Перед дверью стояла дама, очень тонкая, на ee маленькой птичьей голове была короткая пажеская стрижка. Она представилась как владелица расположенной в этом доме школы танцев и говорила с очень сильным английским акцентом, поэтому вахмистру пришло на ум, что для расследования этого случая, в особенности, если это былo ожидаемoe каждым криминалистом «Громкое дело», нельзя было ограничиться только Бернским немецким, приходилось разговаривать то на французском, то на литературном немецком, то на булькающем базельском, а теперь вот на очереди был еще и английский… И вообще вся эта история была очень нешвейцарская, – мрачно подумал Штудер, – хотя все участники швейцарцы – за исключением капрала-ясновидца, о национальности которого священник ничего не сказал… Нешвейцарская – точнее, зарубежно-швейцарская, длинное и не совсем благозвучное слово.

– Я хочу сообщить мои наблюдения, – сказала дама, так изгибая и поворачивая свое стройное тело, что это невольно напоминало танец кобры под звуки флейты индийского факира. – Я живу внизу…

Указательный палец извивающейся руки указал на пол. И вдруг дама внезапно замолчала, так как она с удивлением увидела священника: он снова сидел в мягком кресле и играл с чечией.

Вахмистр стоял прямой как палка, уперев руки в бока под своим плащем, так что он был похож на черапаху, которая стоит на задних лапах, – в книжках с картинками животных иногда рисуют в таком положении. Маленькая голова и тонкая шея Штудера подчеркивали это сходство.

– Итак? – спросил он нетерпеливо.

– Вчера вечером нам позвонили, – продолжала тонкая дама, то есть это прозвучало как «виечера виечером» и «позевониль». – Маленький человек стоял перед дверью, он был одет в синий плащ. Он говорил неясным голосом, потому что был закутан в кашне… Фуляр.. Как Вы сказали? Ах, да!.. Вокруг шеи был обмотан шерстяной шарф, который также закрывал нижнюю часть его лица…

Кашель, сухой кашель. Затем:

– Шляпу… шлиапу… он надвинул низко на лоб. Он спрашивал о фрау Хорнусс… Я ответила, что это этажом выше. Мужчина поблагодарил и ушел. В доме было очень тихо. Поэтому я слышала, как он позвонил в дверь квартиры…

– Когда это было?

– Около… около одиннадцати… Может быть, немного позже. У меня был урок танцев, который закончился без пяти одиннадцать. А потом я приняла душ…

– Ах, – произнес отец Маттиас и погрузился еще глубже в его мягкое кресло. – Вы приняли душ!.. Хм!..

– Это меня не интересует! – прервал Штудер.

Дама, казалось, не заметила невежливость обоих мужчин, так как она пристально смотрела как завороженная на чечию, которую священник продолжал крутить, то замедляя, то ускоряя…

– Ну, а потом? Вы еще что-нибудь слышали? – спросил Штудер нетерпеливо.

– Да… Подождите… Я слышала, как позвонили, наша квартира находится как раз под ними. Я не закрыла нашу дверь, я хотела узнать, откроет ли фрау Хорнусс, она могла уже лечь спать… Но она, по-видимову, ожидала кого-то. Как только мужчина позвонил, я тут же услышала голос старой женщины: «Ах! Наконец-то!» – Это было сказано с облегчением. – «Заходите внутрь!» – И после этого дверь снова закрыли на замок.

– Мы в Швейцарии, – прервал Штудер – не говорим «Заходите внутрь». Мы говорим или «Заходите!» или «Входите!». Вы не можете вспомнить, фрау… фрау…

– Фрау Чуми.

«Очень интересно! – Подумал Штудер. – Англичанка с Бернской фамилией!» – И вслух:

– Фрау Чуми, не можете ли Вы мне сказать, какую форму обращения употребила женщина? Обратилась ли она к позднему посетителю на «Вы» или говорила ему «ты»?

– Мы в Англии, – это звучало как «мивинглии», – обращаемся ко всем на «Вы». Поэтому, я думаю, фрау Хорнусс говорила «Вы».

– Точно, «Вы», фрау Чуми?

– О, Боже! Конечно! Вы, должно быть, думаете, что я была слишком усталой. Вы из полиции? – внезапно спросила тонкая дама.

– Да… Вахмистр Штудер… – А Вы больше ничего не слышали?

– О, конечно, – сказала дама, улыбаясь, – и довольно много… Однако, Вы меня извините, господин… Господин… Штьюде…

Штудер уже привык, что его называли по-разному: например, французы его называли «Штюдере», а у английской дамы это звучало как «Штьюде» – почти как птичье пение…

– Этот господин не мог бы перестать играть со своей шапкой, это меня нервирует…

Отец Маттиас покраснел как пойманный школьник, быстро водрузил чечию на свой череп и засунул руки в рукава рясы.

– Я слышала, – говорила дама, снова извиваясь как змея, – шаги в кухне. Потом перетаскивали что-то тяжелое через всю квартиру. Потом глухие голоса, долго, очень долго, почти до часа ночи. Я сказала моему мужу: «Что бы это значило, у старой леди никогда не было посетителей, тем более, так поздно, что происходит там наверху?..» – Вы меня понимаете, инспектор?» – «С» она произнесла резко, а «Р» в конце слова проглотила, – нам нравилась старая леди. Она была совсем одинока, иногда мы навещали ее… иногда она приходила к нам. Она всегда была грустной…

– Да-да, – сказал Штудер нетерпеливо, – а дальше?

– Внезапно в кухне стало тихо. Кто-то тихо пошел по квартире, так тихо, как если бы сознательно хотел заглушить шаги. У нас внизу мы очень отчетливо слышим, что происходит в квартире наверху; пол, наверное, имеет пустоты… Затем открылась дверь квартиры наверху, я опять приоткрыла нашу дверь… Знаете, инспектор, любопытство! Потом был слышен поворот ключа в замке квартирной двери. И тишина! Я очень тихо сказала мужу, который стоял рядом со мной: «Что этот человек там делает?» – И как только я это прошептала, я услышала шаги, они удалялись от квартиры. На лестнице было темно, мужчина, наверное, не знал где выключатель… Он крался в темноте вниз по лестнице, и тут на нашей площадке он заметил освещенную щель. Он остановился, подождал. И затем он сделал несколько больших шагов, совершенно неожиданно, пробежал, нет, это был не бег… он прыгнул…

Действительно, драматический рассказ! Почему все женщины так любят театральность!.. Штудер сухо спросил:

– Он казался испуганным?

– Да… очень, очень испуганным. Он что-то уронил. Это упало на землю совсем бесшумно. Я видела это только в свете, который проникал из нашей двери… Я слышала, как мужчина большими прыжками скатывался по лестнице. («Cкатывался!» – где это дама подхватила это слово?) – А потом хлопнули входные ворота.

– Разве их не запирают в десять? – спросил Штудер.

– Нет, только в одиннадцать, из-за моей школы, и часто их забывают вообще запереть. Здесь есть один человек, он живет на первом этаже. Он всегда забывает ключ, живет один и возвращается домой поздно, и если входные ворота заперты, он звонит нам… Поэтому мы оставляем обычно ворота открытыми…

– Хмммм… – пробурчал Штудер. – А что он уронил, фрау Чуми?

– Вот это, – сказала тонкая дама и протянула Штудеру открытую ладонь. На ее поверхности лежалa веревкa, тонкая, свернутая в форме восьмерки, и завязанная узлом в середине. Штудер бросил взгляд на Белого Отца [3], прежде чем взял пальцами находку, а потом снова посмотрел на фигуру с голыми жилистыми икрами… На губах священника была улыбка и ее трудно было определить. Сдержанная… может быть, насмешливая? Нет, не насмешливая – этому противоречило выражение глаз, которые были большие и печальные: серое море, над которым нависли облака – и редко, очень редко солнечный луч играл на поверхности…

Штудер развязал веревку: один ее конец образовывал петлю. Вахмистр встал на табуретку, накинул петлю на входной газовый кран, который перед этим он повернул вертикально, потом передвинул табуретку, чтобы провести веревку поверх газовой трубы до входной двери. Один конец веревки он оставил свисающим… Этот конец он протянул через дыру в деревянной двери, которая осталась после выпавшего замка, вышел в прихожую, и держа левой рукой дверь закрытой, правой рукой он начал плавно тянуть за конец веревки… Через некоторое время он больше не чувствовал сопротивления, он продолжал тянуть до тех пор, пока в руках не оказалась вся веревка вместе с петлей, которую он так тщательно накинул на железный рычаг. И после этого он вернулся в кухню.

Кран газометра образовывал угол 45 градусов.

– Что и следовало доказать, – сказал священник. – Знаете, еще в учебниках по геометрии, по которым мы учились в средней школе, за теоремой всегда следовало доказательство – за теоремой Пифагора, например… Только способ, которым это убийство здесь было совершено, доказать легче, чем доказать теорему Пифагора. Поскольку эта теорема, инспектор, как Вы знаете, не только для учеников и учениц…

«Этот человек говорит, только чтобы говорить. Пустая болтовня, а не теорема!..» – думал про себя Штудер. Ему снова стало холодно, несмотря на плащ. Он застегнул плащ и поднял воротник.

Отец Маттиас продолжал болтать. От теоремы Пифагора он перешел к мальчишеским играм в разбойников, а от этих воспоминаний юности к марокканским Дшишам – так называют, как он пояснил, шайки разбойников у границ большой пустыни – и как он был однажды ими ограблен… И голос его звучал глубоко, как орган.

– Вы можете идти, – Штудер прервал священника и повернулся к даме. – Ваши показания были очень подробными. Вероятно, они будут нам полезны… Я благодарю Вас, фрау Чуми… До свидания, – добавил он по-английски, чтобы показать, что этот язык ему был знаком.

Но такая форма прощания, кажется, не понравилась даме, вероятно, нашедшей ее слишком фамильярной. Она подняла нос кверху и безмолвно покинула квартиру. Внизу было слышно, как она раздраженно что-то говорила, а низкий мужской голос ее успокаивал.

– Это правда, что в одной квартире хорошо слышно, что происходит в другой. Вам так не кажется, отец Маттиас?

Священник встал. Чечия косо сидела на его маленьком черепе. Его глаза были устремлены на широкую грудь Штудера, как будто бы они молча взывали к органу, который считается вместилищем души… Но сердце вахмистра не понимало смысла этого беззвучного призыва.

– Я скоро вернусь, и тогда мы можем идти, – сказал Штудер и оставил священника. Когда он вернулся в сопровождении учительницы танцев, отец Маттиас все еще стоял посреди кухни и выражение его лица было терпеливо-страдающим.

Штудер указал движением головы на мужчину в рясе и спросил:

– Да?

– Да, – произнесла дама, разгоняя с выражением отвращения на лице синее облако дыма, которое поднималось от Бриссаго вахмистра. – Глаза, – добавила дама. – Я полагаю, глаза очень похожи…

– Maa-arci… – сказал Штудер протяжно и дама исчезла.

Молчание в освещенной кухне становилось тягостным, но ни один из мужчин, по-видимому, не имел желания его нарушить. Штудер старательно натягивал свои перчатки – толстые, из серой шерсти. Бриссаго сидела в углу рта и, пожалуй, это она была тому виной, что следующие слова прозвучали не очень внятно:

– Знаете ли Вы, Отец мой, что Вы под подозрением? Дама полагает, что узнала Вас. Фигура похожа, она сказала… И глаза тоже… Вы должны мне неоспоримо доказать, когда Вы вчера покинули Базель – и когда прибыли в Берн… И я вынужден Вас попросить предъявить мне Ваши документы.

Вот так поворот! В глазах старого человека появились слезы! Они побежали по его щекам, не останавливаясь и застревая в седой острой бородке; послышались влажные всхлипывания, звучащие как рыдания, еще и еще… Его правая рука опустилась в глубокий карман рясы, в то время как левая рука придерживала ее конец. Он вытащил носовой платок, который сейчас был очень кстати, лупу, коробку с нюхательным табаком и, наконец, паспорт.

– Maa-arci! – сказал Штудер точно так же протяжно, как перед этим. Но тон был другой. Сейчас в слове звучало извинeние.

– Passport… pass… pasaporto… pour… для… per…

– Что… что это значит? – удивленно спросил Штудер.

Там на трех языках стояло:

– Коллер Макс Вильгельм.

Тут вахмистр Штудер снова снял свои шерстяные перчатки, засунул их в карман, сел на табуретку, вытащил новую записную книжку из нагрудного кармана, не глядя вверх, перелистал паспорт увлажненным указательным пальцем – движением, свойственным каждому полицейскому чиновнику по всей земле, от Кейптауна до Северного полюса и от Бордо до Сан-Франциско, и сказал:

– Сядьте…

Он поднял взгляд вверх, когда услышал, как охнули пружины мягкого кресла, – того самого кресла, в котором до этого навсегда заснула старая женщина…

Но тут предстоящий допрос должен был прерваться: В проеме кухонной двери показался пожилой мужчина, который осведомился на Бернском диалекте, здесь ли еще следователь, он должен сообщить ему нечто важное…

Он говорил много и долго, этот пожилой человек, но то, что он хотел сказать, можно было обобщить в нескольких предложениях:

Когда он возвратился домой поздно вечером, – как он объяснил, он жил на первом этаже, и поэтому было нетрудно догадаться, что речь шла о господине, который всегда забывал свой ключ, – перед домом он увидел стоящую машину. По тротуару взад и вперед прохаживался высокий мужчина. Рассказчик спросил у него, не ждет ли он кого-то, но получил очень невнятный и недовольный ответ. Как раз в это время из дверей дома показался человек небольшого роста, схватил высокого мужчину за руку, втащил его в машину – и захлопнул дверцу… Он, рассказчик – Рюфенахт, Рюфенахт Эрнст – подумал, что это могло бы заинтересовать копов – извините, полицию, эта тощая коза – извините, учительница танцев с первого этажа, ему посоветовала рассказать о том, что он видел. Поэтому он и пришел сюда…

– Maa-arci! – в третий раз проговорил Штудер – на этот раз очень сухо. Но поскольку он был человеком добросовестным, он занес в записную книжку: «Рюфенахт Эрнст, Герехтигкайтгассе 44», так как Рюфенахт Эрнст, как и фрау Чуми, был свидетелем в этом деле.

После того, как Рюфенахт Эрнст удалился, вахмистр подолжал сидеть с отсутствующим видом на своей табуретке перед застеленным клеенкой кухонным столом. На его Бриссаго росла горка пепла, тяжелая давящая тишина воцарилась в комнате. Время от времени ее нарушало легкое стряхивание пепла с сигары. При этом Штудер поглядывал из-под опущенных век на отца Маттиаса, который по паспорту был Коллер, Макс Вильгельм, и тем не менее утверждал, что он является братом умершего геолога. Но имя покойного было Клеман, Клеман, – а не Коллер… Как из соломы получить пшеницу?.. И как из Коллера получить Клемана?..

Двое мужчин: маленький в синем плаще; большой, который ждал перед входной дверью… Старая женщина раскладывает пасьянс в своей одинокой квартире – или просто играет в простенькую игру? Может, она гадает посетителю на картах? Или самой себе? Этот посетитель!.. Маленький, как и священник! И глаза – как у священника!.. По крайней мере, так утверждает фрау Чуми.

Чашку с кофейной гущей и остатком снотворного сполоснули. Когда? Вахмистр обошел квартиру, а когда вернулся в кухню, священник уже сидел в кожаном кресле… Также выглядело подозрительным, что отец Маттиас очень хорошо ориентировался в квартире… Кофе здесь! – Там вишневка! Удивился ли он, что в замочной скважине выломанного замка оказались волокна? – Ничуть! – А потом вдруг внезапно расплакался как ребенок, когда его обвинили в убийстве и попросили его документы…

Внутреннее противоречие! Вот правильное слово!..

Нельзя было отрицать, что человек в белой рясе вызывал у вахмистра недоверие и в то же время доверие. Внутреннее противоречие заключалось в том, что когда он рассказывал – о кардинале Лафигери или о теореме Пифагора – в этом было что-то инфантильное; но если он молчал, в его молчании было нечто недоговоренное… Инфантильность, оторванность от жизни не так трудно было объяснить: миссионер странствовал в течение долгих лет по бескрайним степям, читая проповеди в затерянных поселениях и слушая исповеди… А недоговоренное? Могло это быть хитростью? Не было ли это только результатом смущения – это преувеличенно уверенное поведение в помещении, где было совершено убийство? Может быть, смущение было связано c расказанной невероятной историей о капрале-ясновидце Коллани в Геривилле?..

И пока в кухне тяготело молчание, вахмистр записывал в свою записную книжку: «Попросить Маделина запросить Геривилль, действительно ли капрал Коллани исчез!»

Он откашлялся, стряхнул пепел с потухшей Бриссаго, снова зажег ее и спросил, не поднимая глаз:

– Почему Ваша фамилия не такая, как у Вашего брата? – Слова затихли в кухне и тут Штудер заметил, что он говорит священнику «Вы», как обвиняемому…

– Он был… – всхлипывая, начал священник, – он был моим сводным братом… от… от… первого брака моей матери…

Штудер взглянул вверх и не мог сдержать улыбку. Отец Маттиас снова держал свою чечию на указательном пальце правой реки и вращал ее, тихонько ударяя левой. Слезы уже высохли. Но после этого ответа священник замолчал и Штудер прекратил допрос.

Двумя часами позже – было около половины первого – произошло следующее неожиданное событие. Сначала вахмистр Бернского кантона полиции прогулялся со священником, облаченным в белую рясу, голые пальцы ног которого высовывались из открытых сандалий, по улицам города Берна. Перед тем как Штудер отвел священника обратно в одинокую квартиру Софи Хорнусс, он сказал следующее:

– Конечно, если Вы этого захотите, Вы можете убежать отсюда, но я не советую Вам это делать, поскольку мы быстро вернем Вас назад. Мне надо наведаться к одному знакомому. Вас мне рекомендовал мой друг Маделин, поэтому я не хотел бы просто отвести Вас в местное управление и запереть там. Подождите, пока я поговорю со своим знакомым, возможно, тогда что-то прояснится; после этого я вернусь за Вами, и там посмотрим, что делать дальше… А про себя Штудер подумал: «Хорошо звучит „посмотрим, что будет дальше“… А что будет дальше?»

Затем Штудер сделал одно очень важное дело – он нанес визит старому знакомому и этот визит дал делу неожиданный поворот. Этому обстоятельству Штудер, с одной стороны, был обязан счастливой случайности, а с другой стороны, его знакомству с человеком, который вместо почтовых марок коллекционировал отпечатки пальцев, – а именно, отпечатки пальцев всех преступников Швейцарии. Заметьте: преступников. Старый господин Розенцвайг не интересовался отпечатками мелких нарушителей закона. Стены его кабинета были увешаны фотографиями – в рамках под стеклом! – которые выглядели как копии сюрреалистических картин. Это были увеличенные изображения больших пальцев, указательных пальцев, ладоней… Десятикратные, двадцатикратные увеличения… Между волнистыми петлями, спиралями и изогнутыми линиями плавали крохотные островки: потовые железы.

Господин Розенцвайг, собиравший фотографии отпечатков пальцев так же усердно, как коллекционер – поклонник африканских масок, жил на Беллевюштрассе. И Штудер поехал на автобусе.

Большой, костлявый мужчина, с очками в золотой оправе на кончике носа, открыл ему дверь. Гладко выбритый, волосы коротко пострижены, руки маленькие и ухоженные.

– А, Штудер! – приветствие господина Розенцвайга было сердечным, и тут же, не переводя дыхание, он спросил, не зашла ли полиция опять в тупик. Это случается так часто в последнее время, почти каждый день кто-нибудь наведывается, не проще ли бы было, если бы достопочтимое полицейское управление завело свою коллекцию отпечатков пальцев?

– Кредиты! – сказал Штудер извиняясь. – И кризис.

Старый господин продолжал ворчать:

– Да, у них там всегда была отговорка про кредиты! Кредиты! Кризис!.. У кризиса очень большой горб! Что новенького принес вахмистр?

Штудер распаковал чашку, очень осторожно, чтобы не прикоснуться к ее наружной стенке. Старик взял ее соломенной салфеткой, которая постоянно лежала на его письменном столе, как у других людей зажигалка или пепельница. Господин Розенцвайг никогда не курил.

Чашка была светлой, после того как графитный порошок был тщательно нанесен на ее поверхность, на ней выступили два отчетливых отпечатка пальцев…

– Большой и указательный палец, – сказал господин Розенцвайг. Он взял в руки лупу, долго рассматривал оба отпечатка, покачал головой, посмотрел на Штудера, и, наконец, возбужденно спросил, – Откуда это у Вас, вахмистр?

Штудер рассказал свою историю. Старик встал, пробормотал что-то про шрам… Шрам… Достал с полки скоросшиватель (Штудер заметил надпись: 1903 год), полистал его и поднес одну страницу прямо под нос вахмистру. При этом он сказал:

– Это, конечно, грубая работа… Но это может оказаться правдой. Если мы хотим все сделать правильно, то мы должны сфотографировать отпечатки на чашке… Мы можем это сделать позже. Но – à première vue – как говорит мой франко-швейцарский сосед, – кажется, что это тот же самый индивидуум… Смотрите сами, вахмистр…

Штудер сравнил. Тяжелая работа!.. Гораздо легче было найти волокна в замочной скважине. Но отпечаток большого пальца на чашке имел определенное сходство с отпечатком большого пальца на фотографии. Под фотографией стояло:

– Неизвестный.

– Что это был за случай? – спросил Штудер.

Господин Розенцвайг откинулся назад на спинку стула у письменного стола, взял мятную пастилку из маленькой бонбоньерки, предложил вахмистру, который с благодарностью отказался, и затем начал рассказ:

– Год 1903… Начало дактилоскопии… Вахмистр Штудер, это уникальная редкость, первая изготовленная в Швейцарии фотография отпечатка большого пальца. Локард однажды просил целый час – он специально прибыл из-за этого из Лиона; Райс из Лозанны умолял меня именем Бога, – но я обоим сказал «нет». Я не уступил… Почему? Когда я умру, моя коллекция перейдет в кантон Берн, – я определил его как наследника, и тогда мой двоюродный брат назначит какой-нибудь совет хранителем этого сокровища. Совет, к сожалению, будет не столько занят заботами о коллекции, сколько игрой в ясс, и если вдруг однажды кто-то захочет ее увидеть, она будет недоступна… Вот так! Но перейдем к рассказу… Итак…