Директор полиции был тихим человеком, но он вовсе не был похож на конторскую крысу. Его лицо было загорелым, потому что он летом и зимой ходил по горам. Кроме того, он занимался разведением собак. Этим утром он был в хорошем настроении, так как одна из его сук, Майфар III, принесла четырех щенков-мальчиков и Штудер должен был в течение четверти часа благоговейно выслушивать все, что директор помнил об особенностях разных пород.

И только после этого вахмистр приступил к своей истории с ясновидящим капралом.

В каждом государственном учреждении есть, по крайней мере, один человек, который в некотором смысле является солью всего предприятия. Для него – по сути дела аутсайдера – не является обязательным участие в обычных делах; рутина, зачастую не требующая большого ума, его не интересует – точнее, он держится от нее подальше. Этот человек вступает в игру только тогда – и в этом заключается его ценность – когда нужно сделать что-то исключительное. Тогда он необходим, тогда он незаменим. Если он прохлаждается в спокойное время или гуляет, его начальники закрывают на это глаза, поскольку они знают, что этот человек однажды окажется незаменимым: он найдет средства, чтобы распутать безнадежную ситуацию, он разберется в этой ситуации, как никто другой и придаст ей блеск и значимость, он закончит – этот аутсайдер – за два часа срочное дело, с которым усердный сотрудник не справился бы и за две недели.

Вахмистр Штудер был солью полиции Бернского кантона. Это было, пожалуй, одной из причин, которая побудила господина директора полиции не возражать против планов поездки вахмистра. Другую причину также нетрудно было угадать: Комиссар городской полиции Гисслер заранее познакомил его с сутью дела. На мгновение Штудеру показалось, что он может прочитать мысли, которые медленно ворочались в голове директора. «Миллионы», – была одна мысль. Другая: «Штудера опять заносит. Но если он найдет деньги, я прославлюсь. Если же он их не найдет, то мы отправим его на пенсию». Третья: «Если Штудер будет бить баклуши или устроит себе отпуск и обвинит Базельцев, то это ничего не изменит. Но никаких денег на его накладные расходы мы ему не дадим».

На этой последней мысли Штудер остановился и, закончив свои размышления, он произнес:

– Здесь я больше ничего не могу выяснить. Я мог бы, в крайнем случае, задержать священника; но тогда я должен бы был посадить его под арест. Я бы этого не хотел. – Он повторил шутку о Ватикане, сказав, что он не хотел бы конфликта с Папой. – А других игроков я не знаю. По телефону я не могу получить нужную информацию, мне надо поехать в Париж, а возможно, и дальше. Я должен найти секретаря Коллера и капрала-ясновидца… Вы понимаете, господин директор, что это все можно выяснить только на месте. Я знаю, где лежат миллионы – если эти миллионы действительно существуют…

– С одной стороны, миллионы … – сказал высокопоставленный начальник. Он охотно употреблял форму: «С одной стороны, с другой стороны», и Штудер ухмыльнулся сквозь зубы, так как он видел, что его собеседник мучительно пытается определить, а что же с другой стороны. Наконец, директор продолжил, – с другой стороны, Базельская полиция… Мы должны показать этим базельцам. Мы, Бернцы! – И он сухо откашлялся.

– Вот именно, господин директор. Базельцы, которые посылают на место происшествия санитара вместо следователя!

– Итак, Штудер, – сказал директор и встал. – Это выглядит обещающе. Вы можете ехать. Но на Вашу ответственность. Если дело удастся, то Ваши накладные расходы будут компенсированы. Если же Вам не повезет, то Вам придется оплатить это удовольствие самому. Идет?

– Идет! – согласился Штудер. Предложение не было для него неожиданным. Вахмистр еще ночью подсчитал, что его сбережений должно хватить для этой поездки.

– Ну и прекрасно, – сказал директор и мягко подтолкнул Штудера к двери. – И если Вам случайно попадется новая порода собак – может быть, горная собака Кабилов – то привезите мне парочку кобелей. Но с родословной!

«Мароканскую горную собаку! С родословной! Ничего себе задачка!» – подумал Штудер, но он ничего не возразил, а попрощался с большим начальником, который, по скромному мнению вахмистра, тоже был немного «тронутым»…

В Париже Штудер решил на этот раз жить не у Маделина. Ему нужна была свобода действий. Поэтому он остановился в маленьком отеле с поэтическим названием «Букет Монмартра». Отель находился недалеко от станции Пигаль.

Потом он спустился в метро и как всегда, когда по прошествии некоторого времени он снова вдохнул запах, который господствовал там внизу, этот запах пыли, нагретого металла и дезинфицирующего средства, его сердце забилось быстрее. В Париже у него всегда было чувство ожидания чего-то необычного – даже если он знал, что ничего не должно случиться такого, что добропорядочные граждане сочтут приключением.

В полицейском управлении комиссар Маделин приветствовал своего коллегу Штудера короткими: «привет» – «как дела?» – «сбежал?» – тотчас же послал служащего в близлежащее кафе за бутылкой «Vouvray» – была половина девятого утра – и только после этого осведомился, что должна значить вся эта история, включая телефонный звонок и приезд в Париж.

Штудер должен бы рассказать всю историю. Он делал это с дипломатической чистосердечностью, так чтобы у Маделина не закралась мысль, что его друг Штудер может что-то от него утаить. Бернской вахмистр рассказал об отце Маттиасе, который сбежал, о Мари Клеман, о двух старых женщинах, которые умерли от отравления газом – точно так, как это пророчил капрал-ясновидец. Но Штудер умолчал об обнаружении температурной кривой, умолчал об ее расшифровке. Осторожность не помешает, думал он. Осторожность! Иначе французы утащат сокровище у тебя перед самым носом.

Маделин слушал, время он времени прерывая восклицаниями с шутливой интонацией, такими как «непостижимо!» или: «Да что ты говоришь!» Когда Штудер рассказал еще о неудачном нападении, жертвой которого он почти стал, Маделин одобрительно кивнул своим худым черепом:

– Невероятно Штюдере! И это спокойная Швейцария! Что ты на это скажешь! Похоже, она со временем достигнет международного уровня – я имею в ввиду криминально. Все предпосылки налицо!

Очень благосклонным, очень шутливым, очень дружелюбным был комиссар Маделин, которого почти дюжина инспекторов, бывших у него в подчинении, называла с фамильярным уважением «патрон». Потому что он олицетворял силу, этот комиссар Маделин, со своей длинной худой серой фигурой похожий на каменную статую готического собора. И эта каменная статуя при случае любила выпить бутылку «Vouvray».

– Чем я могу тебе помочь? – спросил он. Штудер на мгновение задумался. Ему многое приходило на ум, но это многое было трудно сформулировать в конкретные вопросы. В Берне он просмотрел документы гражданской регистрации, больше из добросовестности, чем в надежде найти что-то новое. Бракосочетание между Клеманом Алоизом Виктором и Хорнусс Софи было официально зарегистрировано. Геолог указал в качестве места рождения Фрутиген. Когда Штудер позвонил в канцелярию муниципалитета, он узнал, что Клеман зарегистрировался там только в 1905 году. При этом он предъявил бельгийские документы.

А его брат никогда не упоминал Фрутиген.

– Что я хотел тебя спросить, – сказал, наконец, Штудер, – в каких отношениях ты с военным министерством?

– Хм, – проронил Маделин, перекатывая во рту сигарету, – и Штудер восхищался этим его умением. – Разные. У меня там есть несколько приятелей, которые держат меня в курсе дела, если что-то происходит. Ты понимаешь? У нас происходит достаточно политических изменений, ветер дует то слева, то опять справа. Сначала нужно было учить наизусть Маркса и арестовывать роялистов, потом опять стали потчевать резиновыми дубинками коммунистов и ходить к обедне. А в промежутке между этим король каких-нибудь шимпанзе или горилл приезжает в Париж и надо возиться с ним и его свитой… Надо быть в курсе, ты понимаешь? А вообще-то, у меня очень хорошие отношения с военным министерством!

– Речь идет, – осторожно начал Штудер, – об одном давнем деле. В 1915 году – для меня это все равно, что во время всемирного потопа – два немца были расстреляны в Фезе по законам военного времени. Братья Маннесман: Луис и Адольф. Можешь ли ты попросить разрешение взглянуть на это дело и сказать мне, упоминается ли там геолог Клеман?

– Разумеется! Я там хорошо знаю архивариуса, он покажет мне дело. В одиннадцать часов я заскочу в министерство и сегодня вечером – скажем, в восемь часов – мы можем встретиться. Например, у меня дома. Это было бы лучше всего, тогда я мог бы принести дело и ты сам cможешь его просмотреть. Ну а теперь мне надо идти. Пока!

– Эй! Подожди немного! Ты ведешь расследование об исчезновении некоего Коллера, брокера. Мы позавчера говорили о нем по телефону… Ты узнал что-нибудь новое о нем?

– Да, – сказал Маделин и его лицо внезапно стало серьезным. Он молчал довольно долго. – Ты имеешь в виду человека, об исчезновении которого заявила его секретарша? Секретарша! – повторил Маделин со странным ударением.

Этот намек мог поссорить двух друзей, так как вахмистр Штудер был до смешного чувствителен, когда речь заходила о Мари.

– Да, она была его секретаршей! – громко сказал он и постучал костяшками согнутых пальцев по письменному столу Маделина. – И я тебе говорю, что она – приличная девушка! Тебе нужны доказательства? Вот, смотри! – и он выхватил письмо Мари из нагрудного кармана. – Вот что она мне пишет! Я тебе сейчас переведу!

В углах рта коммисара Маделина появилась насмешливая улыбка. Но Штудер не видел этого, потому что он был слишком занят расшифровкой женского почерка. Буквы немного прыгали перед его глазами, в конце концов они остановились и он смог, наконец, это перевести.

– Хорошо, хорошо! – сдался Маделин. – Эта девушка – воплощение всех добродетелей… Но я хотел тебе рассказать не о ней, а о ее бывшем работодателе, который исчез, о Жаке Коллере. Я думаю, что у нас есть след… Сегодня утром я получил телеграмму из бюро по набору рекрутов в Страссбурге.

Армейский врач случайно прочитал приметы пропавшего брокера, которые мы разослали: рост 1,89, желтый цвет кожи, гладко выбрит, прямые белокурые волосы… Этот врач утверждает, что вчера, то есть четвертого января, в бюро по набору рекрутов явился мужчина, внешность которого совпадает с этими приметами. Врач чувствовал себя обязанным уведомить криминальную полицию об этом факте. Мужчина указал имя «Деспинe» и был послан с предписанием в Марсель, куда он прибыл пятого января, то есть сегодня. Мы не можем потребовать его выдачу. Иностранный Легион выдает только в тех случаях, когда речь идет об убийстве или о сумме, которая превышает 100 000 франков. Годофрей изучил документы Коллера, но не обнаружил ничего незаконного. Банкротство было следствием невезения, а не мошенничества… Что мы будем делать теперь, старина? Дадим Коллеру сбежать?

Штудер сидел, упершись локтями в бедра, руки сложены. «Иностранный Легион! – подумал он. – Неужели на старости лет я, наконец, увижу Иностранный Легион?» После паузы он уверенно сказал:

– Пусть пока он станется там, где он есть. Я буду… – Но он не закончил предложение. Было ли это предчувствие? Внезапно ему показалось, что это было бы опрометчиво открыть комиссару Маделину, что он собирается поехать в Африку. Он встал.

– Итак, сегодня вечером у тебя… – и он пожал Маделину руку. – Где жил Коллер в Париже?

Маделин покопался в ворохе документов на столе. Наконец, он вытащил маленький листок:

– Улица Дагерре 18… На самом верху Монпарнасса. Поднимись по бульвару Сен-Мишель, пока не дойдешь до льва. И улица Дагерре будет рядом. Удачи, старина. До вечера.

Вечером в восемь часов в квартире Маделина было темно. Штудер звонил, звонил… Никто ему не открыл. Тут он подумал, что он не так понял комиссара и пошел к Халле, в ту маленькую кофейню, где он познакомился со священником. За стойкой стоял тот же трактирщик с засученными рукавами рубашки, и его руки были толщиной с ляжки нормального человека. И опять Штудер ждал, ждал. В полночь он сдался.

В своем гостиничном номере он безуспешно пытался уснуть. На белом стеклянном абажуре лампы был прикреплен фиолетовый кусок шелка квадратной формы, на углах которого висели коричневые деревянные шары. Это напомнило вахмистру кухню Софи Хорнусс в Берне. Он лежал на кровати, положив руки под голову и пристально смотрел на свет. Впервые он подумал о второй странной стороне этого дела. Первая была в том, что дело было «нешвейцарским», – или лучше сказать, иностранно-швейцарским.

А вторая – борьба с тенями! Тень мужчины, который смеялся над ним по телефону, тень капрала-ясновидца, тень геолога Клемана, Алоиза Виктора, который, возможно, был, – хотя это еще не доказано – идентичен со студентом философии Коллером из Фрайбурга.

Тени двух старых женщин, которые умерли такой странной смертью.

Призрачными были также и вещи, которыми нужно было заниматься: миллионы, закопанные в Гураме, разложенные карты с пиковым валетом, письма – желтый конверт, в котором капрал Коллани послал температурную кривую, а также записка Мари. Призрачным был Бьюик БС 3437 вместе с высоким мужчиной, который стоял рядом с ним ночью, перед домом в Герехтигкайтгассе. От гостиничной лампы с абажуром мысли Штудера переместились к помятым жестянкам… Две кухни… И Штудер задумался об этих кухнях.

Это был кошмарный сон, тяжелый и наполненный страхом. Штудер оказался в одиноком оазисе, но он знал, что оазис не был пуст. В нем обитало Существо, нe человек, нe животное, которое, стоило кому-то случайно забрести сюда, прыгало на голову несчастного и загоняло его до смерти. Вахмистр, наклонившись, боязливо пробирался под ядовито-зелеными пальмами. А Существо уже сидело на его голове и своими сухими бедрами сжимало Штудеру шею. И Штудер застонал. Появился oтец Маттиас, он держал в руке крест и кричал: «Изыди, Сатана!» Но Существо не обращало внимания на заклинания, оно сидело на голове Штудера и вахмистр должен был бежать рысью. Его мучила жажда. Отец Маттиас исчез, но вместо него появились умершие старые женщины, и у одной из них была бородавка рядом с левой ноздрей, в то время как тонкие губы второй были растянуты в насмешливой улыбке. Они кружились в бешеном танце, как ведьмы… Штудер упал на землю, но то, на что он упал, была не земля, нет, это был кафель…

И когда он посмотрел вверх то обнаружил, что он лежал в кухне умершей Софи. Все было на месте: коричневое мягкое кресло, газовая плита, обеденный стол, покрытый клеенкой. Но в мягком кресле, рядом с газовой плитой, сидела Мари и спала. Над спящей склонился мужчина с курчавой бородой и говорил потусторонним голосом: «Я заберу их всех, я заберу их всех к себе». Мужчина, которым мог быть только геолог Клеман, описывал своими сухими руками круги вокруг головы девушки. Белокурые волосы топорщились вверх. Но теперь это уже была не Мари – бородавка росла рядом с ее ноздрей – кухня уменьшилась и стала лишь проходным коридором. Огонь в обеих горелках высвистывал мелодию вальса. А на полке, громыхая, танцевали неуклюжий танец банки «Мука», Соль», «Кофе». И Штудер подумал во сне, что во время танца они потеряли свою эмаль… «Клеман Виктор Алоиз, – сказал Штудер громко, все еще лежа на полу, – я арестовываю Вас по подозрению в убийстве!» Но кухня была пуста, по крайней мере, казалась такой. Тени прыгали на стене. Штудер стал ловить эти тени тенью своей руки. Тогда тень начала смеяться, все громче и громче…

Штудер вскочил, окна гостиничного номера дребезжали, изогнутая лампа освещала стену холодным светом, на улице мимо с грохотом проехал поздний автобус.

– Нет, господина комиссара, к сожалению, нет, – сказал служитель бюро следующим утром. – Он должен был срочно уехать в Анже в связи с расследованием.

– А он ничего не оставил для инспектора Штудера?

– Нет, совсем ничего…

«Хорошо, что-то непредвиденное могло случиться. Комиссар полиции не всегда может делать то, что ему нравится… Но все-таки Маделин мог оставить хотя бы записку, – думал Штудер, идя вдоль набережной Сены. – Это непорядочно со стороны Маделина. Он же знает, что я его ждал!.. Ну, в этом случае я могу отправиться на маленькую экскурсию на Монпарнас и посмотреть на дом, в котором жила Мари».

Улица Дагерре ответвлялась от Орлеанского проспекта. На углу расположился известный продовольственный магазин Потэн. В витринах выложены гуси, кролики, овощи. Рядом с магазином цветочница продавала замерзшие мимозы. Номер 18 – это двор, в конце которого приютилось небольшое двухэтажное здание.

– О, да! – пекарь, магазин которого находился напротив дома номер 18, хорошо помнил супружескую пару Коллер. Коллерé, естественно, с ударением на последнем слоге. Французы произносят это именно так. – Такая очаровательная женщина, всегда вежливая, всегда веселая, никогда не теряла присутствия духа! Даже когда муж внезапно исчез. А месье! Образованный господин! У него было много друзей! Занимался философией, вы представляете? При помощи самых новых методов!

– При помощи самых новых методов? – удивленно переспросил Штудер.

Толстый пекарь, жидкие волосы которого напоминали цвет репы, надул щеки.

– Ну да, при помощи самых новых методов! Месье мог заглядывать в будущее, мертвецы были ему послушны.

– Мертвецы?

– Да! Они приходили и говорили, и рассказывали. Я сам однажды при этом присутствовал. Это было очень увлекательно! Можно было беседовать с мертвецами, они стучали по столу, иногда они также говорили ртом господина Коллерé. Да, странные вещи происходят между небом и землей!

Бедная Мари! Она должна была жить со спиритистом! И здесь его называли философом! Однако, рассказ женщины, которая обслуживала дом номер 18, был более обнадеживающим.

– Мари никогда не принимала участие в спиритических сеансах ее супруга! – Привратница говорила «Son mari» – «ее супруга». – Мари всегда убегала ко мне. Она говорила: «Мне так страшно, мадам!»

Мари боялась? Что за чушь! Штудер рассердился.

Он распрощался с общительной привратницей и пошел широкими шагами через шумную толпу прохожих. Близился полдень. Штудер почувствовал себя очень одиноко. Кошмар, приснившийся ему прошлой ночью, угнетал его. Также возможно, что неприятное ощущение, которое Бернский вахмистр почувствовал между лопатками и на затылке, было не только следствием этого сновидения. На мгновение ему показалось, что его кто-то преследовал. Но когда он обернулся, то увидел только обычных прохожих: женщин, мужчин, служанок, рабочих…

Он двинулся дальше. На бульваре Сен-Мишель это чувство возникло снова. Вахмистр остановился перед витриной и окинул взглядом улицу… Ничего подозрительного… Хотя… На противоположном тротуаре фланировал мужчина в котелке – и он тоже остановился перед витриной. Штудер снова пошел, он знал китайской ресторан в маленьком переулке. Там он пообедал. Он с наслаждением съел запеченые проростки сои и свиное рагу, которое было так сильно приправлено карри, что обожгло ему язык, потом выпил несколько чашек ароматного освежающего чая. Когда вахмистр вышел из ресторана, мужчина в котелке все еще стоял на другой стороне улицы и пристально смотрел на него. Штудер не обратил на него внимания.

Когда вахмистр переходил через Сену, чтобы еще раз узнать во Дворце Правосудия о Маделине, у него снова появилось неприятное чувство в затылке. Он обернулся…

За ним на расстоянии десяти шагов, не прячась, шел мужчина в котелке. Он нагло ухмыльнулся, когда встретился с вопросительным взглядом Штудера.

А комиссар Маделин все еще не вернулся из Анже.

Штудер провел вечер в маленькой кофейне у Халле. Он стал писать письмо своей жене на почтовой открытке и в течение десяти минут он не чувствовал себя одиноким. Но после этого чувство одиночества охватило его с удвоенной силой. Ему стало казаться, как будто все посетители, и даже трактирщик, насмехались над ним.

А снаружи перед трактиром, отчетливо видимый через высокие окна, прохаживался мужчина в котелке.

Этой ночью вахмистр Штудер попытался напиться. Время от времени может возникнуть такая необходимость, если ты устал, если сдают нервы, если разозлен… Но полное опьянение не наступало. Оно было только на поверхности, но не проникало глубоко и не принесло покоя душе Штудера. В ней по-прежнему господствовал хаотический беспорядок, там затаилось холодное отчаяние. У одинокого вахмистра было ощущение, что с ним играют – и это была жестокая игра, жестокая потому, что он не знал правил.

Он проснулся поздно утром, как ни странно, с довольно ясной головой. И поскольку комиссара Маделина все еще не было, Штудер решил зайти к Годофрею. Он спросил, где его можно найти. и служащий бюро ответил:

– Комната 138, под крышей.

– Merci, – сказал Штудер, и он теперь не растягивал слово, как он обычно делал в Берне.

Длинные переходы, запыленные лестницы, снова длинный коридор и вот он под крышей. Было темно, ни одна лампа не горела. С зажженной спичкой Штудер, наконец, нашел указанный номер.

Годофрей искренне обрадовался приходу вахмистра. На нем был лабораторный халат, когда-то очень давно белый, а теперь пестревший всеми цветами радуги. В лаборатории резко пахло химикатами – но этот смрад был приятнее, чем запах пыли и пота.

– Это замечательно, что господин инспектор снова в Париже! Господин инспектор Штюдере… Я так часто спрашивал о Вас, – говорил Годофрей и порхал как цветная птица. – Но с позавчерашнего дня «патрон» очень зол на Вас, инспектор.

Да, подумал Штудер, это он уже заметил. Маделин внезапно исчез.

– Что же все-таки произошло?

– Политика! – убежденно прошептал Годофрей. И еще тише добавил, что Штудер сам во всем виноват.

– Я? – удивился вахмистр. – Это почему же?

– Есть подозрение, что Штудер шпионит в пользу Германии…

Тут Бернский инспектор рассмеялся, но это не был смех от души. Это был фарс!

Вот почему за ним следил мужчина в котелке! Маделин велел ему наблюдать за ним, за вахмистром Штудером?.. Невероятно!..

Годофрей подкрался к двери, прислушался и рывком открыл ее – как в кино. Снова закрыв дверь, Годофрей вернулся; он подмигнул как заговорщик, и Штудер приблизил свое ухо ко рту маленького человечка. Годофрей зашептал:

– Вы спрашивали о братьях Маннесман. Этого оказалось достаточно… совершенно достаточно… больше ничего не требовалось… Собственно, о чем Вы просили узнать Маделина в военном министерстве? О деле братьев Маннесман? Об этом даже и думать нельзя!..

– Зачем ему нужно дело? Да, ему, комиссару криминальной полиции Маделину?.. Ах, для друга? Швейцарского вахмистра? Из Берна?.. Естественно, немчура! Даже не думай об этом! Ни в коем случае!.. – Да, вот так патрона отчитали в министерстве!

Он замолчал. А Штудер рассеянно подумал, что он разворошил осиное гнездо… Неприятно…

Малыш продолжал болтать.

– Сядьте, инспектор. Вы действовали необдуманно. Почему Вы не пришли к Годофрею? Годофрей знает все. Годофрей – это ходячая энциклопедия. Годофрей знает все уголовные дела родной страны и заграницы. От дела Ланду до дела Риедель-Гюала, и что – Годофрей не знает дела Маннесманов? Инспектор! Почему Вы пошли с этим к патрону?

Штудер зажег Бриссаго и смаковал ее. Самым разумным сейчас было молчать и дать малышу высказаться.

Годофрей продолжал: Он работал год назад с делом о шпионаже в военном министерстве. И там дело Маннесманов случайно попало ему в руки.

– Имя бросилось мне в глаза, так как в моей работе я использую трубки Маннесмана. Так называются специальные контейнеры – Вам, пожалуй, это может пригодиться – в которых хранят газы под высоким давлением. Тогда я заинтересовался, не идет ли речь о родственниках этого Маннесмана, и пролистал дело. Да, сначала только пролистал, а потом внимательно прочитал… Два брата, якобы швейцарца.

– Я все это знаю, – прервал его Штудер. – Они занимались разведкой месторождений свинца, серебра, меди и были расстреляны тогда за государственную измену…

– Все так, – сказал Годофрей. – Но Вы, однако, не знаете следующего: Они хотели купить земельный участок и везли в своем багаже много золотых и серебряных слитков, поскольку арабы недоверчиво относились к банкнотам. Когда их арестовали и расстреляли – проверили их багаж. Но денег там уже не было.

Годофрей сделал паузу, чтобы дать его рассказу произвести должный эффект.

– У братьев Маннесман не было счета в Алжирском Банке, поэтому тогда предположили, что они где-то спрятали деньги. Офицер из Второго Бюро, Вы знаете, что такое Второе Бюро – это Второе Разведывательное Управление Генштаба – переоделся арабом и отправился к геологу Клеману, так как этот человек работал с Маннесманами и был также тем, кто их выдал. Генерал Лиотей был разъярен, потому что ему нужны были деньги для его колонии. Он считал, что смертный приговор слишком быстро был приведен в исполнение. «Почему не было допроса?» – кричал он. Но было уже слишком поздно. Офицеру Второго Бюро понадобилось два месяца, чтобы найти геолога Клемана. Вы, конечно, знаете, что он был вашим земляком, инспектор? Да?.. Хорошо. Офицер расспрашивал Клемана, но тот ничего не сказал. Геолог тогда находился в окрестностях Гурамы, он искал нефть и уголь. Кроме того, там действовали несколько печей по выплавке свинца, которые построили братья Маннесман. От Клемана ничего нельзя было добиться. У него был швейцарский паспорт и, кроме того, еще и бельгийские документы. Бельгийцы были нашими союзниками. Клеман сказал, что он приобрел недвижимость в Швейцарии, чтобы иметь возможность беспрепятственно ездить в Германию. Он утверждал, что только в Германии имелись машины, которые ему были нужны. Поскольку он разоблачил обоих Маннесманов, офицер поверил ему. Кроме того, Клеман был очень популярен среди аборигенов той местности… Офицер Второго Бюро вернулся ни с чем.

Клеман еще год оставался в Гураме, потом уехал в Швейцарию. После этого он опять вернулся к Лиотею и снова был направлен в Гураму. Он сумел понравиться генералу. Когда он заболел, Лиотей предоставил самолет, чтобы отправить его в Фез. Клеман там умер от болотной лихорадки во время эпидемии оспы. Секретарь Клеманa, некто Жак Коллер, уехал в Париж и стал заниматься брокерскими сделками. Себе в помощь – в качестве секретарши, если хотите – он привез дочь своего работодателя, умершего геолога Клемана.

И что же теперь? Теперь оказалось, что история, которая в течение многих лет покоилась в сейфе военного министерства, внезапно снова стала актуальной. Коллер, секретарь, исчезает. Вторая жена Клемана умирает странной смертью в Базеле. Вы рассказали эту историю Маделину и он повторил ее мне. И после этого Вы, инспектор, вдруг появляетесь в Париже и хотите видеть дело Маннесманов… Не достаточно ли этого, чтобы возбудить подозрение? Можете ли Вы ставить в вину это французскому правительству, если оно полагает, что Вы, инспектор, приехали, чтобы искать исчезнувшее сокровище братьев Маннесман? Все-таки это были 200 000 франков в предвоенной валюте… Все в серебряных и золотых слитках! Возможно, что деньги спрятал именно Клеман. И здесь, естественно, решили, что Вы хотите заняться кладоискательством, и поэтому хотят сорвать Ваши планы. Они правы?

Штудер держал голову опущенной. Он сидел на столе, между пробирками, колбами, мензурками и Бунзеновскими горелками. Из слухового окна скудный свет падал на его спину. Годофрей ходил по комнате из угла в угол неуклюжими шагами, и когда он останавливался с руками, сложенными за спиной, и таращил глаза на Штудера, он был похож на мудрую птицу…

– Моя жена сердечно Вас благодарит за печеночный паштет, – не совсем к месту сказал Штудер. Это, кажется обрадовало малыша, так как он вытянул губы в трубочку и свистнул – совсем тихонько. Он совиной неуклюжей походкой приблизился к Штудеру, наклонился к его уху и прошептал:

– Кланяйтесь от меня мадам, – он усмехнулся, – ну а я, Годофрей, помогу Вам. Мы вместе сыграем шутку с патроном, и я знаю, он на это не обидится. Потому что на самом деле он зол вовсе не на Вас, он проклинает военное министерство. Вы должны исчезнуть, инспектор, так как если Вы поедете в Марокко, Вас под каким-нибудь предлогом арестуют в Марселе и засвидетельствуют, как нежелательного иностранца. Это может продолжаться очень долго, я имею в виду депортацию, и в ожидании этой депортации вы можете долго гнить в сыром подвале… Нет, мы сделаем это по-другому. Вы сможете ускользнуть от Вашей тени?

Годофрей простодушно посмотрел на вахмистра и не понял, почему его друг при слове «тень» вздрогнул. Тени! Дело с тенями!.. Штудер неохотно кивнул головой. Годофрей продолжал:

– Ефрейтор Бойгнот, который приставлен следовать за Вами повсюду, – не самый сообразительный… – он замолчал и снова начал ходить по комнате.

Штудер съежившись сидел на столе и рассматривал с интересом свои свисающие ноги. Можно ли полностью доверять этому Годофрею, которого он не очень хорошо знал. Может быть… Не зря же он, наконец, прожил пятьдесят девять лет; все-таки за это время он научился немного разбираться в людях. Тип людей, к которому принадлежал Годофрей, не был ему чужд. Конечно, малыш стал криминологом, чтобы было нескучно. Годофрею было необходимо действие. Он принадлежал к тем людям, для которых молитва лучше всего звучала бы так: «Новую проблему дай нам сегодня…» Этот тип людей встречается не только в полиции, но также среди философов, психологов, врачей, юристов… Далеко не неприятный тип! Хотя постоянно общаться с ними было бы, наверное, немного утомительно. Штудер решил: можно это попробовать. Его голос стал мягким и ласковым, когда он спросил:

– И как же Вы хотите мне помочь, мой дорогой Годофрей?

У маленького человечка неожиданно к глазам подступили слезы.

«Бедный парень, он должно быть, очень одинок, – подумал Штудер, – его некому приласкать, патрон, конечно, его хвалит, но чаще командует им».

– У меня здесь, – сказал Годофрей странно дрожащим голосом, – паспорт моего друга. Он на Вас похож, месье Штюдере. Он работал со мной в Лионе, но год назад был застрелен при ограблении. Он был инспектором в лионской криминальной полиции. Я дам Вам его паспорт. Вам только нужно сбрить свои усы. Затем купите себе темное пальто с бархатным воротником. Еще Вам нужно прицепить стоячий высокий воротник и не забывать, что Вы отныне министр императорской полиции…

– Императорской?

– Разумеется, я не подразумевал Вильгельма II, – сказал Годофрей с укором. – Имеется в виду только император, маленький капрал, Налолеон I! Его министра звали… – Вы ведь не станете утверждать, что имя этого гениального человека Вам неизвестно?

В гимназии Штудер как раз всегда спал на уроках истории. Поэтому он пожал плечами и вопросительно посмотрел на Годофрея.

«Его Превосходительство Йозеф Фуше из Нанта, герцог Отранто…»

– Что? Я еще и герцог? – в ужасе произнес Штудер.

– Не смейтесь над бедным Годофреем, инспектор! Вы отныне Йозеф Фуше, инспектор полиции национaльной безопaсности. Мы, впрочем, добавим в паспорт еще кое-что… – сказал Годофрей, подошел к стенному шкафу, взял из него маленькую книжечку, которая выглядела довольно грязной, и стал что-то искать в вавилонском беспорядке своего письменного стола. Наконец, он нашел то, что искал – это был маленький пузырек с зелеными чернилами. Этими чернилами он нарисовал священные бюрократические знаки на предпоследнем листе книжечки. Потом он достал из того же стенного шкафа гладко отполированный камень, смазал его жиром, прижал его к странице с нарисованными знаками, осторожно поднял камень и прижал этот изготовленный штемпель теперь к предпоследней странице паспорта. Затем снова пошли в ход зеленые чернила. Рука Годофрея вместе с пером описывала элегантные круги в воздухе, прежде чем она, подобно ястребу, который увидел цыпленка, устремлялась на бумагу. После этого маленький человечек помахал изготовленным паспортом в воздухе, потом подул на еще влажные чернила и, наконец… наконец… он протянул вахмистру результат своего мастерства:

«Путешествует по особому заданию военного министерства», – стояло там. Подпись была неразборчива, как это и должно было быть, и штамп увенчивал это художественное произведение.

– Великолепно! Чудесно! – восхитился Штудер.

– Если бы мы, криминалисты, не могли иногда подделывать документы, – скромно сказал Годофрей, – тогда очень многое висело бы на нашей шее. Но это только для хорошего дела, господин инспектор Фуше!

– Благодарю Вас, Годофрей! Я больше ничего не могу сказать. Но если когда-нибудь Вам нужна будет помощь – Вы знаете, где меня найти.

– Хорошо, хорошо, инспектор; не стоит благодарности, – сказал малыш. – Надо уметь выходить из положения, не правда ли…

Штудер взял протянутый ему открытый документ, полистал его и нашел на первой странице паспорта фотографию. Это был поясной портрет. С фотографии смотрел широкоплечий мужчина с худым лицом и острым тонким выдающимся вперед носом. Рот? Штудер давно не смотрел на свой собственный рот, с тех пор как он отрастил усы.

– И Вы полагаете, что этот человек похож на меня? – спросил Штудер.

– Как брат-близнец!.. Только Вам надо сбрить усы, надеть котелок – и тогда можете путешествовать совершенно спокойно.

Штудер хотел положить паспорт в свой нагрудный карман, и тут – как это уже однажды случилось – лист с температурной кривой зашелестел и Штудер вспомнил о нем.

– Вот, Годофрей, – Штудер протянул документ малышу. – Вы можете это расшифровать?

Годофрей уставился на лист, сдвинул очки в роговой оправе на лоб, открыв для обозрения пару слезящихся мигающих маленьких глаз. Он приблизил к ним лист на расстояние величиной с ширину ладони, стал поворачивать его из стороны в сторону и, наконец, так чтобы ось температурной кривой выглядела вертикально. Восклицания срывались с его губ:

– По-детски… Совсем по-детски!.. Работа дилетанта! Масонский шрифт… Это можно читать с листа…

Он подлетел к столу, сел и начал:

«EMOQHZ…»

– Достаточно, Годофрей, достаточно! – крикнул Штудер, который вдруг испугался. Карлику, наверное, можно было доверять, но все-таки… он был французом…

Но Годофрея уже нельзя было остановить. Он записывал буквенный ряд, диктуя его себе вслух. Записав, он сделал паузу.

– Обратный алфавит, – медленно проговорил он. – Вероятно, немецкий язык. Я не хочу проникать в Ваши маленькие тайны. Однако, скажите, Вы сами смогли это расшифровать?

– Нет, – сказал Штудер смущенно. – Моя жена нашла решение.

– А, мадам Штюдере… Это меня не удивляет. Мужчина как Вы, инспектор, удачлив во всем. Незаслуженное счастье. У такого мужчины, как Вы, непременно должна быть умная рассудительная жена. Это сразу очевидно при взгляде на Вас. Мадам Штюдере… – Повторил Годофрей. – Вы мне позволите когда-нибудь выразить ей мое восхищение?

– Я полагаю, – ответил Штудер сухо, – что моя жена ценит печеночный паштет больше, чем восхищение.

– Вы – материалист, инспектор Фуше, – не без удовольствия согласился человечек. – Но я буду помнить о паштете. А теперь – удачи. Будьте осторожны. Помните, что Вы пользуетесь уважением у французской полиции.