовало: из земли торчали маленькие колышки с протянутой между ними бечёвкой. И всё же Магда чувствовала себя там в безопасности, будто невидимые стены её защищали.
А Шарль де Солье последовал за ней и бесцеремонно взял за руку. Девушка отпрянула, но его глаза, два чёрных солнца, были спокойны и печальны. И Магда начала рассматривать мелкие золотые застёжки на его груди и растрёпанные седеющие волосы, когда он рывком сорвал свой головной убор. И задышал прерывисто. Пошёл дождь, природа плакала и пела, но они ничего вокруг себя не видели. Лабиринт скрывал их от мира, выстраивал над ними арки, купола и манил тайными путями к гроту богини любви.
Шарль называл её Мадлен(на французский манер)и рассказывал чудесные сказки о лепреконах —маленьких существах, охраняющих сад, – плёл венки из осенних листьев, целовал её кудри, касался лица, и она растворялась в этой тихой ангельской близости.
Он посвящал Магде стихи, она млела и становилась всё мягче, всё женственней. И всё же… счастье было недолгим. Шарль уехал, оставив на память о себе огромную морскую раковину. Он тогда поднёс её к своим губам и долго нашёптывал дивные речи на языке огня, воды и ветра. Магда читала их по его глазам. А когда наступило время пустоты, она прикладывала раковину к уху, но не слышала голоса любимого – только шум далёкого моря. Её моря. И Магда старалась не думать о стихах и посланиях, которые прятала в потайном ящичке стола. Сердце подсказывало, что романов в её жизни больше не будет.
Забыла ль ты, как мы в лесу резвились?
Забыла, ясноглазая Мадлена.
И как венок лазоревых фиалок
на голову ночному менестрелю
набросила, тяжёлою косою
хмельных волос опутав чужестранца.
Забыла, удручённого поэта
послав нарочно в сторону иную
от леса и зелёныя дубравы
в чащобу, где болотными огнями
глядят глаза зовущие колдуний.
Забыла… Он искал тебя повсюду
и улыбался звёздному лучу,
и собирал загадочные травы
по запаху твоей душистой кожи,
по цвету глаз, обманчивых и томных.
Когда скончались отец и дядя Альбрехт, Магда затосковала. В замок прибыл новый хозяин – курфюрстом Саксонии стал её двоюродный брат, один из тех ушастых племянников, который в детстве её обижал. Но он сразу понял: без Магды не обойтись, в её руках были все тайные и явные рычаги руководства отцовским хозяйством, его многочисленными владениями, и он решил, что рачительная старая дева в доме – это та самая ложка дёгтя, без которой не бывает бочки мёда.
С ним прибыла неугомонная семейка: болтушка-жена, больше всего любившая поесть и посплетничать, да трое сорванцов —они постоянно бесились, кричали или сидели в засаде, играя в войну. Теперь домочадцы называли Магду тётушкой – ей пришлось с этим смириться. И она носила чёрный шейблейн— душегрею, отороченную мехом белки, – и огромный барет с перьями для придания себе важности, хоть всё это уже вышло из моды. Фигура её казалась одновременно комичной и величественной.
В кругу новой семьи Магда чувствовала себя одиноко и часто поднималась на крепостную стену, чтобы полюбоваться бескрайним морем леса, его покоем на рассвете и колыханием волн в ветреную погоду. Она уставала от шума и беготни детей, от бессмысленных разговоров невестки, однако не снизошла до своего маленького поместья, доставшегося ей от отца, и уезжала туда только изображая обиду. Но обитатели замка были уверены: Магда обязательно вернётся, ещё в дверях всплеснёт руками и заголосит: «Боже, какой ужас! Да разве можно всё это вам оставить?! Вот, хотела уехать – да где там! Вы только взгляните, до чего вы довели дом!» И эта фраза одинаково театрально произносилась каждый раз, когда счастливая тётушка вступала в свои владения.
Шли годы. Только Магда могла знать, сколько денег нужно хозяину. А он, в свою очередь, тщательно скрывал свою зависимость от её решений. Но рано или поздно всему приходит конец. И она постарела. Точнее, состарилась на службе. Уже давно были заброшены математические упражнения, дневники и книги. Только шахматы её возбуждали, взгляд становился лукавым, движения рук безупречно точны и изящны. По игровому полю из эбонита и перламутра прогуливались королевы, скакали на конях рыцари, сновали вездесущие пешки-служанки, Магда всем им давала имена. «О Гретхен, бедная Гретхен!», – восклицала она, теряя очередную фигуру. А младшие дети курфюрста, любившие наблюдать не столько за партией, сколько за тётушкой, прыскали от смеха: «Это не Гретхен, а Гизела!» Магда глядела растерянно и соглашалась. В ней начали происходить глубокие и естественные перемены. Ночами она ходила по коридорам замка и стучала палкой по стенам. Зачем? Никто не знал. У Магды находилось тому очень странное объяснение: будто её посох зацветёт, как у Тангейзера. А её прогулки по саду заключались в том, что она бесконечно бродила по лабиринту и часто плакала, останавливаясь у большой вазы с цветами. На её постаменте плясали весёлые вакханки и фавны с гроздьями винограда. А самшитовые стены были выше человеческого роста, и она гладила ладонями листья, мокрые от её слёз.
И однажды старшему сыну курфюрста захотелось значительно «подвинуть старушку». Но даже не оттого, что она стала делать ошибки в расчётах. Она не давала ему пить, и он всегда был зол на неё. Особенно неприятно было находиться под суровым взглядом тётушки Магды во время званых пиров. Даже за столом она сидела опираясь рукой о свою тяжёлую трость и смотрела на племянника исподлобья. И когда он, не дожидаясь слуги-виночерпия, брался за кувшин, чтобы налить себе чарку, Магда громко и внятно говорила: «Вот бестия!» Гости переглядывались, но никто не делал ей замечания. Теперь же наступило, по его мнению, время расплаты.
Сказав однажды о пропаже двух бочонков с оливковым маслом, он заманил старуху в погреб и запер там, как бы по оплошности. Она не пробыла там долго, но свеча потухла. Когда открыли дверь, увидели, как старая тётушка стояла неподвижно, молча, окружённая мышами и крысами. Ведь они не переводились в подполье. За пару часов Магда поседела как лунь, а потом слегла в своей каморке, наверху, у башни, и уже больше ничего не говорила, только показывала пальцем на окошко, похожее на бойницу, застеклённое желтоватыми кружочками…Ей очень не хватало моря-леса, волны которого, могучие валы холмов, разделяли вечерние туманы. И поздней осенью, когда на поля легла изморозь, племянник-курфюрст горько заплакал пьяными слезами у её постели, а она вздохнула, перевернулась на левый бок и потянулась навстречу вечности.
«Туз Жезлов. Это зеленеющий посох Тангейзера, способный развеять сомнения. Путешествие в неизведанное. Мотивация и взрыв творческой энергии, искра озарения».
Золотящиеся рапсовые равнины, слоёный пирог Семигорья – милая немецкая земля, Магда… то есть, конечно, Вера назвала её хлебом в первый момент касания. В аэропорту её встречали подруга Рената, рыженькая лисичка в поисках приключений, и обаятельный мужчина с огромным букетом роз в белой цветочной канители. Дядюшка Альбрехт. Ой, нет, он был в то время уже слишком молод. Её тянуло к Хартмуту – так его звали в новой жизни, – да и он говорил ей: «Я хочу, чтобы ты всегда была рядом». Почему? Сердца обоих заняты. В то время Магда ещё не знала, что нашла своего обожаемого родственника. Никто не знал. Просто Хартмут спросил однажды: «Если ты видишь прошлое, не сможешь ли сказать и мне, кем я был?» А Вера ответила, что сообщит об этом в первый день по прибытии в Германию. Из песни слова не выкинешь.
Прямо с аэровокзала, несмотря на протесты Хартмута, Рената увезла Веру на выходные к себе. Они отправились в маленький курортный городок, полный обывательских прелестей, ухоженно-неухоженных ландшафтов и улыбающихся хозяев пряничных домиков. Наступал вечер, на улицах послышалась музыка: в тенистом городском парке симфонический оркестр играл увертюру из «Оберона» Вебера. И Вера растворилась в этом волшебстве под кронами двухсотлетних вязов. Помнила ли она о том, что пообещала Хартмуту? Конечно нет. А город отмечал День поэзии, и, когда солнце зашло за горизонт, загорелись старинные газовые фонари, и на стенах домов начали проявляться рифмованные строчки, написанные от руки, и подпись: Рильке. Латернамагика направляла свои фантастические лучи на фасады, и приглушённый свет прожекторов, казалось, дрожал, испарялся, истекал эктоплазмой возникающих призрачных поэтических образов. Были открыты ночные ресторанчики, люди собирались небольшими группами, декламировали стихи, заходили в библиотеку. Зашла и Вера. Она подошла к первой попавшейся полке и взяла в руки первый попавшийся альбом. «Заксен» – Саксония. Открыла наугад… На неё с портрета кисти Кранаха смотрел…Хартмут. Дядюшка Альбрехт?! Он существует?! Это реальное историческое лицо?! Рената ахнула. Ксерокопия портрета герцога Альбрехта была немедленно отослана самому обаятельному мужчине, который долго хранил её в нагрудном кармане и показывал друзьям как свидетельство своей прошлой инкарнации.
И сама Вера, любитель книжной пыли, нашла подтверждение правдивости своих фантазий. Она обожала старые немецкие книги, написанные готическим шрифтом, в тиснёных переплётах, с позолоченным обрезом. Однажды нашла такую в кафе, где подавали несладкий кухен и чай с бергамотом. Тогда они сидели с Хартмутом – дядюшкой Альбрехтом, – беседовали о превратностях жизни и листали раритетные издания. И вот в Вериных руках рыцарский роман о прекрасной Магелоне. Название книги показалось ей знакомым, но кто же автор? На одной из иллюстраций она увидела его размашистый почерк и сказала, что знает этого человека. Как? Откуда? Хартмут ухмыльнулся: «Это же популярное произведение. Неужели ты не слышала, кто писатель? Личный секретарь курфюрста Саксонии Фридриха Мудрого. Моего родственника». И подмигнул. Да, автором был воспитатель в семье Веттинов Вейт Варбек, рыжее солнышко Магды.
И Вера вспомнила, она сразу всё вспомнила! Учитель сочинял эту историю для неё, в утешение, когда уехал Шарль де Солье, а она проводила время в слезах и ожидании, веря и не веря, что он вернётся. Роман о Магелоне был также о разлуке с любимым, приключениях, страданиях, но там всё кончилось хорошо. И любезный сердцу автор просто хотел, чтобы Вера перестала плакать. То есть, конечно, Магда.
«Аркан “Справедливость”. Отработка кармических долгов. Возврат в прошлое, к причинам, с фокусом на настоящем – последствиях мыслей, чувств, поступков. Дальнейшее зависит от выбора в принятии решения».
И опять этот сон о лестнице, осыпающейся песками, где Веру ждёт её человек дождя. Она протягивает руки вниз, в темноту пролёта, там виднеются две фигуры. Они идут наверх, будто сквозь толщу воды; молодой мужчина с закрытыми глазами поднял лицо к свету, а спутница усиленно пытается его догнать и всё время окликает. Вера хочет сказать, чтобы он посмотрел на девушку, но не может проронить ни слова. Орфей. Стоит ему оглянуться, и всё пропало. Это очень старая история.
Вера думала: отчего она заглядывает в прошлое, говорит об умерших? Не оборачивается ли она? Не спускается ли по ступенькам вниз, в темноту? Не тонет ли в зыбучих песках? «Живи настоящим», – говорили друзья, не понимая, что она и так находилась здесь и сейчас, у неё были такие же насущные дела и заботы, как у остальных. И Вера не стремилась погружаться в океан времени, в глубь веков: духи предков сами к ней приходили —вероятно, они хотели помочь разобраться в причинах разных явлений, чтобы последствия виделись чётче. И, конечно, они разворачивали перед ней целые панорамы и рассказывали волшебные истории.
Вера повернула голову влево, и ей опять почудилось, будто мама сидит рядом с ней. Не почудилось. Вот её затылок, седой хвостик волос, красиво очерченная ушная раковина с морионом в серебре. Этот камень всегда помогает в контакте с потусторонним миром.«Носи эти серьги, когда я умру». – «Конечно, мамочка, конечно».
«Аркан “Сила”, или “Дочь Пламенного Меча”. Карта могущества, смелости и триумфа. Означает способность справляться с поставленными задачами через великодушие и духовную любовь».
В Италии Вера рассыпала прах матери над водой, ещё не зная о существовании реки с её именем: Эра. Она течёт в Тоскане, два её рукава – Морта и Вива— впадают в единое русло и несут свои волны в Лигурийское море.
Эра смотрела на мир подобно ребёнку: открытый взгляд, удивлённое выражение лица. Иногда впивалась глазами в прохожих так, что люди смущались. Находясь на природе, она замирала и, казалось, становилась то опавшей хвоей, то отражением облаков в воде, то шуршащей прибрежной галькой. В это время она забывала обо всём.
И, конечно, у неё были свои странности: ночью она могла уйти в сад, где тысяча деревьев, чтобы смотреть во тьму невидящими глазами сомнамбулы. Иногда Эра попадала в ловушки времени: присев на диван днём, возвращалась из забытья поздно вечером. По её словам, встретила в лесу великана ростом выше сосен, в зелёном камзоле и длинноносых туфлях – пуленах. Любила высоту, взбиралась на крыши, пока никто не видел, а однажды поднялась над землёй и плавно опустилась. Рассказывая Вере об этих странных происшествиях, мать совершенно искренне в них верила, также, как и дочь.
Эра не терпела фальши. Ни в музыке, ни в отношениях. Если замечала лицемерие, взгляд её становился колючим, но, будучи деликатным человеком, редко высказывала своё мнение. И умела восхищаться. Услышав однажды композиции ансамбля «Квин», сказала: «Очень талантливо. Потрясающе». Фредди Меркьюри буквально завораживал Веру, и мама также его любила. Общие взгляды, одинаковые предпочтения… Дочери представлялось, будто они с Эрой – два дельфина, которые могли находиться далеко друг от друга, но всегда плыли в одном потоке.
Они были настолько душевно близки, что ей часто казалось, будто она смотрит глазами матери, повторяет её слова, её движения. Нет, не казалось. Медиум всегда чувствует вхождение духа в тело и полное отождествление.«Кто из нас двоих сидит на скамье в парке, подперев щёку рукой и глядя на осенние звёзды? Кто характерным движением поправляет волосы? Чьи это руки и чей это отблеск смешанной крови во внешности: балты, греки, семиты, финны и тюрки – россыпь уральских камней, давшая изумительную красоту славянского типа?»
Эра долго носила длинную русую косу, укладывая её на голове, как прабабушка, короной. Хорошо ещё, что волосы не приходилось мыть в трёх лоханях. И она обычно почти не пользовалась косметикой – всегда готовилась к новому сценическому образу, и проявление собственной индивидуальности ей мешало.
Но вот от чего Эра не могла отказаться, что оставалось её страстью до конца дней – это драгоценные камни. У неё было много украшений, она предпочитала сапфиры и рубины. А от прабабушки ей достался роскошный хризоберилл, который она потом передала дочери. Если видела красивый перстень на руке подруги или знакомой женщины, просила показать, осторожно брала его и обращалась с камнем даже не как ювелир, скорее как сомелье. Эра втягивала воздух носом, будто собиралась запеть, и замирала над камнем с широко открытыми глазами. Она впитывала его сущность. А на лице сияла улыбка блаженства. И она говорила людям странные вещи о контакте с камнем и гармонии, о его особых свойствах, о мотивации выбора: «Камень должен не только нравиться, быть симпатичным, он может стать зеркалом души, может поддержать и защитить владельца. Если контакта не получается, гаснет его внутренний свет. Бывают и противопоказания. Тогда вы чувствуете диссонанс. И он его чувствует не меньше! Если вам подарили камень, с которым вы не хотите разговаривать, – помогите ему найти своего человека».
«Это очень хороший аметист, глубокий и мудрый. С ним нужно осторожно обращаться. Он податлив. Если думать, что это вдовий камень, – таким он и станет. Но лучше с аметистом поговорить, рассказать ему, зачем он тебе. Он поможет разобраться во многих вещах, успокоит, уравновесит».
«Жемчуг очень требователен. Он не показан людям, витающим в облаках, как мы. Он подходит фанатикам и слишком уверенным в себе персонам. Сбивает спесь. И умиротворяет. Его нужно надевать часто и носить близко к телу. Камень любит прямой контакт».
«О! Малахит! Притягивает интерес к его владельцу, иногда и нездоровый интерес окружающих. Но хорош для эффектного выхода на публику».
«Сапфир не служит ленивым. Нужно иметь цель и твёрдо к ней идти, чтобы он работал. Это камень учителей, он требует самоотдачи, дисциплины».
Откуда она это знала? Видимо, так проявлялись уральские корни её родового древа, где каждый листочек был уникальным самоцветом.
Рождённая под знаком Рыб, Эра прекрасно чувствовала себя в своей стихии, могла долго лежать на прибрежных валунах и смотреть вдаль русалочьим взглядом. Реки приходили в её сны. Она читала летопись их водоворотов, потоки могли быть серыми от глины в своей повседневности, мутными, молочными. Реки никогда не останавливались: каждая – и путь, и путник, и тело, возрождающееся бесконечно, выбрасывающее себя в устье матери-моря.
«Я видела Нил – зеркало скальных храмов… зелёное одеяние на бёдрах из чёрной тины… Нил, орошающий землю сквозь зубы, качающий на своих волнах пирамиды из льна. И я переходила его вброд, чувствуя дрожь воды вокруг моих коленей».
Так явилась в её жизнь Амнерис. Не в это ли время она, дочь фараона, встретила своего Радамеса? Они гуляли по набережной Невы, подходили к древним сфинксам, вглядывались в их прекрасные лица. Он подарил ей ожерелье из старой бирюзы в серебре, которому не было цены в стране Та-Кемет. И серьги. И кольцо. Царевна нежилась, лёжа в дюнах на песке, поросшем тростником и вереском, у холодного моря. А потом огромная белая птица уносила их к берегам Эвксинского понта, и они становились другими среди античных развалин римских крепостей и греческих храмов. У подножия Медведь-горы или Каллисто Эра была луноликой Селеной и Артемидой, вот только её спутник никак не соглашался на роль Актеона. Никто не мог и подумать, что он, знаменитый певец и будущий отец Верочки, – персонаж из другой оперы. Агамемнон, готовый принести свою дочь в жертву для достижения личных целей. Как это, однако, напоминало историю Магды и Фридриха Мудрого! Покачнулось колесо Сансары, осыпались пески времени, всё вернулось на круги своя. А в душе Эры тогда померкло сияние. До поры.
«Ночь. Письмена на песке не смывает волна. Древние знаки мне знакомого языка мерцают при лунном свете. Я их читаю и рисую новые, кто-то водит моей рукой. С кротостью смотрят на меня безгрешные овцы облаков и рассыпаются медуницами звёзд. Поверхность воды покрывается сонной рябью, но я отчётливо вижу своё лицо. Кто я теперь? Кто я?» – Она глядела в зеркало при сцене, пытаясь поймать свой новый образ, белую тень в глубине портала:
«Рассвет. Весь лес пронизан уколами, звоном и гомоном пичужного порхающего воздуха. Я кланяюсь цветам, нежно перебираю листья могучего дуба друидов и жду, когда ветер почувствует вкус жасмина на губах, подарит мне поцелуй.
Утро. Из плюмажа древесных крон опускается на мою голову серебряный шлем, и я иду, коронованная, в старую часовню, где Пресвятая Дева хранит мой меч. Три лилии на лезвии – три года. Мне осталось жить три года, но дофин будет помазан в Реймсе.
Полдень. Падение четырёх башен у стен Орлеана. Французские волки насытились кровью врагов. Белый язык орифламмы опалён бешенством красного солнца: светило взошло, наш венценосный Карл.
День. Стада на пажитях жестокой бойни. А на мне диадема о семи звёздах, розовый венок о семи цветках, колпак карош о семи огнях. И я хочу стать невидимой. И воскреснуть на день седьмой.
Сумерки. Колесо. Серый донжон Руана, и я на дне сухого колодца. На бумаге начертан крест. Очнусь ли от земного забытья? Дайте водицы, дайте!»
Вера не видела этот спектакль. Она была слишком мала. А мама рассказывала, что, придя домой после премьеры, выпила три полных чайника воды и лежала на своей кушетке, «как в гробу», уставленном цветами. Пришлось просить вазы, банки и даже вёдра у соседей. Точнее, они принесли их сами, потому что все ходили в театр поддержать начинающую певицу. Да, это была актёрская коммуналка. И приятели хотели отпраздновать день премьеры, купили пирожные и шампанское, но, увидев, в каком она состоянии, отправились в соседнюю комнату и только изредка заходили и спрашивали, не надо ли чего. Нет, ничего не надо. Она проживала свой спектакль. Точнее, казнь Жанны.
Жанна, Жанна, ласково и тленно
тонкая пыльца, сухой песок,
обнимая тело и колена,
в темя проникает серый рок.
И, вонзаясь липкими огнями
до бездонности девических очей,
сонное, рассерженное пламя —
красный рок в душе стучит твоей.
Эра отмечала день казни Жанны Д’Арк ежегодно. Тридцатого мая. Когда дочери не было рядом, она звонила ей и спрашивала: «Ты помнишь, что у нас сегодня?» – «Да». Обычно они собирались за чайным столом, говорили о том, о сём, будто нарочно избегая темы. Потом наступала короткая пауза, и в этот миг молчание казалось глубоким, как на поминках. И продолжали неспешную беседу, только мама изредка поглядывала на Веру и обе понимали, о чём речь: нет ли новой информации о Жанне? Новых книг, исследований? Ещё в молодости, прочитав драму Шиллера, Эра задавалась множеством вопросов, касающихся подлинной истории её героини.
«Ты мне скажи: она умела писать или нет? Историки предъявляют её подпись, но отречение она пометила крестом. Как это понимать?»
«Кто такой Чёрный Принц – у Шиллера есть такой персонаж? Это реальное историческое лицо?»
«Если она провела свои последние дни в руанском донжоне, то где содержалась до этого?»
Эре всё хотелось знать подробно или, как она любила выражаться, досконально. Говорила: «Мне кажется, я её знаю. Жанну».
И было много мистических событий, связывающих и певицу, и её дочь с французской героиней, но однажды произошло необъяснимое. Тогда Вера оказалась в лондонском соборе, где в далёкие времена с кафедры выступал кардинал Бофорт. Она уже бывала в этом храме и не подозревала, что Генри Бофорт, пославший на костёр Орлеанскую деву, часто здесь появлялся и вообще считал этот храм своим – перестраивал его.
В тот день в соборе шла пасхальная служба. И Вера заметила, как внимательно на неё смотрит священник, одетый в чёрное, не по-праздничному. После мессы он подошёл, поздоровался и сказал: «Пойдёмте со мной». Они остановились около деревянного герба, больше похожего на рыцарский щит, потрескавшийся от времени. Вера запомнила цвета: позолота и глубокий синий. «Это – фамильный герб кардинала Бофорта. Слышали о таком?»Конечно! Что священник увидел в этот момент в глазах Веры? Потрясение? Озарение? Почему он выбрал из толпы именно её и начал говорить не о поэте Генри Говарде или брате Шекспира, которые были здесь похоронены, а о человеке, чьё имя связано с историей Жанны Д’Арк? Возникло чувство, будто священник хотел сказать: «Я покажу тебе то, зачем ты пришла». Он привёл Веру к кафедре кардинала и разрешил побыть там одной, хотя посторонние туда не допускались – место огорожено. И она поставила несколько свечек у алтаря. На память церковник дал Вере маленький геральдический значок: золотую лилию на жёлто-оранжевом фоне. И сказал: «Передайте благословение вашей матушке». Да, она упомянула о маме, но не говорила, что та была исполнительницей роли Жанны.
Тогда она привезла из поездки свои восторженные рассказы – подарки и сувениры не в счёт, потому что единым вдохновением для матери и дочери служило создание собственных мифов. В своём воображении Эра и Вера рисовали серое время средневековья, писали и переписывали страницы истории, точнее, заметки своих частных о ней представлений. Потому что в одну и ту же реку можно войти не единожды. И они об этом знали, как и о том, что в их сутках было больше, чем двадцать четыре часа.