В два часа пополудни Штудер вошел в комиссариат городской полиции. Он хорошо в нем ориентировался, так как эта контора была под его началом в течение пятнадцати лет, пока его не выгнали отсюда из-за банковской истории. Однако, Штудер сумел сохранить дружеские отношения со своим преемником.

У комиссара Вернера Гислера была голая голова, которая выглядела, как будто ее ежедневно чистили наждачной бумагой. Эта голова сидела на приземистом теле, одетом в костюм из грубой деревенской ткани. Его большие ноги были втиснуты в зашнурованные ботинки, которые для Гислера делались по индивидуальному заказу, потому что у него было плоскостопие… В разговорах он любил сетовать на чувствительность своих ног – неистощимая тема для него, так как эта чувствительность казалась ему признаком его аристократического происхождения. Ну, это было не так уж плохо. Для одних любимой темой был живот, для других пищеварение, для третьих давление, а у городского комиссара это были ноги…

Когда Штудер вошел в бюро, Гислер был занят тем, что перешнуровывал свои ботинки. Это сопровождалось пыхтением и стенаниями, поскольку ему мешал выступающий живот. После приветствия он начал:

– Если бы Вы знали, Штудер, как это тяжело! Утром надеваешь ботинки, торопишься, и не замечаешь, что на языке рубец. Его, видите ли, не растянули – и этот рубец целый день жмет! Сам ботинок делают очень добротно, а как следует разгладить язык забывают. Вот и приходится страдать и терпеть, надеясь, что в течение дня выпадет свободная минута, чтобы выровнять язык… Ну можно ли полноценно выполнять какую-нибудь работу, непрерывно думая о сбившемся языке? И вот когда, наконец, у меня появилась такая минута, тут являетесь Вы! Теперь уж Вам придется немного потерпеть… Вы ведь знаете, у меня такие трудные ступни!

Штудер выразил искреннее соболезнование. Он привык выслушивать жалобы своих измученных близких, коллег, друзей, арестантов. Он считал, что людям нужно было дать высказаться, а после того, как они закончат свои жалобы, можно будет, наконец, приступить к серьезному разговору с ними.

– Я пришел, – начал вахмистр, присаживаясь, на стул, – из-за истории на Герехтигкайтсгассе.

– Герехтигкайтс… гассе… – простонал Гислер с трудом завязывая шнурки на ботинках. Его лысина побагровела и на ней блестели маленькие капельки пота…

– Да, – ответил Штудер терпеливо; нужно уметь быть терпеливым с людьми, особенно если они толсты и им нужно завязать шнурки на ботинках… – Герехтигкайтсгассе 44. Хорнусс Софи… Я сам был в квартире и должен покаяться, что я на свой страх и риск провел расследование…

– Пф-ф… Эх… Пф-ф…, – выдавил комиссар, потом выпрямился, недоверчиво посмотрел на свой ботинок и пошевелил пальцами ног; наконец, он сказал:

– Я полагаю, было бы намного лучше, если бы носки были открытыми.

Но поскольку носки все-таки были закрытыми, Гислер поставил свою плоскую стопу на пол и невинно взглянул своими голубыми маленькими глазами на Штудера.

– Конечно! – сказал он и важно кивнул. – Герехтигкайтсгассе 44, Софи Хорнусс! Так-так… И вахмистр уже побывал в квартире и провел небольшое частное расследование – хахаха – уже провел… Этого у него не отнять. Вахмистр поступил совершенно правильно, и это очень по-товарищески, что он пришел к комиссару Гислеру, чтобы поделиться результатами своего расследования… И что это за результаты?

– То, что касается убийства…

– Да, да, – вздохнул комиссар Гислер, – убийство! Райнхард утверждал что-то похожее… Так-так, и Вы думаете, Штудер, Вы тоже думаете, что это… э… убийство?..

Да, подтвердил Штудер, он тоже так думает.

– Тогда, может быть, позвать Райнхарда? А? Ну да, конечно, надо позвать Райнхарда, и, может быть, также Мурманна. Он тоже присутствовал при обнаружении трупа… Совершенно верно, Мурманна!

И комиссар Гислер снял телефонную трубку, приказал, чтобы капрал Мурманн и ефрейтор Райнхард немедленно явились в городскую полицию, повесил трубку и вытер капли пота со своей лысины.

Военный совет… Как ни странно, никто не смеялся над Штудером. Вероятно, этому помог маленький Райнхaрд, который сразу же обратился к вахмистру. Мурманн попытался сначала все обратить в шутку, думая, что Кёбу, наверное, снова заносит, но тут маленький Райнхард заткнул ему рот… Ему тoже показалось, сказал он, что в деле Хорнусс не все выглядело очевидным. Он, впрочем, отметил эти странности в своем отчете: разложенные карты, мягкое кресло на кухне, скошенный рычаг газометра…

Штудер захотел узнать, как же все-таки полиция это узнала? Ефрейтор Райнхард обстоятельно на своем «паризьенн» диалекте объяснил, что рабочий, который снимал квартиру рядом с Софи Хорнусс, мебелированную мансарду, проходя мимо, почувствовал запах газа и позвонил в полицию. Поэтому они пришли вдвоем в Герехтигкайтсгассе. И пусть Штудер расскажет, что еще он обнаружил. – Здесь Мурманн прервал его, чтобы добавить, как был взволнован вахмистр утром, когда он… Но для быстрого Райнхарда Мурманн говорил слишком медленно и ефрейтор снова заставил его замолчать… Теперь пусть рассказывает вахмистр! – И городской комиссар придерживался того же мнения… Он зажег трубку и уселся за свой письменный стол. Время от времени он бросал озабоченные взгляды на свои ботинки.

И Штудер стал рассказывать. Он говорил о геологе Клемане, который работал у братьев Маннесман в Марокко и потом предал своих работодателей; он говорил о его второй жене, которая умерла в Базеле при сходных обстоятельствах, о сомнифене на дне чашки в мойке, и о невероятном предположении господина Розенцвайга об отпечатке большого пальца… Он рассказал о встрече с отцом Маттиасом, который в действительности имел фамилию Коллер; он не забыл также упомянуть историю о капрале-ясновидце – для того лишь только, чтобы показать, какие нити связывают это дело с заморскими странами; еще раз рассказал о случае в Базеле и о том, что он там умолчал о подозрительных находках; и, наконец, что он должен сообщить Бернскому следователю и базельцам о том, что…

– Что они – слепые курицы! – перебил маленький Райнхард.

– Точно! – подтвердил комиссар.

– Не все ли равно! – проворчал Мурманн.

В одном они были едины: Это – «Громкое дело». Согласились и с другим: нужно непременно подключить к делу «старика» – это был директор полиции кантона. Бернцам нельзя это упустить!.. Хахаха… Это было бы смешно!.. и, вообще, – эти базельцы!..

Комиссара Гислера уже нельзя было удержать. Он позвонил в ближайшую кофейню и заказал четыре бутылки пива.

– Твое здоровье, Штудер!

– Да, Кёбу!

Это был бальзам на душу!

Без зависти все признали, что Штудер – единственный, кто мог бы распутать это дело… У кого было знание языков, связи с французскими органами власти? Кто дружил с комиссаром французской криминальной полиции?

Кёбу Штудер!

«Итак… Что, – размышлял крепыш Мурманн, – было причиной странного убийства в Берне и что нужно сообщить базельцам, которые послали на место происшествия только полицейского санитара вместо опытного следователя? И как убедить „старика“?»

«Потому что – и это было ясно, как божий день, – думал маленький Райнхард, – нити ведут далеко… Нужно бы запросить Базель, позвонить в Париж… Вероятно, очень даже вероятно, будет необходимо поехать в Геривилль, чтобы выяснить роль, которую сыграл некий капрал-ясновидец… В Марокко?»

Также было возможно, что монах, который был Белым Отцом, – тут городской комиссар Гислер немного запутался, – все-таки и есть убийца. Что тогда? Но если бы он оказался невиновным, а Бернская полиция его арестовала – несомненно был бы большой скандал, и тогда ярости «старика» не было бы предела. Тогда дорогие граждане всей Швейцарской Конфедерации, включая Люцерн и Швиц, набросились бы на Бернцев, и это было бы расписано самым ядовитым пером в «Отечестве».

Поэтому был только один выход: Этим делом должен заняться Штудер. Он взял священника к себе, оставил его под присмотром своей жены… Священник был главным действующим лицом; он был, как говорил Гислер, – комиссар когда-то учился в гимназии, – «nervus rerum», нерв события.

И тут же молодому полицейскому, дежурившему в вестибюле, было дано указание переодеться в штатское и охранять квартиру вахмистра на Тунштрассе…

Далее, надо было убедить «старика». Но как?

Воздух в помещении был синим и тяжелым от дыма, но никто из четырех мужчин не подумал о том, чтобы открыть окно. Они смотрели перед собой и думали, думали, как помочь коллеге Штудеру…

То, что было известно, им было достаточно, – но это было достаточно только для этих троих, которых убедил Штудер. Трое мужчин, которые не очень много могли добавить: комиссар городской полиции, следователи капрал и ефрейтор… Трое мужчин, мнение которых высоко ценили в полиции, были не более чем скромные работяги, были достаточно умны, чтобы соответствовать своей профессии… И не более…

Это был господин Розенцвайг, кто принес решение. Он вошел в бюро и отшатнулся:

– Откройте окна, уже весна! – пропел он и закашлялся. Но поскольку никто из четырех мужчин не тронулся с места, то он должен был сделать собственноручно то, о чем мелодично попросил. И поток насыщенного пылью городского воздуха освежил атмосферу.

Но уже через минуту комиссар Гислер, чувствительные ноги которого не выносили холода, потребовал восстановить «status quo» и маленький Райнхард прикрыл створки.

– Я попробовал, – сказал господин Розенцвайг на своем официальном швейцарском немецком, – позвонить Вам домой, вахмистр, но там мне сообщили, что Вы уже ушли и, вероятно, находитесь в городской полиции. Я принес Вам нечто странное, очень – очень – странное.

Мурманн хрюкнул и заметил, что это будет непременно что-то особенное. Но господин старый адвокат Розенцвайг проигнорировал следователя Мурманна. Он вытащил два листа бумаги из своего кармана и положил их на колени Штудеру.

– Что Вы на это скажете? – спросил он, и поскольку свободных сидячих мест больше не было, он прислонился к стене. Штудер взял оба листа – плотный и тонкий – и стал их рассматривать. Более плотный был температурной кривой. Другой был полностью исписан и подписан внизу. В верхнем углу была наклеена почтовая марка. Вахмистр Штудер пробежал глазами документ. Потом поднес его ближе к своим глазам, прочитал его во второй раз более внимательно, и это продолжалось довольно долго, пока он не закончил чтение.

Воздух в бюро теперь был чист и прозрачен. За окном слышались гудки проезжающих автомобилей и между ними время от времени мерное цоканье лошадиных копыт на асфальте. Но большей частью господствовала тишина. Комиссар Гислер был занят папкой с документами, маленький Райнхард снова зажег сигарету «Parisienne», а Мурманн усердно набивал свою трубку.

Однако, все трое подняли головы, когда из угла, где сидел Штудер, донесся странный звук, который больше всего был похож на бернское слово «Grochsen» – звуковая смесь вздоха, откашливания и сдавленного ругательства.

– Что случилось? – спросил комиссар Гислер и удивленно посмотрел на вахмистра.

У прислонившегося к стене Розенцвайга блеснули зубы, которые были украшены во многих местах золотыми пломбами. И после того как он погасил свою лучезарную улыбку, он задал вопрос, академический вопрос, однако, на который он, по-видимому, не ожидал ответа:

– Вы не предполагали этого, вахмистр? А? Я считаю, что это сенсация, не так ли? Отпечатки на бумаге полностью совпадают с фотографией моего первого отпечатка пальца, другой копии которого не существует.

Он замолчал. Напряженное внимание полицейских доставляло ему удовольствие, Однако, когда никто из четверых не ответил – они были бернцами и умели скрывать свои чувства под безразличным выражением лица – он продолжил:

– Разумеется, Вы хотите знать, откуда у меня этот документ, вахмистр Штудер. Очень просто. Вы попросили меня, чтобы я проверил, можно ли на бумаге обнаружить возможные отпечатки пальцев. Для этого существуют два метода: пары йода или ультрафиолетовые лучи. Я исследовал документ при помощи моего самого нового аппарата – и что я увидел? Не только два отпечатка пальцев – они похожи, между прочим, на отпечаток пальца, с которого я начал мою коллекцию, – нет, я увидел кое-что иное. Проявился текст! Текст!

Господин Розенцвайг ждал и, очевидно, надеялся на порыв любопытства, по крайней мере, хотя бы у одного из слушателей. Но никто не пошевелился. Мурманн балансировал на краю письменного стола, маленький Райнхард рассматривал зажженный конец своей сигареты, Штудер старательно разжигал его угасшее Бриссаго, а комиссар Гислер усердно делал заметки на полях документа. В голосе адвоката звучало разочарование, когда он продолжил:

– Текст! Где мог быть текст? На одной стороне документа находилась температурная кривая, другая сторона была белой. Я ощупал край рукой… Два документа были склеены. Водяной пар. Сушка. И после этого я смог прочитать завещание…

Все четверо вдруг ожили.

– Завещание? – переспросил Гислер.

– Бессмыслица! – проговорил Мурманн.

– Это могло быть… – начал Райнхард, но он не закончил предложение.

Штудер протянул документ комиссару Гислеру. Голова слева, голова справа – три головы склонились над документом. А городской комиссар читал вполголоса:

«Мое завещание.

Я, нижеподписавшийся, Клеман Алоиз Виктор, геолог, из Фрутигена, Берн, определяю следующее: Я завещаю мое имущество, состоящее из участка земли величиной восемь гектаров, расположенного около деревни Гурамa в южном Марокко, одну половину моей дочери Мари Клеман, родившейся 12 февраля 1909 года в Базеле, а другую половину кантону Берн в свободное распоряжение. При получении завещания кантон Берн обязуется заботиться о том, чтобы половина дохода, который может быть получен из упомянутого земельного участка, переводилась моей вышеупомянутой дочери в свободное распоряжение. Покупка засвидетельствованного земельного участка законна, так как осуществлена согласно как французскому праву, так и согласно действующему в Гураме мусульманскому праву. Я обнаружил месторождение нефти на указанном в представленном документе земельном участке и оцениваю приблизительную стоимость участка примерно через пятнадцать лет в размере от двух до трех миллионов франков. Документы, которые доказывают мои права на засвидетельствованный земельный участок, закопаны в железной кассете в месте, которое легко можно будет обнаружить с помощью приложенного документа. Я дал указание, чтобы засвидетельствованный документ вместе с моим завещанием был выслан через пятнадцать лет после моей смерти моей супруге, фрау Жозефе Клеман-Хорнусс, Базель, Райншанц 12. Если моя жена умрет до этой даты, то предусматривается, что моя дочь станет обладательницей документа.

Фез, 18 июля 1917 года.

Подпись: Алоиз Виктор Клеман».

Городской комиссар Гислер откинулся назад и начал постукивать своим карандашом по своим зубам. Мурманн поднялся и скрестил руки на груди, маленький Райнхард вытащил пачку канареечного цвета из кармана своих брюк и задумчиво постукивал сигаретой по ногтю большого пальца. Тишину в помещении нарушил старый адвокат Розенцвайг, который сухо заметил:

– Я не знаю, известно ли вам, господа… – господа, что как Shell, так и Standard Oil борются за новые нефтяные месторождения как в средневековье дьявол и Господь Бог за несчастные души… Так что, согласно всем разумным расчетам, приобретенные господином Клеманом нефтяные участки, вероятно, стоят втрое или вчетверо больше… Не два миллиона, а шесть или восемь… И именно швейцарских франков… Это могло бы принести кантону Берн от трех до четырех миллионов. А поскольку кантон предусмотрен как исполнитель завещания, то эта сумма повышается еще комиссионным сбором, который может потребовать кантон… Четыре с половиной миллиона… Не дурно? А?

– И завещание законно? – спросил комиссар Гислер.

– Согласно французскому праву так законно, как только возможно. Это олограф. От руки написан завещателем, датирован и подписан. А поскольку с точки зрения международного права это будет касаться Франции, то мы не должны об этом беспокоиться. Я полагаю, кантону не помешали бы деньги?

– Еще как! – сухо ответил Мурманн и зажег свою трубку. А маленький Райнхард заметил, что этим документом они уже обеспечили согласие «старика».

Штудер молчал. Он рассеянно думал о многих вещах. О Мари, которая могла бы стать теперь богатой, о пословице об осле, который пустился в пляс на льду от избытка чувств, – и он сейчас похож на этого осла; он думал также о банковской истории, которая стоила ему мундира. Как это было бы замечательно, если бы он теперь мог взять реванш и передать имущество кантону Берн… Тогда злые языки, наконец-то, умолкли бы и его назначение лейтенантом полиции было бы обеспечено. Но до тех пор еще много утечет воды в Ааре. Задача была не из простых…

Резкий стук в дверь прервал его размышления. Полицейский рекрут докладывал. Он был в квартире Штудера и фрау Штудер сказала ему, что отец Маттиас уже ушел в половине третьего. Приступ лихорадки прошел.

Все это полицейский отрапортовал короткими фразами, стоя навытяжку и прижимая средние пальцы обеих рук к синим лампасам его форменных брюк.

– Ушел! – только и проговорил комиссар Гислер. А Штудер поднялся с места и уже в дверях сказал:

– Гислер, ты договорись со стариком. Я хотел бы поговорить с ним завтра утром. Скажи ему это. Я должен сегодня еще много успеть сделать. А потом, Гислер, распорядись, чтобы полицейский капитан предоставил мне офис и телефон в шесть часов. Мне будет нужен телефон на час. Ты ведь с ним в хороших отношениях.

И после этого дверь захлопнулась. Городской комиссар задумчиво рассматривал свои чувствительные ноги. Он размышлял, размышлял… Это был первый раз, когда вахмистр называл его на «ты», и Гислер обдумывал, должен ли он рассматривать эту фамильярность как лесть или как оскорбление. Он склонился к первому. Тыканье конечно же было знаком признания его дипломатических способностей; то, что герой «Громкого дела» обращался к нему так по-братски, наполнило сердце Гислера гордостью и вытеснило на пять минут другую гордость, гордость за аристократическую чувствительность его ног…