Томас Маккой проснулся в маленькой задней комнате, где спал с самого детства. Все еще в пижаме на пуговицах, он прошел в гостиную, раздвинул ситцевые шторы с цветочным рисунком и подвязал их декоративными розовыми веревочками с каждой стороны окна. Он смотрел на клумбу с азалиями в палисаднике.

– Доброе утро, мамочка, – сказал он вслух, потягиваясь и зевая.

Хотя его мать умерла почти восемь лет назад, он ни разу не подумал о том, чтобы заменить шторы на что-то менее хлопотное. Точно так же, как он не менял одинаковые подушки с рюшами или цветочный диван, на котором его мать вышивала мрачные гобелены, до сих пор украшавшие стены прихожей.

Спальня его родителей была точно такой же, какой они ее оставили. Рядом с кроватью лежал мамин роман на ночь с закладкой между последними прочитанными ею страницами. Их одежда висела в шкафу. Зубные щетки в ванной лежали так же, как они их оставили, – каждая в своем пластиковом стаканчике.

Никто ни разу не обратил внимания на их внезапное исчезновение. Его родители не были светскими людьми. Они даже не ходили в церковь. Те немногие друзья, которые у них были, умерли или переехали в деревни для пенсионеров много лет назад. Изредка по почте приходили открытки на Рождество или день рождения от дальних родственников. В конце концов открытки перестали приходить. Люди обычно перестают писать, когда не получают ответа.

Когда он убил своего отца, стоял жаркий летний полдень. Они вскапывали землю и засаживали огород на заднем дворе. Огород был единственным, о чем заботился его отец. И еще пчелиные ульи.

Томас снял с себя футболку, пока работал. Но это не помогло. Чем больше он потел, тем сильнее от него пахло, пока отец не обрызгал его водой из садового шланга.

– Неудивительно, что ты не можешь найти себе женщину. – Его отец разразился хохотом. – Один твой запах заставляет их спасаться бегством.

Томас размышлял над этим замечанием, пока они заканчивали посадку. Отец всю жизнь дразнил его. И самое ужасное было в том, что Томас понимал всю правдивость его слов. Все женщины, с которыми он встречался, в конце концов отвергали его, тем более что от стресса проблема обострялась. Доходило до того, что он не мог заплатить проституткам, чтобы они трахнули его, не высмеивая в процессе.

– В следующий раз лучше прими душ, милый, – сказала ему одна из них, после чего он сдавил ее стройную сучью шею.

Томас отшатнулся, когда отец с треском уронил груду деревянных столбов у его ног. Затем отец воткнул в землю зазубренный охотничий нож.

– Бери нож, – приказал отец. – Обрежь концы этих палок на колья для помидоров.

Томас поднял нож и обстругал первую палку, сделав из нее острый кол.

– Достаточно острый, папа?

Отец вытер пот с лица рукавом рабочей рубашки, опираясь на ржавую лопату. Он удивился больше сына, когда, взглянув вниз, увидел торчащий из груди свежезаточенный кол.

– Твоя мать тебя за это выпорет, – сказал отец, прежде чем упасть.

– Не выпорет, если я разделаю ее первой, – ответил Томас.

В кои-то веки последнее слово осталось за отцом. Он уже был мертв. Его мать пришла домой с продуктами, когда он хоронил отца возле огорода.

– Скажи отцу, чтобы пришел и помог мне, – позвала она с заднего крыльца незадолго до того, как он всадил второй кол ей в живот.

По правде говоря, он ничего не имел против своей матери, кроме того, что именно ее гены сделали его таким. Ее рассказы о старом дяде Реге, страдавшем тем же заболеванием, что и он, всегда приводили его в ужас. После целой жизни унижений его дядя умер отшельником в хижине у реки в южной Луизиане, откуда была родом ее семья. На его похороны пришла лишь горстка родственников.

– У каждого в руках было по салфетке. Но не для того, чтобы утирать слезы, а чтобы уменьшить вонь. – Его отец всегда смеялся, когда рассказывал эту часть истории. – Интересно, придет ли кто-нибудь к тебе, Томас?

После его родителей была целая череда других. Проститутки. Беглянки. Через два года после ухода родителей он встретил Стейси. Все было хорошо, пока она снова не начала пить. Алкоголь развязал ей язык.

– Я больше не могу тебя видеть. И запах твой терпеть нет никаких сил, – сказала она, когда он попытался отобрать у нее бутылку со спиртным.

Она стояла, облокотившись на кухонный стол. Кухонный стол его матери. Он задушил ее сзади.

Томас взбил подушки на цветочном диване матери и убедился, что все лежит аккуратно. Ему нравилось проводить время в гостиной. Когда родители были живы, они запрещали ему туда заходить.

– А что, если к нам придут гости? – жаловалась мать, когда застала его сидящим на диване.

Она всегда боялась, что он заразит комнату своим ужасным запахом. Конечно, компании никогда не было. Томас не мог припомнить, чтобы кто-то переступал порог их дома.

Томас пошел в ванную, включил холодную воду и встал под душ. Он всегда принимал только холодный душ. Он помогал справиться с запахом. Методом проб и ошибок он выяснил, что горячая вода ухудшала его состояние. Иногда он не мог больше выносить ни своего запаха, ни своего вида. Он просто был уродом.

Вчера вечером он сбрил бороду прямой бритвой, принадлежавшей его отцу. Он давно собирался это сделать. Последней каплей стала та сбежавшая от него шведская туристка. Он боялся, что она расскажет о нем полицейским. Выбрив шею, он прижал лезвие к сонной артерии. Если бы он прижал ее сильнее, то перерезал бы ее и истек кровью. Вместо этого на коже осталась крошечная зазубрина.

Он потер свою гладкую челюсть. Ему нравилось быть чисто выбритым. Стейси говорила ему, что он симпатичный. Издалека.

– Пока к тебе никто не приближается, – сказала она ему однажды.

После холодного душа он переоделся в белую хлопчатобумажную рубашку и темный похоронный костюм, который отгладил накануне вечером. Он надевал его, когда хоронил свою мать. Не на самом погребении. Для погребения он надел старые рабочие штаны и ботинки, поскольку ему пришлось копать. А вот на церемонию, где он зачитал несколько слов о матери, он надел темный костюм. Похороны матери были еще малолюднее, чем похороны дяди Рега. На них присутствовал только он.

В жизни его родители ссорились как кошка с собакой. Томас счел за благо, что его мать была похоронена в палисаднике, а отец – на заднем дворе.

Одевшись в мрачный, но нарядный костюм, напоминающий ливрею водителя лимузина, Томас отправился на кухню завтракать. Закончив, он аккуратно намазал арахисовое масло и джем на два куска белого хлеба, разрезал сэндвич на треугольники и завернул их в полиэтиленовую пленку. Он взял из холодильника бутылку холодной воды.

Он знал, что она не спала, потому что заметил движение, когда спускался по лестнице в подвал. Он бросил сэндвич и бутылку с водой так, чтобы они оказались в пределах досягаемости веревки, которой он привязал ее к столбу.

– Тебе лучше помыться, – посоветовал он. – Сегодня к тебе придет гость. Старый друг. Тебе захочется выглядеть как можно лучше. Я знаю, что захочется.

Он запер за собой дверь в подвал, опустил ключ в единственный ящик стола в холле и включил радио. Он напевал себе под нос, отпирая засов входной двери и выходя на улицу. Он бросил корм курам и насыпал еду собаке в миску.

В сарае из гофрированного железа, где он парковал на ночь свою машину, в захламленном металлическом шкафу стоял ящик с инструментами. Под ним – набор номерных знаков с аутентичными вмятинами. На днях он втирал в них грязь, чтобы их было труднее прочитать. Специальной отверткой он снял старый номерной знак, а затем прикрутил новые с обоих концов машины.

Он открыл багажник и достал небольшую спортивную сумку, которую положил на переднее сиденье. В сумке лежала картонная ламинированная табличка с напечатанными на заказ надписями, сделанными витиеватым шрифтом: «Частный водитель», и под ним логотип, изображающий силуэт шоферской шляпы над названием «Лимузины Дейтоны».

На дощечке он написал «Рэйчел Кролл» жирными заглавными буквами. Остальные предметы он запихнул в дверной карман. Они понадобятся ему позже.

Прежде чем сесть в машину, он брызнул на себя одеколоном и задним ходом выехал из сарая, спустился по подъездной аллее и свернул на дорогу. Ему нужно было сделать одну остановку перед встречей с Рэйчел Кролл. Он повернул в сторону леса Дельта-Спрингс и поехал через лес, пока не увидел указатель на Центральное Исправительное Учреждение Флориды. Почти пришло время забрать своего пассажира.