– Фрайбург… Вы знаете Фрайбург, вахмистр?.. Красивый старый городок. Там 1 июля 1903 года была найдена отравленная девушка. Сначала подозревали самоубийство. На ночном столике рядом с кроватью стоял стакан – в нем обнаружили синильную кислоту, точнее КCN, цианистый калий.
Где девушка достала себе яд? Загадка… В восемь часов утра родители нашли ее мертвой в ее кровати; они вызвали полицию. Тогда во Фрайбургской полиции служил комиссар, который интересовался новыми методами криминалистики. Он заметил на стакане отчетливый отпечаток пальца – это был стакан с гладкой поверхностью – такой обычно используют для полоскания рта, когда чистят зубы. Комиссар завернул стакан в шелковую ткань и позвонил мне, поскольку тогда в Швейцарии я был единственным человеком, кто был знаком с совершенно новой областью отпечатков пальцев.
У меня как раз было свободное время. В июле у адвоката не так много дел. И я поехал во Фрайбург, взял с собой мой фотоаппарат, порошок карбоната свинца и порошок графита. Я не хочу Вас утомлять деталями. Я снял отпечаток пальца на пластинку, проявил ее, взял отпечатки пальцев покойной, ее родителей и комиссара – и сравнил…
Это была трудная работа, это сравнение отпечатков пальцев. Скоро, однако, я был уверен, что кто-то чужой проник в комнату и поставил стакан с цианистым калием на ночной столик девушки… Этот чужой и был убийцей…
Господин Розенцвайг, который, несмотря на свое имя, не был похож на еврея, взял маленький ватный тампон и приложил его к уху…
– Зубы… – сказал он извиняясь. – Зубы не дают мне покоя. Старость, чего Вы хотите, вахмистр!
Господин Розенцвайг говорил не на Бернском диалекте, а на государственном швейцарском немецком, на котором теперь разговаривает каждый образованный швейцарец…
– Да… Чужой поставил стакан с цианистым калием на ночной столик девушки. Когда стали известны результаты вскрытия, оказалось, что она ждала ребенка; было очевидно, что девушка стала жертвой убийцы – очень опытного убийцы, так как единственной оставленной им уликой был отпечаток большого пальца на стакане с водой…
Вы должны отдавать себе отчет, вахмистр, что в то время преступники не были настолько образованы, как сейчас; они не знали, что они могут оставить отпечаток пальца. Они еще не работали в хирургических перчатках. И это была случайность, чистая случайность, что тогдашний Фрайбургский полицейский комиссар вспомнил обо мне и вызвал меня. И случайность, что у меня было свободное время…
Вот так я получил эту фотографию, я часто смотрю на нее – я ее увеличил, но увеличение получилось не очень удачным. Я сравнивал эту фотографию с каждым новым отпечатком пальца, который я присоединял к моей коллекции. Я все время надеялся, надеялся на то, что я когда-нибудь натолкнусь на владельца этого большого пальца.
Я должен добавить к моей истории, что расследование, которое тогда начали, зашло в тупик. Девушка пользовалась большой свободой – по тогдашним понятиям. Дважды в неделю она приезжала в Берн – она брала здесь уроки игры на фортепьяно. Иногда она оставалась на ночь в городе, как она утверждала, у подруги.
Комиссар Фрайбурга связался с Бернской полицией. Удалось установить, что девушка несколько раз ночевала в отеле «У дикаря», и что ее каждый раз сопровождал молодой человек… То есть, девушка всегда брала отдельный номер, но утром они оба встречались за столом во время завтрака, и молодой человек жил в том же отеле…
Однако, молодой человек исчез. И все расспросы были безрезультатными – как это обычно красиво сообщается в газетах. Швейцар смог описать молодого человека – но описание было настолько поверхностным, что оно ничего не могло дать…
Студент?.. Студент, который учился в Берне?.. Химик?.. Медик?..
При этом оставалось загадкой, зачем он поехал во Фрайбург, – он мог бы дать девушке таблетку цианистого калия и уверить ее, что это было отличное средство от головной боли! И все-таки он поехал во Фрайбург, пробрался к девушке в комнату, растворил яд в воде, чтобы она его выпила, ничего не подозревая… Это было не так легко. Ульрике – да, девушку звали Ульрике Нойманн. Комната Ульрике находилась высоко в мансарде, ворота оставались открытыми до десяти часов, в доме жили три семьи… Кто будет там контролировать входы и выходы?..
А сегодня, вахмистр, Вы приходите ко мне с отпечатком пальца, который я так долго искал… По крайней мере, я верю, что речь идет о том же самом. Естественно, я не могу в этом поклясться. Вы видите, как пожелтела фотография вопреки всякой предосторожности. Но шрам… шрам… Вы, конечно, видите шрам? Разрез на коже большого пальца, который рассекает спирали? … Где Вы нашли этот отпечаток пальца?
Штудер откашлялся. Он не привык так долго молчать. И тогда он рассказал историю о смерти двух женщин, о том, как он нашел чашку в мойке, как кто-то опорожнил и сполоснул ее в то время как он осматривал квартиру…
– Это похоже на него, – сказал господин Розенцвайг. – Та же самая манера, я бы сказал, почти через двадцать лет… А у Вас нет отпечатка пальца священника?
Штудер покачал головой.
– Жаль.
Оба замолчали. Наконец, господин Розенцвайг встал и сказал в заключение:
– Оставьте мне чашку, вахмистр; я увеличу отпечаток… – он посмотрел на часы. – Если Вы хотите, Вы можете получить результат в четыре часа…
Штудер тоже поднялся и механически залез в свой нагрудный карман. Меxанически, потому что он хотел зажечь Бриссаго, как только он покинет эту святыню с отпечатками пальцев… Он залез в карман – и почувствовал, как что-то зашелестело под его пальцами. Он вытащил бумагу – и полностью забыл о продолговатом кожаном футляре; так как то, что он вытащил, была температурная кривая…
Температурная кривая… Он развернул ее, уставился на нее, сморщив лоб, и внезапно унесся очень далеко…
Побеленная известью комната, в которой пахнет еще светильным газом… Через окно видны острые крыши, на них лежит иней, а над противоположным выступом крыши поднимается бледное солнце…
У окна стоит Мари, она одета в дорогой меховой жакет, ее дыхание оставляет мутное пятно на оконном стекле, стекают капли…
– Что там у Вас такое особенное, вахмистр?
– Температурная кривая…
И Штудер рассказал, какое отношение этот документ имеет к делу…
– Оставьте мне бумагу, – предложил Розенцвайг. – Я обработаю ее парáми йода… Может быть, я смогу обнаружить на ней отпечаток пальца… Во всяком случае, можно определить, откуда она была послана. Вы знаете, что продавленный через конверт почтовый штампель виден еще через много лет…
Штудер поблагодарил и попрощался. Он обещал, что вернется около четырех часов…
– Это необязательно, – сказал господин Розенцвайг, – совершенно необязательно. Я буду в городе, если Вы хотите, мы можем встретиться где-нибудь, – как насчет партии в бильярд? А?
– Я не знаю, – задумчиво ответил Штудер, – будет ли у меня время… Но все равно, спасибо…
Отец Маттиас сидел в кожаном мягком кресле и читал маленькую книжечку в черном переплете. На носу у него были деформированные очки в стальной оправе, а его губы беззвучно шевелились.
Штудер коротко поздоровался и попросил священника показать большие пальцы рук. Они были гладкими. Не было шрама, рассекающего спирали…
Итак?.. Итак, в те несколько минут, когда Штудер вышел из кухни, кто-то кроме священника проник туда и прополоскал чашку… Это казалось почти невозможным. Другая версия была более правдоподобной: отпечаток большого пальца, который обнаружил старый адвокат Розенцвайг на чашке, был оставлен убийцей вечером. А отец Маттиас прополоскал чашку по пока что еще непонятной причине и этим помог убийце… Почему?.. Все, казалось, указывало на то, что отец Маттиас знал, кто убийца, но, тем не менее, хотел его покрыть… И вдруг – как будто солнечный луч проник через окно – Штудер остановился в озарении посреди кухни.
Коллер?.. Ему знакомо это имя!.. Он уже слышал это имя!.. И это было связано с именем, которое звучало, как его собственное… Точно: «маленький якобинек шлет привет старому якобу…» Но…
Секретарь! Бывший секретарь умершего геолога, секретарь, который увез Мари в Париж, купил ей меховой жакет и шелковые чулки, секретарь, который исчез три месяца назад и его исчезновением занимался комиссар Маделин из французской криминальной полиции! Этого человека звали Коллер!..
Однако, надо было согласиться, что фамилия Коллер была очень распространенной… И все же…
Вахмистр Штудер стоял посреди кухни, в которой умерла разведенная Софи Хорнусс и взгляд его был таким отсутствующим, таким пустым, как взгляд жующего жвачку быка. И если читателю такое сравнение может показаться пренебрежительным, то ему следует вспомнить, что Гомер сравнивал глаза богини Геры, супруги громовержца Зевса, с глазами коровы и не думал, что это оскорбительно…
И снова в кухне повисло тягостное молчание до тех пор, пока Штудер не вытащил свои часы из жилетного кармана и не увидел, что уже была половина первого. Что господин Коллер собирается делать?
– Господин Коллер! – позвал вахмистр.
– Можно я пойду с Вами, инспектор? – спросил отец Маттиас испуганно. Он, кажется, боялся одиночества.
– Как Вам угодно!
Противоречие! Это нельзя было объяснить для человека, принадлежащего к Белым Отцам… И чтобы лучше понять природу этого противоречия, вахмистр примирился с неприятностью бродить по городу рядом с человеком, облаченным в рясу.
– Ну, пошли, – сказал он. – Мы можем поесть где-нибудь вместе. Но сначала я должен зайти домой. Может быть, там будет весточка от моей жены. Вы ведь знаете, – и внезапно он поймал себя на том, что обращается на «Вы» к своему спутнику, – что я теперь дедушка…
Они вышли на улицу и пошли по аллеям.
– Дедушка, – сказал отец Маттиас настолько задушевным голосом, что Штудер испугался, что он снова заплачет. Поэтому он сменил тему:
– Да, это странное чувство… Как будто я потерял дочь… Она вышла замуж за полицейского из Тургау – моя жена телеграфировала мне в Париж, что все прошло хорошо… Но я уже Вам это рассказывал.
– Поздравляю… Еще раз от души поздравляю!..
– С чем Вы меня поздравляете? – спросил Штудер сердито. – Я к этой истории не имею никакого отношения. У дочери теперь есть ребенок, а я теперь дедушка!.. Поздравляю!..
Он расправил свои могучие плечи. Это были такие странные комплименты!
Вахмистр был так рассержен, что он резко остановился и спросил:
– Слушайте, господин Коллер! Вы – родственник бывшего секретаря Вашего брата, который исчез несколько месяцев тому назад и которого теперь ищет Парижская полиция?..
– Я… что Вы имеете в виду… родственник? Кому родственник?
– Некоего Якоба Коллера, который в свое время сопровождал Вашего сводного брата Клемана в Марокко. Позже он открыл в Париже собственное дело и к нему он привлек Мари – в качестве секретарши… Секретарши!..
Молчание. Казалось, как будто бы вахмистр и не ждал никакого другого ответа на свой вопрос, кроме молчания. Отец Маттиас двигался широкими быстрыми шагами; он уперся подбородком в грудь и засунул руки глубоко в рукава рясы, как в муфту.
Солнце светило по-зимнему. На тротуарах лежал иней как тонкая блестящая пыль. Когда попутчики вышли на мост Кирхенфельзен, священник остановился, прислонился к перилам и долго смотрел на Аару; ее вода была светлой, почти бесцветной, дул норд-ост…
– Здесь все такое другое, – сказал отец Маттиас. – Конечно, тоже красиво, но я тоскую по красным горам и бескрайним равнинам.
Он говорил очень спокойно. Штудер стоял, оперевшись руками на перила, и смотрел в глубину. Тут священник повернулся. Штудер слышал, как мимо проехала машина – и едва шум мотора начал удаляться, его спутник приглушенно вскрикнул:
– Инспектор! Смотрите!..
Штудер повернул голову. Но он увидел только лишь удаляющуюся машину сзади и механически прочел номер: БС 3437… Базельская машина…
– Что случилось? – спросил он.
– Если бы я не знал, что это невозможно… – проговорил священник и протер свои глаза.
– Что невозможно?
– Я уверен, что в машине сидел Коллани вместе с моей племянницей Мари…
– Мари?.. Мари Клеман?.. Что за чушь!
Штудер разозлился. За кого этот Мекмек его принимает? Мари вместе с капралом-ясновидцем? На базельской машине?
– И он одет в синий плащ… – сказал священник, больше для самого себя.
Штудер молчал. Какой смысл был задавать вопросы? Ему казалось, как будто его втянуло в сумасшедший водоворот: он больше не знал, что было ложью и что правдой. Этот человек в белой рясе казался ему наполовину зловещим и наполовину смешным. Собственно, надо бы учинить ему подробный допрос – почему он сполоснул чашку с кофейной гущей и снотворным? Почему он приехал в Швейцарию? Когда он расстался с Мари в Базеле?.. И прежде всего, нужно было бы удостовериться, действительно ли он священник… Не должны ли католические священники каждое утро служить мессу? Штудер вспомнил о том, что ему рассказала Мари…
– Когда Вы, собственно, приехали в Берн? – спросил Штудер.
Он уже задавал этот вопрос, он задал его снова и, честно говоря, не надеялся, что получит другой ответ… Он оказался прав. Священник ответил:
– Я встретился с моей племянницей ночью. Потом я уехал…
– Поездом?
– Я уже Вам говорил, что я приехал на такси.
– И где Вы вышли? Где Вы оставили багаж?
– В отеле «У дикаря»…
– Где?! – почти прокричал Штудер. Он остановился посреди тротуара.
– «У дикаря…» – проговорил отец Маттиас и в его глазах появилась мучительная растерянность, которая как и раньше могла разрешиться только слезами.
«У дикаря», – повторил Штудер и снова зашагал по тротуару. – «У дикаря!»
– Почему это Вас так удивило, инспектор? – спросил священник испуганно. Его голос был странно хриплым. – Мне этот отель порекомендовали с очень хорошей стороны. У него плохая репутация?
– Кто его Вам порекомендовал?
– Я не знаю… путешественник на корабле. Если бы я знал…
– Вы не знали про этот отель раньше?
– Раньше? Почему раньше? Я больше двадцати лет был в Марокко…
– Двадцать лет? А раньше?
– Раньше я был в доме Ордена. Он находится недалеко от Орана, в Алжире. Я поступил туда в восемнадцать лет…
– Вы никогда не слышали о девушке по имени Ульрике Нойман? А? Которая останавливалась в отеле «У дикаря?»
У Штудера было достаточно времени, чтобы подхватить падающего священника, – мой Бог, каким он был худым! – и вот он стоял, держа в руках тощее тело, и смотрел в лицо, которое приняло зеленоватый цвет, в то время как волосы тощей бородки в полном смысле топорщились вверх…
– Тс-с-с, Тс-с-с, – проговорил Штудер, это был зов который он использовал в детстве подзывая гусей. – Тс-с-с, Тс-с-с, – еще раз повторил он. – Возьми себя в руки! Ты болен? – И добавил извиняющимся голосом, что он вел себя глупо и просит священника простить его, что он не думал…
– Уже лучше, – сказал Белый Отец, и хорошо, что для того, чтобы произнести эти слова, ему не нужны были губы, так как они были окоченевшими и белыми.
Вокруг звучали реплики: «Он болен?..Что случилось?.. бедный старый человек… у него, наверное, малокровие – знаете где он живет?»
Штудер разозлился и послал готовых помочь болтунов ко всем чертям. У него было достаточно сил чтобы справиться со стариком. И вообще, он живет поблизости…
– Давайте пойдем дальше, – сказал отец Маттиас громко и отчетливо… – Извините за случившиеся, инспектор. Если Вы поддержите меня немного, я смогу идти. А у Вас дома я смогу немного согреться. Правда?
В данный момент Штудер сделал бы все для этого человечка. Даже затопил бы печь в жилой комнате – стихию, которая никогда на хотела слушаться… Все-таки, кто бы мог предположить, что имя Ульрике Нойман так потрясет священника – имя, которое вахмистр услышал сегодня утром в первый раз… Может, этот человек стал священником, чтобы искупить убийство девушки… искупить?.. Пожалуй, так могло быть…
Но у большого пальца на фотографии господина Розенцвайга был шрам… а большие пальцы священника были гладкими…
Клеман – Коллер… Коллер – Клеман… Сын от первого брака? Как вахмистр сказал в Базеле? – «Теплые семейные отношения!» – Совершенно верно! Отношения в семье Коллер – или это была семья Клеман – были больше, чем просто теплые! Они были особые, странные, каверзные, неясные…
А норд-ост свистел над мостом. Это не намного улучшилось, когда оба спутника повернули на Тунштрассе. Штудер поддерживал своего спутника. Они шли по Берну не просто рядом, нет, рука об руку! Но у вахмистра не было времени стесняться перед знакомыми, которые могли его увидеть.
Остановившись перед дверью своей квартиры, Штудер принюхался. Пахло поджареным луком! Хеди вернулась!.. Вахмистр установил этот факт с огромным облегчением. Теперь все было хорошо – и, конечно, зеленый монстр горел в жилой комнате!..
Фрау Штудер уже поднялась навстречу, когда вахмистр распахнул дверь. Она не удивилась посетителю, которого втащил ее муж, а терпеливо ждала объяснения. Ее руки лежали, непринужденно сложенные, на ее белом накрахмаленном фартуке. Но когда она увидела, что странный маленький человек, одетый в белую рясу, из-под которой видны были его голые ноги, – крепко держался за вахмистра, чтобы не упасть, она быстро подошла и спросила успокаивающе и по-матерински:
– Он болен? Могу я помочь?
Не дожидаясь подтверждения, она решительно подхватила священника под руки, отвела его в жилую комнату и уложила на кушетку. Затем вдруг появились одеяло, взбитая подушка, грелка, а рядом с кушеткой дымилась чашка с липовым чаем. На полу стояли рядом его сандалии; их ремни были изношенными, подошвы впереди загнулись верх. Фрау Штудер снова сложила руки на фартуке и задумчиво покачала головой:
– Как далеко он, должно быть, странствовал! Смотри, папочка, по нему это видно!
Штудер что-то пробурчал… Он очень не любил, когда жена называла его перед чужими людьми «папочка» – впрочем, она тут же реабилитировалась, когда сказала:
– Знаешь Кёбу, вчера вечером я дважды звонила тебе, а потом еще раз сегодня утром в местное управление. Но тебя нигде не могли найти…
Штудер сказал, что у него было много работы и, наконец, нашел время, чтобы поцеловать жену в лоб. Этот лоб был высокий и гладкий, без морщин, пробор разделял волосы, которые были стянуты в узел на затылке и были коричневые и блестящие как только что выпрыгнувшие из кожуры каштаны. Никто, подумал Штудер, не мог бы сказать, что Хеди бабушка…
Чечия, красный бракованый цветочный горшок, лежала рядом с больным. Фрау Штудер рассеянно подняла ее, надела на указательный палец правой руки, и стала тихонько постукивать ее пальцем левой руки до тех пор, пока чечия не завертелась по кругу. Когда она подняла глаза, она увидела на лице священника нерешительную улыбку. Тут Штудер тоже рассмеялся.
– Видите, инспектор, – сказал отец Маттиас, – это действительно единственная игра, для которой годится такая шапка, и худая леди совсем напрасно стала нервничать… Извините, инспектор, извините за случившееся, мадам, зa приступ лихорадки, который случился со мной на улице… Вероятно, изменение климата – холод… – и маленькое лицо с лихорадочно поблескивающими глазами, казалось, подтверждало эту версию инцидента.
– Температура, – проворчал Штудер, когда его жена вышла из комнаты. – Температура – это хорошая отговорка… Почему упомянутое имя…
– Пожалуйста, инспектор, ничего не спрашивайте пока! – сказал отец Маттиас, и он говорил энeргично, как тот, кто знает, чего он хочет. – Это не по-христиански мучить больного – и я надеюсь, что я пока еще не совсем потерял Ваше доверие. Но Вы, вероятно, думаете, что я перед Вами разыгрываю театр…
– Хм! – буркнул Штудер еще не очень примиряюще и не очень убежденно. Но обращение к его человеческим чувствам не осталось без ответа.
– В Швейцарии… – сказал он тихо, – в Швейцарии еще не действуют методы наших соседних государств. В конце концов… Вы хотите в больницу, господин Кол… э… Отец Маттиас?
– Нет, нет, это пройдет. Подождите, у меня еще должен остаться порошок хинина… Может, я его оставил в отеле? Нет… вот он…
Он вытащил из какого-то другого глубокого кармана круглую жестяную коробку – одну из тех, какие используют обычно для конфет от кашля, насыпал немного коричневого порошка в чай, перемешал и выпил смесь… Внезапно он снова поставил чашку с громким дребезжанием и пристально посмотрел на маленький столик, стоящий у окна. В его глазах был виден страх…
Из кухни донесся голос фрау Штудер:
– … пришло письмо, оно лежит на столике у окна…
Отец Маттиас внимательно следил за каждым движением вахмистра. Штудер взял письмо, посмотрел на него: неизвестный женский почерк. Почтовый штемпель: Транзит. Отправлено на вокзале или брошено прямо в почтовый вагон…
Штудер вскрыл конверт. Лист обычной бумаги.
«Дорогой кузен Якоб! Я посылаю Вам мою находку. Я думаю, это будет Вам интересно. Вы не просмотрели телефонный справочник достаточно тщательно. Как Вы видите, я Вам посылаю конверт от письма, пришедшего из Алжира. Письмо было послано двадцатого июля прошлого года из Геривилля. Двадцатого июля! В день смерти моего отца – хотя температурная кривая свидетельствует о другом. Я уже знаю о смерти моей тети в Берне – Как? Я не могу это Вам сказать. Я боюсь. Поэтому я хочу исчезнуть на некоторое время. Не ищите меня, дорогой кузен Якоб, это бесполезно. Я рассказала Вам все, что могла рассказать. Вы должны разобраться во всем этом, потому что я уверена, что Вы тоже не верите в оба самоубийства. Я знаю, что Вы еще увидите моего дядю Маттиаса; передайте ему от меня привет. Если это Вас может интересовать, он вчера ночью поужинал со мной в вокзальном буфете второго класса и уехал около двенадцати часов на такси в Берн. Я желаю Вам удачи.
Ваша Мари Клеман».
Конверт, который прилагался к письму, был сильно помят. На нем стоял адрес: «Фрау вдове Клеман-Хорнусс; Шпаленберг 12, Базель». На обратной стороне адрес отправителя: «Капрал Коллани, 1-й Иностранный Легион, 2-й батальон, Геривилль, Алжир». И на почтовом штемпеле действительно была дата двадцатое июля…
Когда Штудер поднял глаза, он встретился с испуганными глазами Белого Отца. И также испуганным был голос священника:
– Вам написала моя племянница?
Штудер молча кивнул. Он сидел у окна, в своем любимом положении, уперевшись локтями в бедра, руки сложены. И он думал: «Если это действительно „Громкое дело“, о котором я мечтал в течение долгих лет, то онo необыкновенно запутано… Что там запутано!.. Онo заколдованo! Но мы будем его разгадывать, если нам даже придется поехать в Алжир или в Марокко…» Нужно отметить, что в своем немом монологе Штудер рассуждал как короли или другие высокопоставленные лица… Он всегда вместо «я» думал «мы».
Фрау Штудер вышла с суповой миской.
– Вы не будете против пообедать, господин монах?
Отец Маттиас улыбнулся, и Штудер объяснил своей жене, что это не монах, а священник… Фрау Штудер извинилась, потом села напротив своего мужа и стала есть суп. Когда вахмистр подносил ко рту первую ложку, он услышал доносившееся с кушетки тихое бормотание. Он удивленно поднял глаза… Отец Маттиас сложил руки на одеяле и бормотал молитву на латыни…
«Бенедиктинец…»
И оба пожилых человека за столом были так смущены, что они неловко сложили руки перед своими тарелками.