«Аркан “Суд”, или “Восстание из Мёртвых”. Страхи, сомнения в результате осуждения себя и других. Болезненные эмоции. Период искупления и трансформации».

Филипп Добрый

Великий герцог Запада, которого прозвали Добрый, таковым не являлся. Он был как все, но только несметно богат и знатен. В его венах текла королевская кровь, и он не устал бороться за власть.

Тридцатого мая Филипп Третий проснулся очень рано. Позвал слугу, надел камзол неизменного чёрного цвета, выпил немного воды и жестом показал, что следовать за ним не нужно. Стояло прелестное утро, близилась жара, и на стенах замка седела роса, а от натоптанных тропинок у крепостной стены пахло землёй. Он остановился там и слушал звуки пробуждающегося города.

Был обычный день, и Филипп хотел заняться делами, но ему показалось, будто он что-то забыл. Вот и сейчас замер в нерешительности. А нерешительным он не был – даже напротив: страшен в гневе, прекрасно владел мечом, но не производил впечатление силача: бледное узкое лицо, тёмные глаза, холёные руки.

«Вот невесомая корона царей у господних ног…», – пронеслось у него в голове. Что это? Герцог зажмурился. Поправил свой бархатный шаперон: он стал ему велик? Или голова его усохла со вчерашнего дня? Как странно… И он вспомнил, что кузен Карл, самозваный король французский, издал новый указ: его вассалы не имеют права расшивать бархат золотой нитью. Крохобор!

А у Филиппа всё было поставлено на широкую ногу. По морю арабы везли для него двух элефантов к предстоящему шествию. К спинам гигантов хотели приладить макет церкви святого Бавона и статую Пресвятой Девы. А бивни животных украсить резьбой и шпинелью. Но старый слон пал, его тушу сбросили с корабля. Осталась только слоновая кость с драгоценными камнями.

Почему он об этом думал? Ведь подготовка к празднику обычно не занимала герцога. Он знал, что все его приказы будут выполнены с точностью. А двор, послы и гости уже давно привыкли к королевским пирам бургундского дома, отличавшимся особой изысканностью и блеском. Филипп ни в чём себе не отказывал.

«Вот невесомая корона царей у господних ног, ибо всё бренно, и лишь Святой Дух парит над миром…»

Сеньор не заметил, как оказался уже далеко от дворца. Он шёл и шёл по улицам, а горожане удивлялись, что герцог идёт один, без сопровождения. Узнавшие его низко кланялись, кто-то крикнул: «Да здравствует наш господин, славный герцог Филипп, добрый рыцарь!» – и тогда он остановился и опомнился. Он ходил по городу кругами. Из какой-то таверны выскочил хозяин и предложил вина для монсеньора. Вина? С утра? Однако был полдень. Звонили колокола соборов, и воздух наполнился движением долгожданного праздника, который наступит завтра. О, завтра будут рыцарский турнир, торжественное шествие и пир на всю округу во славу Святого Бавона!

И тут он увидел, как один молодой монах споткнулся о свою сутану, упал и рассыпал деньги. Герцог устало закрыл глаза, и лицо его, и без того бледное, превратилось в белую маску. Он вспомнил! Десять тысяч ливров… Он получил десять тысяч ливров от епископа Кошона за французскую ведьму.

«…И Агнец напояет кровью своей потир для отцов земли. Грядёт день его гневный…»

Голос преследовал его. Он сжал свою голову руками и увидел, как на него надвигается собор. Груда серого камня дыбилась башней. Её постоянно перестраивали, и Филиппу казалось, что гигантская химера приносила разрушения, прилетая сюда по ночам. Или она жила в соборе над входом, где зияет чёрный портал? Но всё это вздор. Химер не существует. Их придумали в Риме святые отцы, чтобы запугивать прихожан.

«…Грядёт день его гневный – звёзды падут с небес и померкнет солнечный лик, а Луна взойдёт в пурпурном одеянии кардинала…»

Но солнце било нещадно и раскаляло всё вокруг. Он не помнил такой жары с начала времён. У входа в собор хотел опереться о дверь, чтобы отдышаться, и случайно прикоснулся к металлу. Ладонь полыхнула огнём. Тут же подбежал церковный служка спросить, зачем пожаловал сеньор, не на исповедь ли? Нет, он отёр со лба пот и повелел поставить кресло. Вот здесь. В дальнем углу. А теперь пусть все его оставят в покое.

Говорили, что алтарь собора напоминает своей формой орган из базилики города Сьона. Сам он никогда там не бывал, но монахи сказали, что инструмент обладает божественным звучанием. И теперь он смотрел на складень как заворожённый, в ожидании откровений, но нестерпимый звук давил на уши, скрипел, скрежетал и вливался прямо в глаза раскалённой лавой:

Вот невесомая корона царей у господних ног, ибо всё бренно.

И лишь Святой Дух парит над миром.

И Агнец напояет кровью своей потир для отцов земли.

Грядёт день его гневный —

звёзды падут с небес, и померкнет солнечный лик,

а Луна взойдёт в пурпурном одеянии кардинала,

и станет Господь править великий суд над грешниками.

И пойдёт великое трясение твердыни.

Сердце герцога Запада молотом стучало в груди. Перед ним раскрывалась Книга Пророчеств, он листал её своей обожжённой рукой. Там маленький ангел преклонил свои колени перед жертвенным Агнцем и смотрел… как тащили на верёвке французскую ведьму. Она слизывала кровь со своих разбитых губ, капли падали в золотую чашу. И апостолы вопрошали: «Ты видела Святую Екатерину? Как она выглядит?» В отдалении ангелы в облике бродяг и менестрелей жонглировали факелами, а миряне подсовывали хворост под алтарь, на котором Агнец Божий высекал копытцем искру. Пилигримы пели славу Пречистой Деве, и благоухание ладана разливалось повсюду.

Мир замер в ожидании чуда попрания смерти.

«Аркан “Башня” – символ перемены, которая может быть разрушительной. Понимание происходящего через кризис. Крах иллюзий».

Изабелла Баварская

«Я повелела отмерить шестьдесят локтей лазурного шёлка, чтобы придворные дамы могли изобразить волны в моей опочивальне. И, поскольку не нашлось такой штуки полотна, пришлось сшивать между собой отдельные куски ткани. Их обильно украсили белыми нитями – пеной морской, – попытались закрепить и жемчужины, но шёлк не зависал в воздухе, а я хотела, чтобы волны вздымались до потолка, где было нарисовано небо с золотыми звёздами.

В годовщину нашей свадьбы, ранним утром, все поздравляли меня и государя, а мы возлежали на постели под балдахином, украшенным листьями винограда. Сначала я думала построить грот Венеры в нашей спальне, но мне намекнули, что это слишком большая вольность для королевской четы. И я обиделась. Тоже мне, святоши! Будто бы я не знала, какие штуки вытворяла маркиза М. в своём замке!

Хотя воспитывали меня родители в скромности и добродетели, а девчонкой я выглядела почти как местная горожанка. Смешно сказать, меня дважды переодевали на пути во Францию: платье казалось недостаточно богатым для невесты дофина. Мне велели тогда снять с себя всё, и я очень стеснялась, краснела так, что меня спросили, не заболела ли я. А почтенные дамы довольно переглядывались. Наряд подобрали согласно строгому этикету, но я вспоминаю о нём с восторгом.

Зачем ты притащила сюда гуся? Неси его кухарке. Постой. Овощей купила? Что-что сказал зеленщик?..

Так. О чём это я? Ах, да. Моё платье-роб со шлейфом из дымчато-синего бархата было подпоясано широкой вышитой лентой, а камиза на груди переливалась огнями драгоценных камней, обрамлявших французскую лилию. Именно тогда я почувствовала себя будущей законодательницей мод, чувство вкуса у меня от рождения. Помнится…

Я попросила мне не мешать! Идите в людскую с вашими расспросами!

В тот день я надела мой первый эннен с прозрачной вуалью, правда, конус шляпы был ещё не слишком высок. Вертушка Иоланда, тёща моего младшего, во всём мне подражала. Вы её помните? Пальцы растопырены от огромных перстней. И ходила, запинаясь загнутыми носками башмаков о подол платья. Она приезжала ко мне сюда в поисках покровительства, но и тогда уже была отъявленной плутовкой: подарила мне платок барбетт, зная, что я поселилась во дворце с таким же названием. О чём она меня просила? Да я не помню. Только теперь Иоланда, кажется, прибрала к рукам всё, что мне когда-то принадлежало. Дрянь. Дрянь. Она меня обвинила в предательстве, в том, что я продала Францию. А между тем это не я подписывала договор с Ланкастером. В первую очередь это был мой супруг!

Не желаете ли вина, сеньор? У меня хорошее, бургундское.

Да, король был не в себе, но я не нашла ничего предосудительного в том, что он отдал корону мужу нашей дочери. И потом, это казалось безопасным в те времена. Кто бы мог подумать, что так всё обернётся!

Какие отношения связывали меня с государем? Вы не знаете? Ну конечно, вы ещё слишком молоды. Карл не прослыл красавцем, но отличался приятной наружностью, мне нравился. А уж во мне души не чаял! Помню, как он спас свою невесту от позора перед заключением брака, ведь меня хотели осмотреть. Вы понимаете? Какое унижение! Я тогда бежала в паломничество. Надо сказать, я всегда протестовала против визитации девиц. Даже когда в Шенон приехала эта ведьма Жанна. Кто-то распустил грязные слухи, будто я её мать. Потом это же стали говорить про Иоланду. А всё оттого, что девица хорошо изъяснялась и владела оружием. Мне-то что! Я никогда не изменяла мужу.

Нет. Нет. Я не отказывалась от сына. Просто пришлось сказать, что он бастард. Я в те лихие времена жила у Филиппа в Дижоне. А как быть, если супруг окончательно выжил из ума? Вы хотя бы представляете себе, что мне приходилось переживать?! Эти интриганы меня запутали: то бургиньоны, то арманьяки… И тут англичане одержали победу при Азенкуре. Я носила траур, но нужно же было что-то делать! Кого провозгласить королём, если дофин, мой сыночек, находился тогда в бедственном положении, далеко не в почёте у народа? Знаете, что распевали на улицах? Знаете?

Уберите отсюда собаку! И камин затопите. Что значит “лето”?! Я сказала, несите дрова! Здесь прохладно… Совсем челядь от рук отбилась! Обнаглели.

А ведь как хорошо всё начиналось! Подготовка к коронации продолжалась несколько месяцев. Мой въезд в Париж был не просто торжественным шествием, это была блистательная процессия с кавалерами и дамами двора, пажами, шутами, карликами, а одна подвода изображала эшафот, там с топорами стояли настоящие палачи. На площадях били винные фонтаны, “ца-ца-ца” – звенели бубны, менестрели пели повсюду и представляли сражение крестоносцев. И, наконец, два ангела спустились сверху и надели корону на мою голову. Что? Нет, там, наверху, для них устроили специальное приспособление. Это было бесподобно! А Филипп подарил мне тогда столик из золота… Или раньше? На свадьбе в Амьене?

Знаете, наше венчание прошло безупречно. Строительство собора ещё не было закончено, но фасад уже сиял красками, повторявшими цвета мозаичных стёкол. Я слышала, что этот храм – священная книга в камне. Жаль только, у меня не хватило времени её прочитать. Но мы с будущим мужем причастились в алькове у Главы Предтечи – вы видели лик на золотом блюде. Единственная деталь, ставшая для меня знаком, не ушла из памяти: две разновеликие башни портала я рассмотрела издалека, когда наш кортеж приближался к собору. Я не видела пропорции между ними и думала о том, что наш брак не станет гармоничным. Так и вышло.

Но я не травила мужа спорыньёй! Как вы не понимаете?! Я приглашала для его лечения даже знахарей, попадались и шарлатаны. Я была беспомощна и безутешна! Мне пришлось взвалить на свои плечи заботу обо всём государстве, а тут ещё эти распри, интриги… Я едва справлялась. Супруг отталкивал меня, воображая, будто он стеклянный сосуд, перестал заниматься делами и вообще прогнал меня из дворца. Куда было податься?

Вы уходите, сеньор? Подождите! Я ещё не показала вам свой фамильный аграф с богемскими красными камнями… Вот всё, что у меня осталось.

Благодарю вас… Не замолвите ли словечко обо мне сыну?»

«Аркан “Дьявол” указывает на воплощение идей, погружение в материю, искушение. Возможны злоупотребление властью, пробуждение тёмных инстинктов, одержимость. Вопрос “что есть благо?” остаётся открытым».

Жиль де Ре

Жиль увидел волоокое существо с малиновыми зрачками и слипшимися ресницами. Нос на лице был плоским, с небольшими крючками ноздрей, стёртые конские зубы скрывали длинный раздвоенный язык. «И чего же ты хочешь, Лаваль?» – прошелестело существо, и его сиплый голос напомнил скрипящие кузнечные меха.

Жиль растерялся и спросил: «Почему твои ресницы слиплись?» – «От слёз». – «Ты так много плачешь?» – «Не я». – «А кто?» – «Те, кто меня зовёт без особой нужды. Я собираю их слёзы. Текущие по щекам слёзы женщин, сдерживаемые слёзы мужчин, скупые старческие и даже невыплаканные слёзы. Они застывают кристаллами на моих веках. Смотри!» – Исущество закрыло глаза. Соль заискрилась, и лёгкая волна цвета напомнила переливы красок на павлиньих перьях. «Ах!» – изумился Жиль. «Так чего же ты хочешь, Лаваль?»

Жиль оторопел: неужели дух готов выполнить любое его желание? Или он имеет в виду что-то другое, спрашивая так? Но тут скрипнула дверь, внимание Жиля рассеялось и видение исчезло. Он не любил посторонние звуки, когда, сосредоточившись на работе, сидел в своём подвале у винного погреба. Единственное, что не раздражало и не сбивало его, – капли времени, стекавшие по стенкам медной клепсидры, да треск огня в камине.

Жиль де Лаваль утопал в роскоши, с рук кормил ораву лизоблюдов и соглядатаев Бретонского герцога Жана; вот и каморку свою, предназначенную для алхимических опытов, велел побелить известью, расставить бронзовые канделябры, заказал шкафчики и шкатулки из чёрного дерева. Но множество изящных дорогих предметов, купленных на Востоке, было им опробовано и пылилось за ненадобностью по углам, что создавало в помещении таинственную атмосферу. Дубовый стол и чёрная скатерть с золотой каймой выгорели сразу —пришлось заменить их на длинный столярный верстак с разными приспособлениями в виде держателей и закруток для колб, реторт, плошек для открытого пламени. А двое слуг пробили сводчатый потолок и сделали углубление в массивной каменной стене, чтобы расположить там плавильную печь.

Но сначала он изготовил ставни для маленького окошка под потолком: один – глухой, деревянный, а второй – из гладкого прозрачного стекла; иногда ему нужен был солнечный свет для огромного зеркала, способного лучом расплавить металл. И когда окно оставалось открытым, он сажал снаружи мальчишку, чтобы тот следил, не идёт ли кто. Шалун подглядывал, и его пришлось сделать посыльным, а потом и доверенным лицом хозяина в его тайных делах.

И однажды зашла к нему жена, прознавшая, где Жиль пропадает ночами. «Зачем всё это?» – «Ну как ты не понимаешь… Ты не понимаешь… Нам нужно золото. Ведь сколько у нас было? И где оно теперь? Растрачено, рассеяно, раздарено… А сколько ушло на войну! Ты думаешь, король нам вернёт? Он никогда не вернёт. Никогда. Короли никогда и ничего не возвращают. Я был богаче его. А теперь что? Надо мной скоро смеяться станут!» – «Не надо, милый, не надо!» – причитала жена, гладила его чёрные волосы, лицо, закрывала ладонями глаза, будто хотела, чтобы он перестал смотреть на богомерзкие предметы. «Ты ступай, Катрин, я скоро». И приходил спать под утро.

Однако скрипнула дверь. Сперва показались сизый нос, похожий на клюв, и вороний глаз из-под монашьего капюшона. «Здравствуй, друг мой, здравствуй! Я тут принёс…» – Он втащил в каморку большой мешок и кованый ларец. «Я исполнил своё обещание». – «А я ничего, кажется, не просил». – «Тут… это… могильщик взял немного: три ливра. И с палачом сторговался. Он дал верёвку от висельника и ещё кое-что!» – Монах подмигнул и довольно захихикал. «Ты думаешь, это понадобится?» – спросил Жиль. «Конечно! Как же! Мы ведь обсуждали! – Монах грузно опустился на лавку:– Водички бы». – «Вон там. Послушай, Франческо, ты же знаешь, мне не до этого». – «Ой ли!»

В углу на высокой столешнице стоял канделябр с письменными принадлежностями: чернила, обкусанное гусиное перо, сургучница с печатью. Валялась кипа бумаг. А рядом, у стены, прямо напротив окна – большой макет сцены. Он-то и занимал Жиля более всего. По верху шли тёмно-синие фестоны с золотой оторочкой, на каждом из них белым был вышит флёр-де-лис – лилия Франции. Чистая и прекрасная, как она, дева Жанна. По бокам драпировка, прихваченная тяжёлыми кистями, а в глубине, на холсте нужно было ещё нарисовать двух ангелов с орифламмой «Езус Мария» – пусть палачи любуются: память о мученице ничем не уничтожить. Жиль подошёл к столешнице, взял бумагу: «Бархата синего… сукна… нити золотой, кручёной… шёлка…» – цифры, цифры, и это только на отделку сцены и костюмы. Но мистерия в честь победы под Орлеаном должна быть шикарной! Назло королю! Всем назло! Он покосился на свой рубиновый перстень. Надо продать. Нет, сначала – выпить.

Вышел в погреб —там гулял холодный ветер, и слышно было, как кто-то наливает из бочки вино. А-а! Подросший мальчишка-посыльный! «Я тебя высеку. Точно высеку», – сказал Жиль, выхватил у него кружку и тут же забыл о порке. Он жадно заглатывал маслянистый мюскаде с ароматом водорослей, чтобы разогреть тело и притупить свои мысли. «И мне чуточку! – семенил за ним любезный брат-монах. – «Так куда деть-то это всё, что я принёс?» – «Отнеси хоть в зал, там камин большой, спрячь».

Франческо ушёл, а Жиль присел на камни около своей бочки. Стало совсем тихо. «Лаваль…» – услышал он опять скрипучий голос. Оглянулся – нет никого. «Так чего же ты хочешь, Лаваль? Золота?» Жиля затрясло: «Да, золота, много. Я хочу вернуть своё. Я хочу научиться… как мне его получить? Я пытался методом плавления из свинца, из ртути. Мне надо содержать армию, мне надоели соседи…» – «Так в чём же дело? У тебя всё для этого есть». – «Да, и печь, и зеркало, а ещё шкурки змей, сушёные пчёлы, масла, эликсиры, рука повешенного…» – «Вот их и используй». – «Как?! Я не знаю рецепта, не знаю последовательности. Из чего я смогу получить хоть крупицу драгоценного металла?» – «Из всего».

И Франческо опять нарушил тишину: «Ну, брат, я там всё пристроил. Сильно стараться надо, чтобы найти. А ты что тут? Пьяный совсем? У-у, да от тебя несёт!.. Нет, постой. Ты не пьяный. Это какой-то другой запах». В воздухе над бочками шлейфом зависла белая дымка и разливалось благоухание горького миндаля. «Ты опять вызывал? Эй, ты что, опять вызывал без меня?!» – «Я никого не вызывал. Ты же видишь, я здесь сижу», – вяло ответил Жиль. После исчезновения духа, точнее, его голоса, у него будто не осталось никаких сил. Но монах продолжал: «Мы же договорились, кажется, что ты без меня не будешь, что мы только вместе. В конце концов, ты поклялся…» – «В чём? Я ничего не нарушал».

Франческо навострил на Лаваля свой вороний глаз: «А ты слышал, что о тебе сегодня в церкви говорили?» – «Думаю, всё то же. Что напал, разграбил, изувечил. Что ещё сказать-то?» – «Нет, монсеньор. На этот раз поинтереснее. Что мы с тобой – содомиты. И про детей пропавших». – «А я при чём?» – «Вот и суди. Как бы дело дальше не зашло. Уже и прево вмешался». – «Боже мой, чушь какая! Откуплюсь. Кто посмеет маршала тронуть?!»

Но в глубине души Жиль чувствовал, как плесень липких слов расползалась, разрасталась, ходили слухи, сплетни, а обыватели всегда ждут поживы, им надо крови, они на пресное не кидаются. Стало быть, Лаваль находился в центре круга, где плясали демоны, которых он сам же и вызвал. Он был их создателем и, возможно, жертвой. Его уже почти затравили, просто он не хотел об этом думать: прошло девять лет со времени казни Жанны, и он загодя готовился к Орлеанской мистерии, а мысль сверлила висок: «Успею ли?»И тут вбежал мальчишка-посыльный, весь в пыли и поту, с разбитым коленом: «Ваша светлость! Солдаты слуг ваших схватили, Анрие и Пуату! Я едва ноги унёс!» – «Дождались», – сказал монах.

Жиль де Лаваль, барон де Рэ опять остался один в своей каморке. Дверь была открыта настежь, ибо скрывать ему теперь было нечего, да и зачем? И он слышал одновременно капель водных часов, топот копыт, быстрый бег пытающихся скрыться людей, их прерывистое дыхание, истошные крики, плач какой-то женщины, шелест бумаг на столе, шум в ушах и стук своего сердца. Он взглянул в зеркало, плавящее металл, и ему показалось, будто в душе что-то выгорает. Поднял глаза: в него впились малиновые зрачки. У него резко перехватило горло, и он прошипел: «Это я?» – Раздвоенный язык лизнул щёку.

И Вера очнулась. Был вечер, она сидела в темноте, комната озарялась полосами света от проезжавших по улице машин, вдали, как большая звезда на чёрном небе, виднелся фонарь в окружении роя снежных пчёл, и казалось, будто перья поднимаются от пушистых покрывал земли наверх —туда, где ангелы готовятся к Рождеству. Но утром золотая осень раскладывала пасьянсы кленовых листьев на траве. И Вера вспомнила недавнюю августовскую ночь на балконе: белые кучевые облака в разрядах беззвучных молний и звездопад, будто уколы иглы, на открытых участках тёмного полотна. А наутро появилась радуга. Какие быстрые перемены, одновременность событий в природе, жизни! Потоки времени сворачивались спиралью, накладывались друг на друга. А дневник лежал на коленях, руку ломило от долгого и быстрого письма.

«Аркан “Колесница”. Символ контроля и самоконтроля. Сила индивидуальности и творческая харизма. Сосредоточенные действия при движении на большой скорости. Престиж благодаря длительным усилиям. Триумф».

«Сегодня я опять нащупала в великой стене, отгораживающей меня от моего мира, моей реальности, замочную скважину и заглянула туда. Там были сад и лица берёз, сыплющих золотым дождём улыбки среди серого утра. И тихий сон коричных листьев, негорькое время пористого шоколада в раю, исполненном деревьев.

Зелёные великаны одушевлённы. Я не мешаю им жить своим постоянным любованием. Но для того, чтобы писать, мне обязательно нужно зацепиться взглядом за ветку. Пусть даже маленькую, голую, невзрачную. Тогда я будто вижу, как колышется изумрудное море, волны самых причудливых форм, очертаний знойных, страстных, тоскующих и летящих. Там есть свой театр: лебединые острова, замки, плачущие балерины, изгибы их рук и воздушные пачки. Там очень часто слышится Шопен.

Времени валькирий я ужасаюсь и стараюсь не входить в бушующий лес: боюсь, что, пролетая, они дохнут мне в лицо. Замерший лес сумерек и тумана также обладает великой силой воплощений перед нарастающей тьмой. Одним только желанием, тихим голосом можно привлечь к себе внимание существ. Не искушайте их своим любопытством. Странный мир королевы Мэб оживает для тех, кто, притянутый чьим-то взглядом в затылок, обернётся в полуиспуге в это зачарованное время и – ничего не увидит.

У деревьев не просят подарков, добрые исполины их делают сами. Райские плоды заповедных садов слаще здешних, прикосновение лиственных рук может осчастливить любого, а сказки, которые нашёптывают дубравы, достойны пера великих. Сосны, секвойи, маслины и кипарисы, чинары и померанцы —их благоденствие столь постоянно и нерушимо, что они готовы делиться им с другими. В их присутствии странным мне кажутся поиски высшего разума. Даже их сон или смерть обращаются развалинами древних строений, вывороченные корни таят в себе очертания застигнутых врасплох демонов, а трухлявые пни и стволы, покрытые мхами, пестрят драгоценными красками.

Каждый парк тянет свечи своих стволов всё ближе и ближе к небу, строй деревьев слажен, как музыкальный инструмент, церковный орган. Однако это и сад наслаждений с набухшими тяжёлыми розами. Деревья выстраивают свои Стоунхенджи, корнями удерживают осыпающиеся пески времени. Дуб и орех, слива и ясень, клён и акация. Хочу смотреть на них, им внимать, учиться древней мудрости, плакать дождливыми слезами, щуриться от щекотки ветра листьями глаз и танцевать бесконечные полонезы.

Но особенно сильная связь остаётся у меня с одною чахлою липой, растущей в темноватом дворе Снегирёвского роддома. Там я провела три месяца жизни, постоянно глядя на длинные раскинувшиеся ветви, подобные женским ногам. Сколько людей заметили её присутствие, я не знаю. Она мне очень помогала. И ещё старый тополь. В начале мая листья его обезводились и пожелтели, как пергаментная бумага,– столько напряжения он испытал. Но тополь зазеленел опять и успокоил своё дыхание, когда ребёнок появился на свет:

Моя бледная роза с жилками дремучей голубой крови под чувствительной кожей. Благородный самшит, окруживший меня стеною, уводящий в лабиринты магии и подсознания. Ветер странствий с запахом карамели. Моя Селена, я не лягушка, чтобы признавать своё дитя самым красивым на свете, но…

Сколько радости ты мне подарила своими детскими словечками, прибаутками, я их записывала в старый “Дневник матери” – издание пятидесятых годов:

“Вот матрёшки: сестра Маша, сестра Даша, сестра Аня и две маленькие Ульяны”.

“Бабушка, включи мне свет в коридоре, а то я ни фига не слышу. А что такое ни фига?”

“Это кто, жук-истребитель? А что он требёт? То есть, требляет?”

“Эта книжка как называется, «Калебала»?”

И, наконец, самая короткая, но ёмкая по содержанию сказка: “В глухом лесу жила лиса. Глухая”.

Луноликая Селена, ты с раннего детства любила танцевать. В качестве музыкального сопровождения выбирала Патрисию Каас, Лайму Вайкуле, а когда слышала голос Эдит Пиаф, в комнате начиналось вращение веретена – маленького дервиша, “падам-падам-падам…” – и пространство приходило в состояние гармонии. Скольжение по паркету, пируэты, ритм, лёгкие взмахи крыльев птенца.

Вот и теперь, когда ты со мной, всё приходит в движение. В твоей голове будто проигрываются шахматные партии, одна за другой. Варианты ходов, возможных побед и поражений, постоянная устремлённость в поисках нового опыта, порой экстремального, и даже сон – только фаза процесса перемещений между мирами, кружение невидимых каруселей.

Твои полёты на драконах начались задолго до создания“Игры престолов”. Когда ты болела, они часто появлялись, чтобы тебя лечить, и ты водила рукой по стене, указывая на солнечные блики: “Мам, это они, рептилии. Смотри, сколько знаков оставили!” И я писала тебе стихи и сказки.

Моя Селена. От бабушки Эры тебе досталась актёрская харизма, устремлённость вверх, в надмирные сферы, пластика птичьих движений. И сцена стала для тебя тем пространством, где ты могла раскрыть свой внутренний мир, поделиться сиянием. Звезда юношеского театра, ты была Розой Маленького Принца и его змеёй, последним цветком осени в поэзии Эдит Сёдергран и царевной Савитри, вернувшей своего возлюбленного из обители мёртвых. И тебя всё больше интересовали философия Оскара Уайльда, его тексты, скитания отвергнутой Души.

«И когда прошёл год, тоскующая Душа прилетела на берег моря в поисках Рыбака – того, кто решил от неё отказаться. Он вышел из подводных глубин и спросил: “Зачем ты зовёшь меня?” А Душа сказала: “Подойди ближе, чтобы я могла говорить с тобой, ибо, кочуя по свету, я видела много загадочного”. И они сели на песке. “Когда ты меня покинул, я обратила лицо своё на Восток и отправилась в странствие. В далёких землях, где тысячи горных храмов дремлют в тумане тяжёлых дождевых облаков, где белые павлины с красными лапками поднимают свои опахала, чтобы разогнать тучи и уловить улыбку зари, есть старое зеркало. Оно отражает всё живое и все предметы, которые только есть в этом мире. Смотрящий в него не увидит там лишь своего лица, в этом суть. А вокруг спят другие, серебряные зеркала, но они выражают суждение. И тот, кто владеет старым зеркалом в потрескавшейся золочёной оправе, становится зрячим, всезнающим, ибо оно единственное хранит в себе мудрость, ничто не может от него укрыться. Воистину, не существует иного бога, кроме бесстрастного духа его неисчислимых холодных образов. Когда я увидела жрецов, поклонявшихся ему, я поступила странно, и поверхность зеркала окрасилась алым. Но что именно я сделала, не имеет значения, ибо оно теперь твоё, Зеркало Мудрости”.

Ты погружалась в пучины тёмной музыки “Апокалиптики”, Мэрлина Мэнсона, а я не могла понять, что ты там ищешь и что находишь. Я просто не знала, к чему готовит тебя душа. Ты одевалась в чёрное, всегда предпочитала этот цвет, и будто гигантские серые крылья возникали за твоей спиной. Жёсткая дисциплина, занятия спортом, сатурнианский склад ума, где нет места ничему лишнему, – вот путь, который ты выбрала в результате философского осмысления жизни. И произошло это всё так рано! В восемнадцать лет ты улетела от меня заниматься серьёзным делом. Став сестрой милосердия, моя Селена, ты посвятила долгие годы познанию законов смерти, провожая людей в их последний путь. Это время казалось мне вечностью. Милая, я не понимаю, как ты это вынесла, ведь я не решалась даже остричь твои пепельные волосы, окрашенные в цвет воронова крыла, я даже прикоснуться к ним боялась. Но однажды ты остановилась, задумалась и ушла из юдоли плача, почувствовав, что силы твои иссякли и ты, в свои неполные тридцать лет, уже имеешь опыт старика.

Теперь на твоей книжной полке стоит фотография бабушки Капы —та самая, единственная, где она в платочке и своём неизменном мужском пиджаке навечно замерла у крыльца родного дома. “Она всегда со мной. Я её чувствую”. Легенды передаются из уст в уста, но кто-то хочет их слушать, а кто-то – нет. Тебе оказались нужны воспоминания о моём детстве в раю, исполненном деревьев, о дубовых рощах и громовых камнях, самоцветах, золотых приисках, малахитовых копях. И ты, подобно бабушке Капе, впитываешь силу нашего рода, знания рода, накопленные веками.

Моя Селена, я нарекла тебя этим именем, ещё не зная, сколько раз тебе придётся столкнуться с демоницей Лилит и её тёмными порождениями. Помнишь, ты звонила мне и спрашивала, как отправить очередное исчадие восвояси? Ты научилась их усмирять. Точнее, твоя душа успокоилась после тяжёлых испытаний и ты стала даже давать призракам имена, разговаривать с ними. Несомненно, тебе помогала бабушка Капа, зрачками просверливающая дыры в материи времени. Видимо, нужно было пройти этот путь, чтобы обрести свой внутренний стержень.

И неудивительно, что комната твоя изобилует странными предметами, в целом она похожа на каморку колдуна или алхимика, не хватает только склянок и реактивов. У портрета Капитолины – провидицы, ведьмы, главы нашего клана —мирно лежат черепа медведей, скелеты змеи и кошки, навострил своё жало скорпион. А на столе стоит древний глобус, найденный в антикварном магазине, – ты любишь путешествовать на метле в Самайн и Белтейн, кельтские праздники усопших и возрождения жизни. Я знаю, милая, с тобой отправляется в ночной полёт твой верный ворон. Ты наливаешь ему коньяк или виски, даёшь кусочек сырого мяса, и он охраняет тебя от злых духов. Даже когда просто спит на верхней полке шкафа не шевелясь, не подавая признаков жизни днями, неделями, месяцами. И пусть люди думают, что это чучело, они не посвящены в наши таинства.

Моя Селена, ты хранишь книги по философии, магии с чудными средневековыми картинками, полными скрытых смыслов. Мы вместе их постигаем. И я учу тебя, как быть счастливой. Тебе это долго не удавалось. Ушли годы, прежде чем ты поняла главное: “Изначально был Тот, кто называется Словом. Он был с Богом, и Он был Бог”. Это – ключ к тайной двери, которая на виду всегда и у всех. Портал в заповедный сад. Но там тоже есть свои приключения.

«Шестёрка Мечей указывает на выход из зоны комфорта и кардинальные перемены. Мечи уравновешивают лодку, направляющуюся на другой берег реки: путь благоприятен. Наступает новый этап в жизни».

Вера положила карту на стол и улыбнулась. На изображении был мужчина, управлявший лодкой, где сидели женщина и ребёнок. Вода безмятежна, берег близко. Это ли знак великого перехода из одного мира в другой? Да, так и есть. И звёзды гороскопа подтверждали тектонические сдвиги в судьбе. Сатурн в Доме Рода – символ разрушения старого, переход в новое состояние. Эмиграция. Но, когда разворачивались события переезда Веры в Финляндию, она не догадывалась, что уезжала туда по зову предков. И переправа с маленькой Селеной не казалась ей трудной. Хотя окружающие предполагали, что это был шаг в бездну. Ей пророчили скорое возвращение, и мало кто поддержал. Аркан «Шут»?Нет, расклад Таро сложился в гармоничную композицию. Её ждала страна синих озёр и архипелагов.

«Я чувствую странное место на земле. Я буду там жить. Перед глазами возникают небольшие плавучие островки…Солярис?!» – так она говорила лет за девять до переселения. И однажды, в предвечерний час, когда наступил момент тягучего безвременья, Вера спросила у своих домашних: «Что такое Вааса? Кто-нибудь знает? Надо в энциклопедии посмотреть». Оказалось, это маленький городок у Ботнического залива.

Здесь, в финской провинции, нет особых архитектурных изысков, нет даже домиков цвета малахита, зато пейзаж оживляют строения с оттенком красной охры – яшмовые избы, амбары, ветряные и водные мельницы. Ваасу можно почувствовать сердцем шамана: тот, кто не видел закопчённых от гигантского пожара стен церкви Девы Марии, не бродил среди развалин старого города, ещё ничего не знает о нём.

Живописные руины притягивают взгляд. Вот, скажем, храм под открытым небом. Без крыши. Вместо дубовых дверей и окон с витражами огромные зияющие порталы. И стены, слепленные из кирпича и округлых валунов руками великанов или троллей. А под ногами – трава и надгробные плиты знатных людей и священников. По вечерам сюда залетают стайками местные шалопаи, чтобы перекурить и выпить в сторонке, но чаще приходят одинокие люди, некоторые из них ставят на подоконники, в ниши, в углубления между камнями маленькие свечки и просят о чём-то Бога. Маленькие огоньки пляшут на ветру и растапливают лёд отчуждения в глазах тихих паломников.

Рядом, на зелёном холме, фундамент бывшей школы, где учился финский поэт Рунеберг, здесь детишки катаются с горки зимой. Вокруг, тут и там, истёртые временем ступени, ведущие в призрачные жилища города привидений, уничтоженного пламенем. Если подойти к тяжёлой двери колокольни, можно потрогать круглые головки старых железных гвоздей, тёмные петли, засовы, замки. И, прикоснувшись, обжечь руку. Потому что внутри, в пустом помещении, гуляет ветер, он доносит голоса людей, кричащих и плачущих, и трубный вой огня, рвущегося вверх из башни-горнила.

По преданию, пожар случился из-за одного незадачливого мужичка, заснувшего на сеновале с трубкой. Но не все постройки сгорели, остались каменные и кирпичные. Белые, как снег. В одной из них, здании бывшего суда, теперь открыта светлая церковь с органом и роскошными хрустальными люстрами, там проходят тихие службы и концерты классической музыки. Но двадцатый аркан Таро— «Страшный суд» – в историческом контексте Ваасы остался неразгаданным.

В другом же древнем доме, сияющем своей белизной, остановилось время: туда можно войти и ходить по скрипучим деревянным полам, смотреть на портреты с глазами Гойи, следящими за гостями, на бережно сохранённые, нетронутые реставрацией мебель, домашнюю утварь, футлярчики, ножнички, аптекарские гирьки, амбарные книги, почтовые принадлежности, прялки и пяльцы, коробки для дамских шляп, чайные и кофейные – особенно кофейные – сервизы. И представляется, как хозяин дома макает в кофе кусочек сдобной булки, а его жена жеманничает, оттопырив мизинчик, рука дрожит от нервного желания быть идеальной, и фарфоровая чашечка постукивает о блюдце. Кофе, кофе, кофе… Одно это слово для финна обозначает блаженство. Однако в доме неладно: многие готовы свидетельствовать, что по вечерам на третьем этаже кто-то зажигает канделябр и у окна проходит белая тень девушки. А ещё там есть одно необычное зеркало с неровной поверхностью, широкое и всё в пятнах. В нём можно увидеть тех, кого нет. Именно так: тех, кого нет, в буквальном смысле слова.

Неподалёку расположились старые деревни с постройками цвета яшмы; в сельской школе хорошо посидеть на лавочке, почитать поучительные изречения на латыни в рамочках на стенах, написать что-нибудь мелом на грифельной доске. Зайти в курятник, где пёстрые куры, в кузницу, в сауну, в бакалейный магазинчик – там на прилавках потёртые жестяные коробки от печенья и леденцов, длинная палка под потолком, на неё нанизаны плоские хлебцы, как баранки на бечёвке, а на полу расстелены домашние половики, так и не вышедшие в Финляндии из моды. Добродушные хозяева предложат гостю чашечку кофе и горячую вафлю, с пылу с жару, к ней ложку варенья и взбитые сливки. А потом поведут показывать мельницу и жернова, зарастающие травой, колодец с журавлём, повозки, таратайки и сани, огромную лодку, на которой отважные мужчины уходили зимой за нерпой – «всего на пару месяцев» в море, – рыболовецкие и охотничьи снасти. Но главное, посетитель будет посвящён в таинства деревенского сватовства и свадьбы.

Невеста в своей светёлке поджидала гостя, сидя в постели. Дело в том, что по традиции кровати в Финляндии были очень короткие: можно только примоститься поджав ноги. Так смерть не забирала спящего и жидкость в голову не попадала из нижней части тела. Смех, да и только! Жених вёл себя скромно, рассматривал приданое, разговаривал с девушкой о том, о сём, и, если невеста не выбрасывала сапоги немилого во двор, а подносила гостю стопку рома, – дело было слажено.

Свадебная церемония часто проходила не в церкви, а в горнице, там устанавливалась кафедра для священника. Своим необычным убранством это помещение чем-то отдалённо напоминало буддистский храм: сверху свисала бахрома пёстрых и ярких платков, прикреплённых к потолку, раскачивались кусочки перламутровых ракушек, фольги, стены украшались еловыми веточками, бумажными цветами и множеством зеркал, которые приносили на время праздника все знакомые и соседи, чтобы отогнать злых духов. Новобрачные были в чёрном. Оба. Жених наряжался почти на испанский манер: плоская шляпа с широкими полями, короткий пиджак выше линии талии, широкий атласный пояс, на котором изящная золочёная цепочка с подвесками в виде капель, – того и гляди зазвенит. А невеста была в строгом закрытом платье, на голове огромная корона из крашенных охрой берестяных цветов.

Вера тоже была невестой, но только не на деревенской свадьбе и не в прошлой жизни. Кем же был её избранник? Королём!

«Аркан “Солнце”. Дневное светило с человеческим лицом символизирует энергию и благородство, а подсолнухи – новые возможности, зрелость, плодородие. Каменная стена на заднем плане – защита для чистой души ребёнка, гордо несущего знамя победы».

Да, для Веры он был королём, и только мама, увидев на пороге дома долговязого мужчину с потерянным взглядом, сказала: «Господи, и где ж ты такого нашла?!» И действительно, он не въехал во двор ни на белом коне, ни на чёрном лимузине. Тонкими руками интеллигента будущий жених теребил верёвочку, которой был обвязан его большой жёлтый чемодан: замок сломался.

В первый свой день в Петербурге он сказал Вере: «Мне кажется, я должен тебя всё время… видеть…», и она поняла: перед ней – космическое порождение Соляриса, только в теле мужчины.

«Харри, ты помнишь, как мы встретились? Я строила гороскопы, смотрела транзиты планет, видимых и невидимых, считала лунные дни в ожидании твоего приезда и точно знала наш судьбоносный час. Но ты сказал, что прибудешь немного раньше. Как я расстроилась! Сидела на вокзале и чуть не плакала. И вдруг – сообщение: твой поезд из Хельсинки задерживается! И в тот самый момент, когда все светила сошлись, мы обнялись на перроне, одновременно воскликнув: “Наконец-то!”

А как мы бежали к трамваю с твоим чемоданом? Он то и дело пытался открыть свою улыбчивую пасть и высовывал синий язык шёлкового галстука, будто дразнил нас. Но мы всё равно успели запрыгнуть на подножку! И вагон был пустой, мы сидели одни и смеялись, когда ты вспомнил кота Бегемота в общественном транспорте: “Котам нельзя! С котами нельзя!”

А во время свадьбы в Питере все соседи приветствовали нас на лестнице, где являлись мне Человек Дождя, Орфей, Эвридика, вдруг хлопнуло шампанское, люди закричали “горько” и сыпалось, сыпалось зерно по ступеням, падали лепестки цветов. Но это был не сон. Просто наступило время нимфы садов Помоны и Вертумна, бога благих даров, прячущегося под маской старости. Ты был тогда человеком, уставшим от жизни, но смотрел на мир глазами подростка в ожидании чуда. А когда писал стихи, я замечала мудрую улыбку всеведения на лице сероглазого фавна.

У тебя и сейчас хранится “флейта Пана” в ящике письменного стола, только подарили её перуанцы, которые, как и ты, ожидают прибытия гостей с далёких звёзд. А стол поразил меня, ты помнишь? У моего деда на Урале был точно такой же —полированный, из массива дуба, с округлёнными захватами вместо ручек на ящиках, выдвижными панелями, замочками, ключиками. Тайное место детства – укрытие под ним. Я рассаживала там кукол, ставила кроватки, завешивала проём большим пледом. Дышала возбуждённо и жарко, что-то шептала, священнодействовала. Эта игра могла длиться часами, и, когда бабушка Зина звала ужинать, я говорила: “Бабуль, ну подожди, я ещё не устроилась!”

Ты заметил, наедине мы говорим на детском языке. Вот уже двадцать с лишним лет. Этот язык сакрален, важен для нас обоих. Мальчик и девочка, два котёнка из “Кошкиного дома”, мы жмёмся друг к другу, как они, чтоб теплее стало. Да, у нас бывали нелёгкие времена, но мы прошли этот путь вместе и сейчас идём рука об руку, будто Пётр и Феврония, Сергей и Зинаида. И, знаешь, так сладко бывает просыпаться рано утром и слушать, зарывшись в одеяло, шипение кофейника на кухне и твои незатейливые песенки. Голос дедушки Серёжи? Я растворяюсь в этих звуках.

Харри, а твои игрушки? Машинки, вертолёт, заводной ковбой, вещички, которые ты сам, будучи ребёнком, мастерил из дерева, лепил из глины,– всё это добро хранится в двух больших деревенских сундуках вместе с лоскутным одеялом бабушки Берты Альвины. Там же лежит и охраняет наш дом “Молла Майя” – кукла, сшитая твоей мамой вручную, страшная, с круглыми глазами филина.

А книги! Их столько, что большая стопка стоит на полу в ожидании нового шкафа, и в старых изданиях, в лежалой бумаге завёлся книжный скорпион – маленький безобидный паучок с огромными клешнями. Я называю тебя “профессиональным читателем”, ты пропадаешь в библиотеках, разве что не облизываешь корешки переплётов на полках, таскаешь сборники, антологии и журналы оптом, “на вес”, не хочешь с ними расставаться. И о каждом, буквально о каждом финском или шведском литераторе можешь рассказывать часами интересные истории.

Не мудрено, что между нами много общего. Дело не только в поэзии, любви к старине, почитании предков. Мы угадываем мысли друг друга, предвосхищаем намерения, исполняем тайные желания: я не сказала, а ты услышал. И так тоскливо бывает, когда одного из нас нет дома. Нет полноты бытия.

Поэтому я не хотела отправляться в Париж без тебя. Ты согласился на этот вояж, сказав, однако: “Чего я там не видел?!” Как “чего”?Маргаритки цветут зимой на газонах, и земляничные деревья – бесстыдницы – срывают покровы своей коры. На набережной Сены открыты лавки букинистов, а у спуска к воде в разноцветных палатках ютятся бездомные, слушают плеск реки и гул проходящих катеров.

А помнишь, как мы, запыхавшись, бежали вверх по крутой лестнице к жемчужному собору Сакр Кёр под звуки шарманки, чтобы увидеть закат над городом? А помнишь, я хотела спуститься под пирамиду Лувра и хотя бы представить себе, будто мы стоим в очереди за входными билетами? Ты остановился с сигаретой, изображая из себя героя романа Дэна Брауна, хитро улыбнулся и сказал: “Думаешь, мы не сможем попасть в музей?”И уже летел впереди меня, не глядя на карту, по переходам, лабиринтам, запрыгивал в лифты, куда-то поворачивал. Я едва за тобой успевала. “Как ты ориентируешься? Ты ведь никогда здесь раньше не бывал!” – “Не знаю, тебе видней. Ты же у нас ведьма”.

И вот мы на месте. Портреты французской знати работы Франсуа Клуэ. Нежные пастельные тона, тонкие карандашные линии. На фоне тёмного бархата рисунки напоминают молочные опалы. Среди них – опал царский, шедевр художника «Елизавета Австрийская». Но ты смотрел на персонажей из прошлого с уставшим выражением лица. Однако, в соседних залах тебя привлекли личные вещи Генриха Второго: оружие, платок, вышитый невестой королю на свадьбу, резная дубовая дверь, ведущая в его опочивальню. И вот здесь ты оживился, никуда не хотел уходить. «Что ты так долго рассматриваешь? Может быть, эти предметы кажутся тебе знакомыми?» – «Трудно сказать».

Увы, Вера не видела инкарнации мужа, будто не могла пройти сквозь толщу воды за стеклянной стеной аквариума, где плавало морское животное. Она лишь улавливала рисунок его движений. А Харри перемещался по Лувру и улицам Парижа подобно сёрферу, который чувствует траекторию волны и давно изучил все подводные течения.

«Когда ты решил прокатиться на трамвае по ночному городу, я поддержала эту маленькую авантюру: мне вспомнились наша встречав Петербурге и невидимый кот Бегемот. Парижский трамвай всё кружил и кружил по улицам вдали от знакомых мест – университетского городка, Орлеанских ворот, – за окном мы уже ничего не различали, кроме ярких огней и стандартных силуэтов новостроек. И тут водитель сказал, что едет в депо, больше транспорта не будет. Я забеспокоилась в поиске такси. Но ты только улыбнулся: “Да здесь же совсем близко! Пешком дойдём! Или тебе не нравится путешествие по дворам в потёмках?” Думаю, ты мог бы передвигаться по Парижу с завязанными глазами.

Знаешь, в каждом городе среди пустынных улиц можно найти свои тупички – отростки в никуда. Мне кажется, однажды наш старенький трамвай въедет по рельсам в пожухлую тряпичную траву, и мы останемся там, в тишине, навсегда, и будем смотреть, как расплывается перед глазами акварель, обретая формы островков Соляриса.

Этот сон о нас с тобой, и я уверена: сколько бы веков ни прошло, мы будем встречаться снова и снова».

«Аркан “Колесо Судьбы”. Циклическая прогрессия или прогрессия по спирали? Это зависит от Фортуны. Карма и наследование, страницы, которые ещё не написаны, закон вращения, Уроборос и Урей. Великий урок Вселенной».

Вера увидела гигантское колесо ночью, во время звездопада. На секунду ей показалось, будто небо вращается над головой и зодиакальные звери кружатся на карусели. Она стояла в центре мироздания, земля гудела под ногами, а вдалеке, куда ни оглянись, на горизонте темнела полоска леса, отделяя космос от тверди.

Что же это? Огромное поле, на котором тысячелетиями не росли деревья, раскинулось в ширину на много километров. Здесь в глубокой древности астероид подарил нашей планете огненный поцелуй. В зоне столкновения небесных тел, расположенной недалеко от города Вааса, был музейчик, посвящённый далёкому прошлому Земли, а среди экспонатов – фоссилии и даже метеориты: камешки необычной формы, очень тяжёлые. Нездешние.

И Вера подумала, что Харри нужно купить небольшой телескоп или, как они выражались, «подозрительную трубу»: увлечённый астрономией, он не отрывал глаз от неба:

«Вот Сатурн. Ты представляешь, какой маленькой бусинкой оттуда видится Солнце? А спутники бога времени и земледелия умеют впитывать тепло. А его кольца, состоящие изо льда и пыли, подобно тысячам зеркал отражают и передают свет».

Супруги часто приезжали сюда в день осеннего равноденствия не только ночью, но и ранним утром, чтобы посмотреть на перелётных птиц. Тысячи журавлей, лебедей, гусей отдыхали в поле на заре, поднимались стаями сквозь туман, подобный розовеющему моллюску, держали свой путь в южные страны Та-Кемет и Куш, к истокам Ятрау. Так продолжалось много тысяч лет, мудрые птицы крыльями соединяли между собой точки земного шара, где зарождалось Верино вдохновение.

Как известно, случайностей не бывает, всё в мире происходит по воле высшего разума, человеческому эго здесь не место, и только душа может воспринять чистые вибрации путеводных звёзд. Однако Вера ещё не знала, что привело её в эти края, хотя ей опять приснился сон о лестнице, но теперь в пролёте наверху кто-то мерно дышал. Спал великан, его огромный лик с окладистой бородой склонился, осыпаясь снегами, и напоминал лицо прадеда. Приглядевшись, Вера поняла: над ней, в вышине, щёки – белые равнины, а холмы, поросшие лесом, – волосы исполина. Голова закружилась в перевёрнутом пространстве, когда она стремительно падала в облако. Испугалась и проснулась: «Странное чувство, будто передо мной была ожившая картина зимней Финляндии. В ней угадывались призрачные черты Петра Алексеевича. Что это значит? Может быть, мои предки отсюда родом? Почему я ничего об этом не слышала? Нужно разгадать эту загадку».

Надо сказать, что Харри уже давно купил дом, в котором были такие же обои, как в Вериной комнате в Петербурге, а в кабинете супруги поставили старый «дедушкин» стол, обустроили своё жилище. Вере и Селене казались очевидными эти знаки: они поселились на своём месте.

«Здесь ваши пенаты! – пели тёмные ели и золотистые сосны:– Вы видели сгустки света на лесных тропинках, в вечерних садах? Летающие шары, миражи из тумана в балках и оврагах? Так вас приветствуют тонтту – бестелесные защитники природы и семейного очага; на Урале их называют щелпами, и они приходят только к тем, кого считают своими, близкими. Не забывайте оставлять им гостинцы: монетку, конфетку, блюдечко молока. А в доме можно дать каши с хорошим куском масла. Они это любят и будут вам помогать.

Вы видели глаза озёр, языки рек, обрамлённые отвесами скал? Где они? У малого селения с избами цвета малахита или здесь, близ яшмовых сарайчиков и ветряных мельниц? Где вода переливается всеми оттенками зелёного, а белые лилии становятся пурпурными на заре? Где воздух дрожит от звона кузнечиков, празднующих приближение зноя? Где высятся столпы из вулканического гранита – языческие великаны “Семеро Братьев”, и один из них – птица? – Конечно, на Урале! Но разве не в стране Суоми? Ведь “Семеро братьев”– это роман одного финского классика».

Природа северной страны не просто напоминала Вере родные края, ей виделось море леса. Его волны, могучие валы холмов, были разделены туманами сумерек на фоне водной глади и хмурых штормов Балтики.

И она ходила по круглым каменным лабиринтам, сложенным из небольших валунов, поросших цветными лишайниками, в поисках ответа на вопрос о своих праотцах. Порталы в мир мёртвых были подобны витражам, мерцающим подземными огнями. Здесь часто находили останки шаманов, и люди, хранители древних знаний, разжигали невдалеке свои костры с веточками можжевельника, шалфея и полыни, тихо касались мембран разрисованных знаками бубнов – тайно проводили ритуалы поклонения духам.

И она часто посещала средневековые храмы, где черепичные крыши были сложены из антрацита или чешуи драконов, а наивные рисунки фресок повествовали о змееборце Георгии, житии святых и Христа. В одном из соборов, под куполом, Вера заметила Уробороса, кусающего свой хвост, а у алтарной части картину: двух мальчиков, несущих ангела с завязанными глазами. «Научи меня видеть, Господи, научи!» Икрасные кресты на фоне белой штукатурки стен являли собой знак незримого присутствия рыцарей – покровителей этих земель.

Вера кланялась большому каменному кресту на возвышенности; там стояла первая крепость викингов, а под землёй спали длинные узкие драккары. Поднималась на ведьмину гору к жилищу древних людей под отвесом огромной скалы, где в расщелинах прятались тролли. Они прыгали ночью по каменным хаосам – курумникам, точно таким же, как на Урале, – и Вера часто не могла понять, в какой части света находится. И только олений ягель на пригорках меж пёстрых камней и кустиков брусничника лежал снегом на солнцепёке – такого не было в средней полосе.

Она любовалась марсианскими панорамами глиняных карьеров, кристаллами аметистов, вросшими в горные породы, гнёздами рудной платины в поймах рек и уже не знала, как попала в параллельный мир. Нет, в Финляндии не было ни золотых, ни платиновых приисков, просто в памяти Веры возникла картина, объединяющая глубинную сущность земли западной и земли восточной. «Может быть, я и сейчас стою на берегу озера Тальков Камень, вглядываюсь в его глубину? Говорят, там, на дне, покоится коллекция фарфора, она придаёт волне оттенок алебастра и кобальта. А водоём имеет форму сердца, белые скалы вокруг искрятся на солнце, его свет проливается в ущелье на гладь поднебесного зеркала. Это сон?.. В отражении – тихая гавань Суоми».

«Тройка Жезлов обозначает в раскладе получение хороших новостей, исполнение желания. Медитация и сосредоточенность на духовной жизни способствуют переходу на новый уровень знаний и осознанности».

Гавань Ботнического залива. На фотографиях города Ваасы и окрестностей невозможно было разглядеть морские просторы, лишь с высоты птичьего полёта удавалось охватить взором картину архипелага, будто поднявшегося из пучин океана Солярис. Большие острова медленно разрастались, а малые россыпями возникали над поверхностью воды, отвоёвывали себе из года в год новые территории. Над ними парили морские орлы, они гнездились в кронах сосен, на скальных обрывах и часто танцевали на льду у побережья, раскидывая свои шоколадные веера для развлечения многочисленных зрителей.

Рай пернатых обитателей всегда привлекал Веру, ей хотелось также увидеть тюленей с добрыми детскими глазами и, может быть, горбатого кита по имени Лео, неизвестно как попавшего в эти места. Она представляла себя маленькой девочкой, лежащей на спине этого исполина, и всё, что созерцала вокруг, определялось словом «бесконечность». Размытая линия горизонта едва угадывалась в соединении с небесным морем. Там, в вышине, сияла только одна звезда – Солнце, его свет пытался обратить в безупречный белый цветовые тона земного бытия, казавшегося трёхмерным.

«Полдень. Проявление максимальной силы Солнца и мгновенная остановка во времени-пространстве бушующих стихий. Это замирание происходит, как глубокий вдох без выдоха, наступает короткий момент пристального внимания и полной ясности в душе, чувствуется лёгкий бриз над головой – прикосновение ангельской длани. Несколько секунд ощущается движение пятого элемента – эфира, он открывает зрение, слух, вкус, обоняние, осязание в неразрывном единстве, что недоступно для человека в обычном состоянии. Именно сейчас можно увидеть и осознать нечто невероятное, чудесное, и получить ответы на вопросы». И Вера, замерев на покатом горбе кита, наблюдала, как распадается в спектр солёный ультрамарин с запахом арбузной мякоти под звуки трения и шелеста ладоней.

«Вот морская волна окрашивается в полуночно-синий, перемежается цветом зелёного папоротника и цикламена. Накатывает лаймовый, глициниевый, сливочный, затем васильковый. И антрацитовый оттенок тянет на глубину бездонной чаши. Иголки горной сосны щекочут поверхность латунного зеркала. Кобальт и мята, шафран, перламутр и мышиный серый колышут снежную пену на гребнях лазурных хребтов».

Нет, это не фантазия. Так Вера провела один день на маленьком необитаемом островке между Финляндией и Швецией. Гранитный монолит гигантского размера возвышался над водами залива округлой спиной мифического животного. Кето? Гиппокампа? Левиафана? А вокруг разливалось море, море, море…

Тогда она поняла: её звала вода, миллионами лет хранящая память о прошлом. Вера могла узнать правду о своём роде, отдавшись на волю стихии. Но как? Достигнув дна океана? Раскинув руки под гул водопада? Или было бы проще пойти босыми ногами вброд по ручейку и слушать его шёпот? Вера чувствовала движение подземных потоков, но не спускаться же в царство Аида в надежде на слепого предсказателя Тиресия! И она обратилась к высшим силам:

«Молю, пусть направляемы будут пути мои, да вспомнит светлый вестник – слуга Всевышнего – все приношения мои и воздаст мне по делам моим и, ежели достойна милости его, желанию сердца моего ответит, весь мой замысел исполнит! Я склоняюсь и падаю ниц, встаю и душой воспаряю. Взываю: Владыка, управь! Те, кто хранят свидетельства в книгах древних, пусть услышат: знамениям о роде моём возрадуюсь, как благому дару, восславлю память праотцев моих! Смиренно жду, приоткроет ли Создатель завесу тайны. Жду и к праху у врат в чертоги мудрости с почтеньем припадаю».

И последняя карта кладётся на стол:

«Аркан “Мир”. Символизирует освобождение от кармы. Здесь видится Великая Судьба, она обобщает тему судьбы обычной, повседневной, представленной арканом “Колесо фортуны”. Управитель этой позиции – Сатурн, и карта появляется в раскладе, если помыслы вопрошающего скромны. Близится успех и реализация планов».

Пришла ночь, Вера увидела сон, будто в финском доме, где она жила, была потайная дверь, ведущая в анфиладу залов. Они соединялись между собой открытыми арками-порталами, и перспектива напоминала бесконечный коридор зеркал, направленных друг на друга. Она вошла туда вместе с мужем и дочерью. То, что предстало перед их глазами, казалось забытым, оставленным когда-то в закоулках памяти, но очень знакомым.

«Шоколадная библиотека. Золотящиеся корочки книг и пыльные, в сахарной пудре, статуэтки. Среди них мирно сидящий эбонитовый Анубис сверкнул золотыми очами. Возникает желание лизать покрытые глазурью поручни лесенок, ведущих наверх. Взгляд скользит и замирает: там, наверху, ты видишь, Селена? Королевское шествие призрака. Бежим за ним, утопая в эклерах ступенек, и вдруг ощущаем нависание и давление осыпающегося потолка. Там неряшливые цветочки семнадцатого века, как презрительный дар привидения, разочарованного нашим любопытством и поспешностью. Спускаемся с чувством, что цель достигнута, барьеры разрушены. Именно разрушены, ибо таинство исчезло и шоколад испарился.

Следующий зал встречает молчанием музыкальных инструментов. Клавесин с закрытыми глазами, слегка опустивший голову. Прислонившаяся к спинке стула грузным телом виолончель. Кларнет, неуверенно лежащий на слишком гладком столе, готовый ко взлётам и падениям. И тут ты внезапно вздрагиваешь: из-под ног выходит, задрав хвост, вечно дремлющий дворцовый смотритель – полосатый кот. Глядя на его осанку и задние лапы, у тебя сразу появляется ощущение, что здесь не всё дозволено. Кот садится и начинает вылизываться. Уже более благосклонно. Впрочем, ему всё равно.

Комната за дверями привлекает запахом напитка из цикория. Но, глядя на мещанские розочки столового фарфора, понимаешь: это принято называть словом «кофе». Не только называть, но и осторожно отведывать, аккуратно прикасаясь к чашке губами. Надламывая плоскими ногтями печенье, его нужно обмакивать и отправлять в рот. Кот ходит кругами и попрошайничает. Но ведь коты кофе не пьют?

Дальше, должно быть, спальня… Ничего подобного: открытые провалы лестничных проёмов, одетых в молочного цвета камень, осыпающийся песками времени, с пустыми гигантскими вазами для цветов.

А в следующем зале царят сумерки. Кружение бронзовых люстр. На осторожные шаги Харри паркет отвечает тихим раскачиванием. Шаги по воде. Шаги над водой. И хрустящие рамы стеклянных окон с серым тресканьем сухарной краски отворяются в стриженое, посыпанное гравием, насыщенное собой пространство загородной резиденции.

Рука мужа —та, что открывает ставни, – в одно мгновение окунается в сладкий сироп позднего летнего утра. Истомное, тёплое течение сейчас же передаётся через центр ладони и запястье к горлу, в низ живота, проходит касанием по коже головы. И кто-то начинает долго перебирать его волосы. Глаза Харри тускнеют от наслаждения. Скрип половиц за спиной и колыханье белой занавески – никого».

Никого? Что ж это было? И почему вид из окна казался Вере то парком во французском стиле, то лужайкой, обрамлённой замшелыми валунами и величественными туями возле её финского дома, то до боли знакомой площадкой, маленьким оазисом детства, где растёт тысяча деревьев —дикие яблони, лиственницы, липы, – а маленькие лавочки придерживают серебряные медведи?

И сон повторился:

«Следующая комната оказывается приёмной. Диванчики, обтянутые пёстренькой тканью, в стиле ампир. Вальяжных кресел там нет. Узенькие полоски на обивке вызывают щемящее, сиротское чувство. И сесть-то на эти полосочки не хочется, а если уж придётся – только со стиснутыми коленками и пуритански поджатыми губками. Приёмная эта словно бы и не приглашает в соседний парадный зал, где по мановению волшебной палочки разлетаются в танце белоснежные пилястры, люстры обрушиваются холодными потоками и появляется Мефистофель! Его черты напоминают прадеда Петра Алексеевича в гриме, он поёт серенаду:

За клавесином полосатый кот – видно, напившийся кофе, – играет вступление к дуэту Лизы и Полины из оперы “Пиковая дама”, входят Зина и Эра в ярких нарядах с шифоновыми шлейфами и внезапно растворяются в дымке своих вуалей».

Проснувшись, Вера чуть не заплакала: что за странные видения! Неужели она так ничего и не узнает о своих предках? И вот, спустя некоторое время, она дошла во сне до конца анфилады:

«Балкон парадного зала полукругом нависает над землёй. Эту форму хочется продолжать циркульным балетным движением до горизонта. Здесь хорошо бы поставить высокое кресло и сидеть, часами любуясь купами деревьев. Харри, Селена, смотрите, сюда выходят аполлоны в тёмных очках, подставляя солнцу свои сияющие тела! Внизу тропинка ведёт к палисаднику, огороженному ветшающим забором, растут космеи. И большие красные цветы, похожие на розы, выглядывают из окна. А у песочницы, где огромная сова Афины Паллады оставляет свои следы и перья, появился старый колодец».

Вера открыла глаза: «Как интересно! Значит, в моём доме есть тайный ход, через время и расстояние ведущий к детской площадке на Урале».Вот только колодца там быть не могло. Он находился здесь, в саду, охраняемый местным тонтту, который выглядывал из-за куста пиона. По ночам этот маленький человечек прыгал на ветхой крышке над водой и слушал, как вниз сыпался песок, падала с бульканьем мелкая галька. Вера его никогда не видела, разве что иногда замечала слабое мерцание у сливовых деревьев. Она вышла в сад. Показалась Луна, Вера подошла к огромным туям; они осыпали свои семена, лёгкое потрескивание скорлупок напоминало трепетание крыльев множества стрекоз. Тихо поднялась по ступеням в зарослях лопухов бадана, припорошенных мучным светом садового фонаря, и приблизилась к своему колодцу.

Родник. Ключ. Как она раньше не догадалась! Корни этих слов содержали в себе разгадку! Здесь, именно здесь хранился ключ к тайнам её Рода! Медленный ток воды змеился в глубине, под ногами. Струи рек, Эра Морта и Эра Вива, сливались в одну, подземную. Вера подняла замшелую деревянную крышку: «О-о-ох!» – вздохнул латунный ворот, и на маслянистой поверхности маленького озера там, внизу, заиграли лучики ночного солнца, загорелись светлячки. Она бросила медную монету в колодезный зев, опустила лицо как можно ниже – кожей ощутить влагу,– перекинула волосы с плеч вперёд, чтобы они свисали, как ветки ивы над пропастью, и закрыла глаза.

Стук и перекатывание грошика по дну. Сухое русло? Не может быть такого! Вера улавливала далёкий плеск морского прибоя. Или это шаги теней потустороннего мира? И тут она увидела себя стоящей в подземной шахте при светеф акелов.

Скрип древних ворот, обитых железом. Шорохи, шёпоты, звук отдалённых голосов. В глубине тоннеля разливалось слабое, усиливающееся свечение. Повеяло холодом, и будто тысячи игл пронзили Верину кожу, зрение стало сферическим; более того, все чувства сплавились воедино, и она вспомнила свои строчки:

И толпа полупрозрачных призраков двинулась ей навстречу. Среди них отчётливо выделялись египетская царевна, увенчанная золотым уреем, и жрец преклонных лет с лицом деда Сергея. Привидения нахлынули жгучей волной, будто медузы, прошли сквозь Веру и исчезли. Только Амнерис и помощник Божественного писца растворились, растаяли в ней, войдя в каждую клеточку тела.

Вот открылись другие ворота и третьи – восемь врат. Продолжалось молчаливое шествие теней, разливался аромат белого кедра, амбры и мускуса, яблока, сицилийского лимона, колокольчика, бамбука, жасмина и белой розы. Вышла Магда с посохом, увитым плющом, в чёрном одеянии, за ней – Генрих Валуа с жемчужной серьгой в левом ухе, юная девица хананейская в богато расшитом платье, бургундский рыцарь, нёсший орифламму, царица византийская и три её дочери… Казалось, видениям нет конца. Мимо проскакал ирокез, кто-то играл на цитре, слышался волшебный голос, исходивший сверху, обволакивавший всё вокруг, как облако, пронизанное солнечными лучами. Вера чувствовала сияние.

Сотни, тысячи душ, сотканных из ниточек паутины, инея, переливались перламутром сонных молочных вод. И каждая тень оказывалась родственной. Текла подземная река Рода, объединённого памятью ушедших веков.

И вдруг движение прекратилось. Вера осталась одна. Слышала, как капает вода, стекает по стенам подземной пещеры. Все порталы перед ней были открыты, но далеко впереди виднелась небольшая двустворчатая дверь из малахита и яшмы, затвор на ней представлял собой две соединённые в рукопожатии ладони. Вера шла вперёд по гальке, которую бросал на дно колодца её хранитель тонтту, и вокруг вырастали деревья: лиственницы, дубы, клёны, липы; под ноги падали гранатовые яблоки. Девятые врата в царство теней венчал египетский глаз из смальты и золота – око Уаджит, а выше, в берёзовых ветвях, алела надпись на латыни, начертанная трижды.

Лёгкий толчок – дверь подалась, и из темноты проёма вышел старец с фонарём в правой руке, его одежда осыпалась снегами. Приглядевшись, Вера заметила, как за ним влачился огромный белый шлейф. Подойдя ближе, рассмотрела глаза-озёра, лес его волос, маленьких северных оленей, пасущихся в тундре – складках плаща, – брусничник и ягель на плечах, застёжку в форме каменного лабиринта. Отшельник девятого аркана улыбался из-под усов губами прадеда: «Странник в поиске истины, все пути приведут ко мне».

Ранним утром Вера проснулась. Подушка промокла от слёз. Неужели это был сон? И во тьме она не открывала глаз, не спускалась в сад к колодцу, не наблюдала торжественное шествие призраков? Очень хотелось найти хоть какой-нибудь знак их ночного присутствия. Бегом по росе к пиону, где сладко дремал тонтту, а там, на деревянной крышке колодца, между мхом и лишайником проросла берёза. Маленькая веточка древнего родового древа.

Наступила ясность. Вера была дома, в раю, исполненном деревьев. Их корни питались влагой подземного потока, сотканного из туманов. И текла река, шелестела сухими губами берегов, осыпавшихся песками безвременья, и шептала свои легенды, слух превращая в речь, речь превращая в слух, передавала сказы из поколения в поколение.

Вера вошла в скайп, позвонила и, когда на том конце тоннеля никто не ответил, включила микрофон, записала голосовое сообщение: «Мам, привет… Ты знаешь, я сдала тест ДНК, всё подтвердилось! Есть финская кровь, есть! И, что интересно, муж Селены оказался нашим дальним родственником, представляешь? Впрочем, не это главное. Передай поклон нашим родным, скажи, что я всё увидела, всё поняла! Это невероятно! И за берёзу большое спасибо!.. Мам, ты как?.. Я тебя люблю…»