«Повешенный: осознание, жертва. Но жертва во имя будущих возможностей, успехов, приобретений. Аркан требует, чтобы мы отпустили что-то ради трансформации из куколки в бабочку».

Верочка решила переехать к маме. Насовсем. Тогда её пригласили на кухню и спросили, с кем она дальше хочет жить. Смотрели во все глаза, что скажет ребёнок. И Верочки не стало. Осталась Вера.

Первые впечатления при переезде в Ленинград были яркими. Вера заметила по дороге оранжевый дом и красный дом. Они отличались на общем фоне строгих зданий. И майский холод, как промытое стекло, и широкая река со свинцовым отливом внушали чувство организованного пространства, внутренней собранности, отстранённости, перспективы. Но девочка не могла выразить это словами. Она таких слов не знала. И вот Вера приехала домой. Пустой двор с чахлыми деревцами, воркующие голуби где-то наверху, на крыше нового дома с ярко-жёлтыми стенами. И куча песка прямо около входа. Целый бархан. Символ времени. Долгий путь по пустыне жизни. Власть Сатурна. Но тогда Вера ещё не умела читать знаки. Весь дом трясся от проезжающих мимо трамваев и машин, даже асфальт под ногами дрожал. И она стала подниматься по странной лестнице: на каждом этаже был переход куда-то влево, и ей даже сперва почудилось, что там можно заблудиться. А новая квартира была для неё чужой. Паркет дикого оранжевого цвета скрипел, стояла мебель в стиле шестидесятых. Вера заскучала. И тогда её уложили спать в восемь вечера. Ей было тоскливо и очень неловко лежать на раскладном кресле-кровати. Одни бугры под спиной. Пришло осознание, что ничего по-старому не будет.

Трудно теперь припомнить в деталях, но она видела один и тот же сон много раз. Когда это началось? В самую первую ночь? Громко тикают часы. Вера стоит на лестнице, держится за перила и смотрит в пролёт: внизу темно, как в шахте. Она поднимает голову вверх: лестница кружится и уводит куда-то очень высоко, там туман. И будто капает вода, и со ступенек вниз струится песок, и кто-то следит за ней строгим взглядом. Вере не страшно, она бежит налево, где коридоры, останавливается около одной старой двери и тянет её за массивную ручку, похожую на скобу. Сил не хватает, но слышится скрип петель и в дыму проёма появляется фигура мужчины в плаще. Он стоит весь мокрый. Там, за дверью, идёт дождь. Иногда в этом сне появляются новые предметы, например горшки с цветами, ходят соседи, иногда проскальзывает что-то фантастическое: то ли змея на ножках, то ли кот с кинжалом, шныряют собаки, а внизу, во дворе – Вера точно знает – ходят леопарды. Она их сколько раз видела! И лишь одно остаётся неизменным: она не различает лица мужчины, но чувствует, что это – папа. Точнее, отчим. И часы тикают всё громче, и сердце стучит медленно, в такт, наполняя всё пространство сжатым звуком перекачиваемой крови… Вера просыпается.

Ей было совсем непросто начать писать о своём названом отце —их отношения не были простыми, и только со временем она поняла, оценила, приняла его как человека.

«Когда папе было четырнадцать лет, он оказался на архипелаге студёного Белого моря с его лесной и гористой местностью, с каменными лабиринтами, которые встречаются на севере повсюду и соединяют мир мёртвых с миром живых. Шла война, и он знакомился со своими новыми обязанностями по предстоящей службе на корабле. Обучение в школе юнг на Соловках было интенсивным, и его быстро перебросили на Балтику. Шторма, атаки, обстрелы…макароны, которые нужно было продувать, чтобы не слиплись… якорь, который он драил под громкий смех матросов,– всё это он любил вспоминать, но в глазах была сталь. “А Вовочке – компот!” – говорил корабельный кок, подавая стакан с водкой не ему, а тем, кто вернулся живым из небольшого вояжа, с охоты за миной – плавающим ежом. Ещё совсем юным он видел смерть так близко и так часто, что начал к ней привыкать, тем более что спиртного ему не полагалось, а душевную боль было не унять ничем.И он научился улыбаться и лихо отплясывал чечётку, будто насмехаясь над смертью, готовый танцевать с ней в паре на палубе под аккомпанемент ветра и шум обрушивавшихся волн. Красиво. И страшно. Чтобы перестать бояться, он учился боксу, а когда взорвал первую свою мину, набил татуировку на левой руке: маленький якорёк.

“Когда обезвреживаешь мину, надо отходить от неё на среднее расстояние. Между крупными и мелкими осколками. Надо быстро грести и не промахнуться с этим расстоянием. И быстро пригнуться”».

После войны он ещё некоторое время оставался во флоте. И однажды, находясь в увольнении, увидел в чистом поле, можно сказать, посреди ничего, лодку, полную дождевой воды. Как она там оказалась? Зачем её туда притащили? Июль, лютики, стрёкот кузнечиков… И тогда он почему-то понял, что служба его окончена.

Спустя годы, женившись на Вериной маме, он с трудом воспринимал падчерицу как «свою дочь», хоть и называл её так. И Вере приходилось несладко.

«Я помню тяжесть его глаз. При движении, казалось, они издавали звук синхронно движущихся планет. Так, прицельно, смотрят в перископ из подводной лодки. Иногда они останавливались в задумчивости, ибо они были как-то отдельно одушевлённые, и затягивались поволокой. Огромные и голубые. Глаза подавали сигналы: сейчас он несёт в себе мысль, сейчас что-то рождается. Надо сказать, что он очень покойно думал. Здесь хочется использовать именно это слово, потому что думал он о системе управления защитой атомных реакторов. В общем и в частности».

Уранический сатурнианец, он выстраивал свою линию жизни вектором, направленным в будущее: ему нужно было спасать мир. И отчим требовал, чтобы окружающие также занимались серьёзным делом. А что же Вера? Она была ему непонятна. Очень долго он смотрел на неё испытующим взглядом, от которого хотелось бежать, пока не случилось то, чему он не мог найти объяснения: за десять дней до известного события в Чернобыле Вера предсказала катастрофу. И тогда папа уехал на Украину, ходил на третий блок станции, делал замеры, касающиеся его работы, получал очередную дозу облучения и шёл туда опять. А дома выпивал и медленно сгибался. И он не видел в этом для себя никакой проблемы. Только часто давал домашним инструкции по обезвреживанию мины на воде.

Их отношения изменились в корне, когда он заметил, что у Веры есть необычные способности. Папин взгляд стал удивлённо-вопрошающим, ему хотелось поделиться с дочерью сокровенным, она стала, наконец, частью его жизни. И он сказал ей как-то, что лодка, стоявшая в поле, была полна голубизны, а это – глаз Божий, а колокольня Никольского собора напоминает ему космический корабль. И ещё Вера помнит его путешествия по Свири на катере – без водных пространств он не мог, только там его душа отдыхала. «Смотри, река похожа на дужку от очков, соединяющую Онегу с Ладогой. И мы туда пойдём!» Но Вера подумала, что папа собирается на поиски своей лодки, потому что именно на Свири расположен маленький городок Лодейное Поле, где в петровские времена строили большие и малые суда и где, судя по названию, могла в глухом поле замереть одинокая лодка.

Глубокая и гладкая, как стекло, в безветренную погоду, река кажется очень тихой и равнодушной к своим берегам. Она не шелохнётся, по-буддийски отражает бытие, но ничего сказать не хочет. Только катер режет волну ласточкой да плещется по заводям плотва. А вокруг идёт тёмное наступление лесов, приближается короткая северная ночь и начинаются игры разноцветных огней на воде: мимо проплывают буйки, праздничные города теплоходов, раскрываются красные затворы шлюзов в световых гирляндах. И Вера думает, что они – викинги, посетители древних вепсских лесов, идут из дальней страны Биармии в Серебряную Булгарию, хоть она и не знает, где такие. А на рассвете солнце, как свеча, выходит из воды в голубом тумане, и отражение в зеркале реки настолько чёткое, что не понять, где земля, где небо. И сосны на обрыве щекочут облака, и песок, едва скреплённый корнями осоки и вереска, стекает, стекает вниз… Или это опять сон? И Вера сейчас откроет двери и увидит своего человека дождя?

Он умирал у неё на руках. От лучевой болезни. Вера плакала и читала ему свои стихи, но он не слышал. Или слышал?.. Придя в сознание, успел сказать, что по ту сторону жизни «всё не так, как мы думали». И много лет спустя прислал ей свой привет: в день его памяти Вера долго сидела в одном лютеранском соборе, думала о своём папе, потом зашла в кафе, и будто голос повелел ей сесть за столик, где ещё стояла неубранная посуда, лежали салфетки. Перед ней сверкнул маленький якорёк —точно такой же, как у него на руке. Вера взяла его с собой.

«Туз Кубков – это карта исполнения желаний, комфорта, широких возможностей, изобилия, благоприятных ситуаций и привлекательных людей».

А пока маленькая девочка только начала знакомиться с городом, в котором родилась. Цикл Сатурна, продлившийся тридцать лет, был полон открытий, и она не понимала ещё в полной мере, хоть и чувствовала, что время, как песок, стекающий по ступенькам лестницы в её сне, – понятие относительное. Оно имеет множество карманов, тайных и явных ходов, внезапных перемещений как в прошлое, так и в будущее.

Ей было одиноко в большом гулком дворе петербургской Коломны. Вокруг стояли грустные клёны в ностальгии по солнцу, пахло подвальной сыростью, а притоптанная земля больше была похожа на прах: там кое-где сиротливо топорщилась мелкая травка. Но стоило только выйти на набережную канала, как мир менялся. Бурая волна билась о гранитные плиты, источала запахи близкого моря и звала, звала куда-то. Но взрослые не стремились сразу показать ей, девочке из провинции, бурную жизнь Северной столицы, Невский с толпами народа она увидела позже. Город открывался Вере, как шкатулка с множеством потайных ящичков, замочков, ключиков и секретиков. И как это было здорово!

Одно из первых незабываемых впечатлений – это старый Ботанический сад и его оранжерея. Роскошный цветник с узкими тропинками между клумбами, вееровые пальмы и розовые лотосы в отдельном застеклённом павильоне, такие высокие! Казалось, они были выше человеческого роста. Вдоволь набродившись по парку, мама вела Веру обедать к своим близким знакомым в доме на Карповке:

«Ну вот, мил-моя, выросло у меня столько фиалок, что надо их, я думаю, раздавать», – говорила Варвара Павловна отчётливо и ясно своим слегка треснувшим между двумя регистрами голосом. Это была старушка, чем-то напоминающая благородно-ухоженную мышь, маленькая и худая, но с большим складчатым мешком под подбородком и крысиной косичкой, перехваченной шёлковой ленточкой. Глазки-пуговки излучали чистый свет, глядели кругло и слегка удивлённо, а мягкий носик с большими фасолинами ноздрей был по-дворянски приподнят. В несоразмерно, по-буддистски оттянутых мочках ушей болтались увесистые золотые серьги. Старушка была со смыслом. Она жила в ворохе газет, где прятала свои сокровища. Разумеется, с первого взгляда заметить их было невозможно.

Её квартира, находившаяся недалеко от Ботанического сада, в одном из величественных серых домов, располагалась где-то наверху и была коммунальной. По узкому тёмному коридору продвигались к тяжёлой двери, за которой было полупустое помещение, напоминавшее зал: лепные потолки, запылённые окна и, кажется, в глубине камин. Дальняя часть зала была отгорожена китайской ширмой. «Снимайте обувь здесь. Вот шлёпанцы». Взгляд упирался в чистую и влажную, аккуратно расстеленную тряпку у порога. «Не ходите никуда. Я сейчас принесу воды». Мыли руки здесь же, около ширмы. Тётя Варя поливала из кувшина в звенящий таз. Потом подавала льняное крахмальное полотенце.

Соседняя комната казалась значительно меньше, потому что вся была заставлена «мёбелью», и царил в ней вечер из-за тяжёлых штор. Вся «мёбель» была тёмная, полированная, начала двадцатого века. Налево от двери располагался буфет с витыми пилястрами. На столешнице уже стояла большая фаянсовая супница с чем-то горячим. «Проходите, проходите! Не стойте у порога!» Идти, прямо скажем, было некуда: четыре шага прямо – шкаф, пять шагов налево – письменный стол с зелёным сукном. А направо? Направо вообще кровать, отгороженная оригинальным двухэтажным ночным столиком.

В этой комнате каждому предмету можно было бы уделить особое внимание. Вот, скажем, шкаф оказывался красного дерева с чёрной инкрустацией, если, конечно, отодвинуть от него завесу из склеенных газет. И было в орнаменте на дверцах что-то восточное. Или, скажем, тот самый ночной столик, своей неправильной формой напоминавший инфузорию. А на его глади – светильник в виде цветков юкки и бесконечное количество баночек и пузырьков с пилюлями, микстурами, притирками. Там было всё, вплоть до нюхательных солей. И сверху, конечно, газета.«Литературка».

Ах, какие открытки, обёрнутые бумажной салфеткой, хранились в тяжёлом ящике стола! Из Америки и Франции, с яркими видами их праздничной жизни! А ещё на открытках были котята, белоснежные персидские котята в корзиночке с бантиками! Мещанство? Да. Но тогда, в конце шестидесятых годов, это был предел детских мечтаний.

Ещё Веру очень занимала мраморная сова с зелёными фосфоресцирующими глазами. Эта сова смотрела на неё с почти нескрываемым возмущением, потому что девочка не умела себя вести в приличном обществе и очень стеснялась.

Садились за обеденный стол под низким абажуром. Скатерть откидывалась, открывая клеёнку – для обедающих. Другая часть стола вмещала всякую всячину разного калибра и назначения. И всё это венчалось роскошной орхидеей! Орхидея была доставлена из Ботанического сада и содержалась в большой молочной бутылке.

«У нас сегодня на обед гусиный суп, если не возражаете». И в это время в комнату входило мягкое и тёплое существо в круглых очках, в переднике. Скромная и улыбчивая тётя Маруся. Марию Павловну Вера помнит очень плохо —она умерла, когда Вере было лет шесть.

«Я не знала цены многим и многим вещам. У меня было зелёное ситцевое платьице с вышитыми на нём гусями, был передничек: там, в кармане, сидела чёрная кошка. Были брошюрки и тетрадки, любовно иллюстрированные для меня тётей Марусей, писанные тушью от руки. Были детские сказки, изданные где-то за границей на французском и немецком языках с подстрочным переводом. Были бумажные ёлочные игрушки в юбочках из гофрированной бумаги: лисичка, свинка, кошечка, уточка. И ещё Царевна-Лебедь с голубыми крыльями и в короне… Всё утрачено. Осталась у меня только одна вещь: коробка, в которой мама хранила пуговицы. Поверхность её потрескалась от старости, зелёные стёклышки-вставки отклеились и потерялись, но царевна, изображённая на крышке шкатулки, всё так же прекрасна. Милая Мария Павловна. Память моя бережно хранит ставшие невещественными проявления её симпатии ко мне – чужому ребёнку».

Итак, гусиный суп. Многое происходившее за столом было Вере непонятно. Например: зачем под глубокую тарелку ставить ещё одну, большую и плоскую? С какой целью льняная салфетка просунута в серебряное кольцо? И что это за козья ножка такая служит подставкой для вилки и ножа? Почему суповую тарелку нужно отклонять от себя? А когда подавали второе: как можно резать мясо тупым ножом? Смущение хозяек. «Десерт», «суфле», «пралине», «пористый шоколад»… Она таких слов дотоле не слыхала. И, конечно, стучала золочёной ложкой по чайному фарфору. Ну, неудивительно, что сова смотрела на неё возмущённо.

Надо сказать, что, сидя за столом, Вера не слишком внимательно слушала разговоры взрослых. Её беспокоили головки химер, украшавшие спинки стульев. Стулья были узкие, высокие, обтянутые гладкой коричневой кожей. Но эти философски-скептические козлиные мордочки казались живыми. Они мешали ей сосредоточиться на правилах хорошего тона. Вера вздыхала и переводила взгляд наверх: чуть выше буфета висели три японские декоративные тарелки. И тётя Варя каждый раз снимала с гвоздя хоть одну из них, чтобы гости могли полюбоваться «цвэтами» и гейшами.

И вот, казалось бы, все новости были обсуждены, прозвучали ботанические имена орхидеи и фиалок; открытки, марки на них и почерки адресантов детально рассмотрены, и надо бы отправляться восвояси, как вдруг: «Поди-ка сюда, мил-моя! Ты видела моего Верещагина? Этюд писан пастелью, боится попадания прямых солнечных лучей… А это – набросок Рериха…». Из каких-то дальних углов, из-под газет доставались исключительно ценные вещи. А Вера? Она ничего не понимала во всём этом и находилась в состоянии тайного расстройства, потому что ей не подарили… открытку с персидскими котятами.

«Четвёрка Кубков – погружённость в себя, обособленность, созерцательность и анализ, избирательность. Поиск себя на фоне разных возможностей».

Девочка ещё не знала тогда, что живёт в удивительном месте – у девяти мостов, – что крепость на острове, где она тщетно искала зайцев, имеет форму звезды, верила, что у ростральных колонн стоит храм, где обитают олимпийские боги, и постоянно ждала чуда, которое вот-вот случится. И львы белой ночью спрыгнут со своих постаментов, и полетят грифоны, и атланты опустят, наконец, свои руки и пойдут отдыхать: дома не рухнут – их зря на плечах держали. А грустные и весёлые маски на фасадах домов начнут переговариваться между собой и гримасничать, и всем будет весело. Ведь чего только в жизни не бывает, особенно если ребёнок родился в театре, просто до поры не знал об этом. А театр – это совсем другая реальность, о которой мама говорила, что только там, на сцене, и есть настоящая жизнь. И не важно, что Царевну-Лебедь исполняет кругленькая тётя Валя, а Бабариха пугает в антракте актёрских детишек и кидается шоколадными конфетами: для Веры театр был домом, она чувствовала свободу и счастье именно там. Оказывается, она даже «пела вместе с мамой», находясь у неё в животе, и пела довольно долго, а будущая мама ничего не знала о своей беременности – такая особенность организма. Возможно, по этой причине Вере всю жизнь снятся сны о том, что её уговаривают выйти на сцену, спектакль идёт, но она не знает партии, и вот её наряжают, гримируют и выталкивают на публику…

А первая опера, которую она видела, – это«Демон» Рубинштейна. Совсем маленькую Верочку тогда привезли с Урала к маме. Погостить.

«Я помню себя трёхлетней под юпитерами большой и пыльной сцены. Улыбающиеся люди больно подняли меня за рёбра: вверх-вверх-вверх! И мне показалось, что я на высоте полёта, подо мной – женские лица, ярко накрашенные. “Ах, какая девочка!” – меня передавали из рук в руки, а я силилась не заплакать: тельце моё было измято до синяков. Но вот и Демон. В чёрном одеянии с серебряными блёстками на воздушной вуали. Брови, похожие на молнии, и пышная грива доводили меня до экстаза. Ещё кольцо. Огромное, как мне казалось, и с тёмным камнем в золоте. Надевалось мне на палец. А мама была простая, как белый ангел. Мама, которой некогда.

Помню, как женщина со странным именем Броня держала меня за запястье и вводила в темноту зала в середине действия, когда сторож шёл с колотушкой у стен монастыря. И я испугалась: сцена была полна невидимых духов, которых породила музыка, грядущая из оркестровой ямы. И я ждала, ах, как ждала: что же сейчас произойдёт? И тут выходит, по-домашнему шаркая туфлями, Демон. Обидно. Как можно поверить в сказку, где сначала так много обещали, а действительность оказалась бутафорской? Театр, да и только.

Распевание и ложь оперных див. Их крик в маленьком помещении с зеркалами, где стоит пианино. Ожидание похвалы и поклонения, неприкрытой лести. Они ненавидят это. Они этого ждут. Певицы – женщины с детской психикой и по-своему очень защищённой нервной системой. Их самоуверенность доходит до абсурда, а животное начало делает красивыми. Они говорят о мягкой, жирной губной помаде, рецептах похудения, хвастаются тряпками, драгоценными каменьями и сплетничают о тех, кто ушёл за дверь. Сплетни недобрые. Свои сентенции они выдают спокойно, с убийственной правдой в голосе: “У неё стёрта середина и качаются низы. Нет-нет, ты пойди в зал и послушай!”И тут же: “Ниночка, вы прекрасно пели сегодня”– как только эта особа входит в гримёрную. Многие вяжут. Держат ноги на стуле. Пьют чай с лимоном и, лёгким движением трогая связки, откашливаются. Говорят шёпотом. Глаза сияют, зубов полон рот – актрисы. Но я подмечала, как их лица меняются, превращаясь в бледные, искажённые маски, когда собеседник уходит. Ребёнок всё видит.

Помню, как мама вела меня по дуге под сценой – знаменитому театральному коридору – в буфет. Вожделенное место. Красивые, полированного дерева, застеклённые стойки, а за ними – шоколадные конфеты, бутерброды, пирожные! Детский разум не мог вместить в себя такую роскошь. “Тебе что взять?” – “Трубочку с кремом. С хрустящей корочкой. И чай”. Я была скромна. “Послушай, зачем ты пичкаешь дочку пирожными? Она и так у тебя толстая!” – это истинный доброжелатель подаёт свой голос. Мама тоскливо улыбается: актёры, как дети, способны обидеть ребёнка.

Спевка в фойе Направника. Движение стульев по лаку. Суета дирижёра, откидывающего полу своего изящного пиджака. Настрой на возвышенное. Пошлый тенор подмигивает соседке: “Акт первый!”Это он о чём? И внезапным брякающим ручьём растекаются звуки рояля: ученица Рахманинова даёт вступление всем, наконец, молчать».

Понимала ли Вера, что является свидетелем многочисленных чудес, которые происходят вокруг неё? Жизнь предлагала ей свои дары, раскрывалась шкатулка с секретами, но девочка постоянно ждала большего! Теперь ей мало было сказок бабушки Капы и своих фантазий, она хотела вещественных доказательств того, что… она не знала, как сказать.

«Аркан “Отшельник” – это поиск ответов, стремление к цели, желание понять внутреннюю природу явлений и событий. Путь в уединении».

Для ребёнка весь мир – первобытный. Он обрушивается в детское сознание грудами домов, кипами деревьев и чувством возможности отрыва от земли. И очень странно, что за поворотом, за этой зеленью опять стоят какие-то обычные здания. А душа находится в ожидании чуда. Где оно? Есть только состояние субдоминанты – музыкального аккорда перед ясной и давно ожидаемой точкой. Раз-два. И точка поставлена, и вот она разлилась своею гармонией и успокоилась, и почила в тишине загадочной детской улыбки. Да, радость случается. Но чаще связь мира духовного с цветущим материальным так и остаётся незавершённой, дети останавливаются, зачарованные, на счёт «раз» и не понимают, что счастье – здесь и сейчас. И – да, дети алчны, они хотят расплавиться в неге досягаемого абсолюта, засунув пальчик в нос, раскрыв рот на ширину и глубину йогического восприятия момента, чтобы уловить внутренним слухом общий звук и гул биосферы в маленьком дворе.

Или, может быть, это вина взрослых, доказывавших нам каждый раз недоказуемое: будто завтра будет новый день, и уж он-то принесёт в сверкании огней неизъяснимые богатства! А слово «богатства» усваивалось нами плохо, представлялись какие-то игрушки в сундуках, запутанные в жемчугах кольца и диадемы, а душа ждала большего. И деревья пели свои вечерние песни о том, что мы так и не поняли сегодня, не дождались. И это было счастье до ноющей боли. Вы слышали о таком? До слёз.

Ребёнок плачет по неизвестной причине огромным, вселенским таким плачем, уже не видя ничего вокруг. Сотрясается маленькое тельце – идёт гроза, смывает накопившиеся обиды и всё ненужное— и, вы знаете, природа очищается! И возвращается зрение, но уже раненное действительностью. Медленно приходя в себя, человечек опять делает осторожные любовные шаги по земле в попытках взаимности. И – опять ошибается.

Вера была обычным ребёнком и, как всякий ребёнок, обладала способностью видеть невидимое, разговаривать с деревьями и цветами. А ещё у неё были странные сны. Только, в отличие от многих детей, она их запоминала и придавала им особое значение. Например, факельное шествие легионеров на арену, где на огромных раскалённых кубах казнили титанов с острова Пасхи. Повзрослев, Вера подумала: как такое возможно? Тогда ещё не было телевизоров в каждом доме, и трёхлетний ребёнок не мог интересоваться подобными вещами. Она и стадиона-то большого никогда не видела. Прошло много лет, но сон всё беспокоил её, Вера рассказывала его друзьям, пытаясь что-то понять. И однажды она увидела фотографию античной арены и узнала её по четырём аркам, расположенным наверху. И она туда поехала.

Арена ди Верона, подобно Аргусу, смотрела на Веру сотнями пустых глазниц. Здесь проходили гладиаторские бои, морские сражения, здесь жгли еретиков. И Вера хотела знать, откроет ли Аргус тайну её детского сна. Она долго сидела на древних ступенях в надежде получить хоть какой-нибудь знак. Солнце палило нещадно, и она уже собиралась уходить и только обернулась напоследок: перед ней амфитеатром выстроились стулья, каждый из которых был помечен цифрой девять. Мало того, стульев под этим номером было сразу по три в каждом ряду: девять – девять – девять. Нумерологический пассаж был прямо перед ней, и лестница из девяток уходила в небо. Не может быть! Нет, может. Что же ей вспомнилось в тот момент? День маминой смерти девятого мая под грохот салюта. Девятая ночь после её ухода, когда Вера впервые осознала реальность встречи с душой между сном и явью. Но это не всё.

Вера сфотографировала амфитеатр перед парадом планет и улыбнулась: «quod est inférius est sícut id quod est supérius – то, что внизу, аналогично тому, что вверху. И то, что вверху, аналогично тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единой вещи – философского камня». Девять чинов ангельских шествуют со стороны светлой, открывая Элизиум. Девять чинов демонических открывают врата в царство теней. Попавший в фокус девятки, другими словами, тот, кого выбрал аркан «Отшельник», согласно закону нумерологии, имеет выход в замкнутый лабиринт, образованный в пространстве и времени магией этого числа, ведь математические действия при участии цифры девять на ней же и заканчиваются. Казалось бы, ничто не может нарушить цикличность, но путник с посохом и фонарём, изображённый на карте Таро, вобравший в себя всю мудрость предыдущих арканов, одиноко идёт по тропе, следует за своим светом. И его неторопливые шаги раскрывают звезду о девяти лучах, а он медленно, по спирали, движется к её ядру – философскому камню. И фигура Данте на площади дель Эрбе в Вероне – центр притяжения. Все дороги приводят туда. Это точка максимальной поляризации сторон, точка её отсутствия. Аркан десятый – «Колесо Судьбы».

Вера задумалась: каков же урок? Идти со своим фонарём в тёмный час перед восходом, ждать перемен и раствориться в свете. Возможно, это время ещё не пришло. Нужно учиться прощать, принимать, любить. И она улыбнулась.

«Земля Северной Италии похожа на мраморную крошку вперемешку с коричневым сахарным песком. Всё просто. Античность была и будет. И кипарисы выходят из-под земли в плащах странников в поисках истины. А она – здесь, у подножия Альпийских титанов, в поймах рек, где купаются нежные лимфы. Глаза воды – молочный хризопраз, глаза гор – ледниковые цирки. На страже – войска виноградников, их правильные ряды неколебимы веками. Маленькие средневековые замки рукотворны, они крошатся, подобно старым зубам, но живописны на скалах, в ущельях, на фоне влажного бархата зелени. Италия – страна, где даже далеко в горах ты чувствуешь дыхание моря. Оно наползает, густеет, как медуза, и рассеивается в воздухе, в шорохе кустарника, в пении ночных цикад. И всё же небо ещё выше. Его купол ограничивается малым пространством этой улыбчивой земли, утопает краями далеко в море, и всё же, и всё же… когда ты – здесь, другого мира не существует. Есть птолемеевский, очерченный ландшафтами Леонардо, великий парадиз духа, и другого не надо».

Хорошо, что Вера не увидела всё это в молодости. Находясь в постоянном поиске чудес, которые должны вот-вот случиться, она не смогла бы тогда понять, что сокровища прямо перед ней. Здесь и сейчас.

«Аркан “Смерть” символизирует прощание и наступающие перемены, трансформацию. Завершение одного цикла и начало другого».

Но существовала ещё одна причина её ожиданий необыкновенного и реального. Слишком рано она узнала то, что обычно скрывают от детей. Смерть. Тогда она приехала на каникулы к бабушкам и дедушке Серёже, и всё было как обычно. Заповедный сад, игры, разговоры с Анимаисой по ночам. И жизнь была заоблачной и совершенной, пока взрослые не опустили её с неба на землю. И трудно сказать, правильно ли они поступили. Детишек от мала до велика собрали во дворе перед гробом пятилетней соседки, с которой они совсем недавно играли вместе. Она баловалась со спичками, и теперь её тельце пахло смрадом и одеколоном, а один глаз был приоткрыт. Вера стояла совсем рядом с её лицом и думала о неприятных искусственных цветах и о том, как все жильцы искали для ребёнка апельсины, чтобы отнести в больницу. Апельсины тогда были большой редкостью. Неужели всё вот так ужасно может закончиться? Неужели смерть существует и она, Вера, тоже может умереть? Не может быть! Но подсознание работало, Сатурн сжимал свои объятия, сыпался песок, превращаясь в реальное время, которое утекает.

А потом смерть пришла во второй раз, чтобы показать своё лицо, и это случилось быстро. Только лицо оказалось другим: она многолика. И не потому, что забирает разных людей, птиц и животных. Это история совсем необычная для обычной девочки. В тот день она была в гостях у подружки Дашеньки, своей молочной сестры, за ними приглядывала бабушка Даши, Надежда Ефимовна. Скоро по телевизору должны были показывать фильм-оперу «Евгений Онегин», и бабушка просила позвать её из кухни, когда передача начнётся. И вот звучат первые аккорды, и девочки видят, как Надежда Ефимовна проходит мимо них по коридору в соседнюю комнату. Ладная, аккуратно причёсанная, в выглаженном переднике. Они – за ней. А там её нет! Она ведь только что туда вошла и не выходила! Они – на кухню: «Бабушка, опера начинается!» – «Ну что ж вы раньше не позвали!» – «Мы звали и даже в столовую за тобой ходили, только где ты была?» – «Я туда не заходила, я тут обед готовлю!»Пауза… Через минуту, сказав «как я люблю эту музыку», Надежда Ефимовна упала на кровать, захрипела, и пена пошла изо рта. Девочки в ужасе побежали звать на помощь соседей – входная дверь с вакуумным звуком захлопнулась, и они остались на лестнице. Только по ступенькам этой лестницы не стекал песок. Это был не сон. И мир перевернулся. Смерть – это не конец.

Значительно позже Вера стала замечать вокруг себя странные вещи, прислушиваться к шорохам, а потом и к внутреннему голосу. Знаки, символы, числа открылись позже; она гуляла по крышам Санкт-Петербурга и уже знала, что на Стрелке Васильевского острова есть циркуль масонов, а площадь Восстания представляет собой не что иное, как глаз Уаджит, тот самый египетский глаз: его образуют линии улиц и обелиск в центре круглой цветочной клумбы. Символы, символы кругом… В то время она уже писала стихи и верлибры, мало заботясь о достойной форме, просто находясь в потоке. Мечта бабушки Зины сбылась, ведь это именно она говорила внучке каждый раз при встрече: «Ты уже пишешь стихи? Нет? Тебе надо писать».Этому способствовали сама атмосфера родного города на Урале, пышные декорации Петербурга и театр, который стал её домом на тридцать лет. А ещё были интересные люди, которые её окружали, и, конечно, семья. И теперь, когда уже нет рядом никого из них, она всё чаще их вспоминает, мысленно – и не только мысленно – общается с ними, потому что они слышат и отвечают. Вот и сейчас, приступив к этой рукописи, она вошла в скайп, позвонила, и, когда на том конце тоннеля никто не ответил, записала в ленте сообщений: «Мам, я начинаю…»

«Аркан “Император” указывает на покровительство, авторитетное влияние и структурирование, формирование личности, традиции и устойчивость».

Яркий солнечный день. Вера уже знает, что должно случиться сегодня. Она подходит к столу, раскладывает на нём чёрную ткань с серебряным отливом. Но час ещё не настал, и она занимается домашними делами, время от времени поглядывая на зеркала, – они её молчаливые собеседники. Закончив с уборкой, Вера достаёт тёмную тунику, затем накладывает лёгкий макияж (персиковые тона, оттенки нюд) и идёт выбирать украшения. Будет ли это сегодня огромный хризоберилл в золотой оправе? Мелкие сапфиры с алмазной крошкой или мамины аметисты? Камни скажут об этом сами. Вера открывает ларец: серебро и яшма. Маленькая бабушкина брошь, которую ей подарил писатель Мамин-Сибиряк. Да. Сегодня разговор будет об этом. То есть она ещё точно не знает, о чём пойдёт речь, но чувствует тепло от камня. А теперь – запахи. Вера предпочитает аромат Москино «Фанни» —только эту туалетную воду чувствует как свою. Вот и сейчас она наносит капельку на запястье: к ней придут особые гости, они должны ощутить её присутствие. И вот час близится, Вера поглядывает в окно. Она наблюдает за движением света. Солнце уже не в зените, воздух наполняется его тягучим мёдом, ещё несколько минут, и послышатся вечерние нотки в трелях птиц, и явятся тихие сумеречные тени. Пора. Вера зажигает свечу. Глоток красного испанского вина – и карта кладётся на стол.

Кто зайдёт сегодня в гости к Вере? Каких духов поднимет и принесёт из заоблачных краёв, от тёмных вод Стикса, из полей Иалу великая сила памяти? Их много —людей, которых она любит и почитает. Они для неё живы.