Годофрей не лгал. Ефрейтор Бойгнот, который получил задание следить за Бернским вахмистром, не был самым ловким, и кроме того, – и этим можно было объяснить его поведение – он считал швейцарцев в целом глупыми, а инспектора Штудера, в частности, совершенно безвредным.
Ефрейтор Бойгнот ждал Штудера перед воротами Дворца Правосудия, потом он спустился с вахмистром в метро и доехал до станции Пигаль; он вошел со Штудером в отель и стоял за его спиной, когда вахмистр оплачивал счет. Ефрейтор последовал за своим подопечным до восточного вокзала, что стоило французскому правительству поездки на такси – и ждал потом на платформе до тех пор, пока Базельский поезд не отъехал от вокзала. Штудер был в хорошем настроении. Он помахал своей широкополой фетровой шляпой из окна и рассмеялся, когда ефрейтор Бойгнот, видя это, автоматически помахал ему вслед. При этом на лице французского полицейского застыло такое удивление, от которого оно казалось еще глупее, чем это было предусмотрено регламентом.
Нужно быть осторожным, думал Штудер, сидя в купе и глядя на проплывающие за окном разваливающиеся дома парижских предместий. Осторожность! – Как это было непохоже на путешествие всего лишь неделю назад! Тогда напротив него сидела девушка: серые замшевые туфли, шелковые чулки, меховой жакет… Вахмистр сосредоточился. Осторожность! В чем должна быть эта осторожность? Он не мог вернуться на родину. – Разумеется, он без проблем может въехать в Швейцарию. Но как он из нее выедет? Через французский пограничный контроль с фальшивым паспортом? Рискованно! Опасно!
Он решил последовать совету Годофрея – своего сообщника в этом запутанном деле – и исчезнуть. Штудеру было очень тяжело оттого, что он ничего не мог сообщить жене. Но было бы верхом неосторожности доверить письмо французской почте…
Он вышел в Белфорте и переночевал там в отеле в центре городка – подальше от вокзала. Он купил новый чемодан, котелок, темное пальто и пару высоких ботинок со шнурками на толстой подошве. Потом он сбрил в парикмахерской усы и покрасил волосы, которые были уже совсем седыми на висках, в черный цвет. Полицейское удостоверение творило чудеса. Парикмахер улыбался польщенно и таинственно, хозяин гостиницы немедленно выполнял все его просьбы. Штудеру стоило произнести только два слова:
– Политическая миссия! – и приложить к губам указательный палец, и хозяин точно так же заговорщически отвечал:
– О, я понимаю, очень хорошо понимаю.
После этого Бернский вахмистр, который вдруг стал инспектором французской полиции, отправился дальше в Бург. Там он пересел на боковую ветку на Беллегарде. В Беллегарде он дождался ночного поезда, который шел из Женевы через Гренобль прямо в Порт-Боу у испанской границы. За несколько станций до Порт-Боу находился Порт-Вендрес, который неизвестный указал Бернским ганстерам.
И в Беллегарде, в то время как он ждал скорый поезд, вахмистр Штудер распрощался со своим самым верным спутником: потрепанным чемоданом из свиной кожи. Это было безмолвное, но трогательное прощание. У вещей часто бывает больше души, чем у людей – чемодан был весь в морщинах, которыми долгая служба усеяла его кожу. Но он не плакал. Чемоданы не плачут. Чемоданы могут только смотреть печально и укоризненно…
Порт-Вендрес… На одной стороне гавани, бывшей всего лишь большим бассейном с застойным запахом, стоял огромный отель, который большей частью пустовал. И здесь также полицейское удостоверение сотворило чудо. Но ни с чем не сравнимым было действие этого удостоверения на маленькую фрейлейн в почтовом офисе.
Штудер подошел к окошку и сказал с тем ударением, какое он слышал у Маделина: «Полиция!» – Здесь нужно отметить, что Штудер говорил по-французски без немецкого акцента – его мать была уроженкой Ниона – и помахал удостоверением в поднятой руке.
Испуганная фрейлейн закивала торопливо и усердно; она наполовину привстала со своего стула и застыла в этом положении с согнутыми коленями и наклоненной верхней частью туловища…
– Что я могу… чем я могу… быть полезной господину инспектору?
– Я хотел бы видеть письма, которые поступили в течение последних недель до востребования, – сказал Штудер и при этом он был смущен не меньше, чем фрейлейн. – Я имею в виду письма, которые еще не получены, моя дорогая девочка.
Дорогая девочка покраснела, и это была катастрофа. Поскольку естественная краснота ее щек вовсе не сочеталась с цветом помады на ее губах.
– … до… до… письма до востребования… конечно, господин инспектор!
Пять писем. «Незабудке 28», «Мимозе 914», «Одинокой Фиалке на весеннем ветру», «Рудольфу Валентино 69» и, наконец, «Порт-Вендрес 30—7». Почерк!
– Мне нужно это письмо! – хотя Штудер пытался придать своему голосу твердость, он все же дрожал, но маленькая фрейлейн этого не заметила. – Вам нужна расписка?
– Рас… рас… писка? Если Вы будете так добры… Расписку, что я… по… по… жалуйста… го… господин инспектор!
Ветер дул с моря. Он был влажным с легким запахом фукусов и рыбы. Штудер глубоко вздохнул. Потом он вскрыл конверт.
«Дорогой кузен Якоб!
Я знаю, что ты получишь это письмо, потому что ты очень умен. Он зол, что нападение не удалось, но я могу теперь посмеяться. Паника прошла – ведь когда я тебе звонила, я на мгновение потеряла голову. Теперь я ее снова нашла, это было не трудно, так как она – эта голова – достаточно большая. Я очень рада, что ты отправился в это длинное путешествие, потому что одна я не смогу со всем этим справиться. И oтец Маттиас не может мне помочь… Почему? Ты это скоро узнаешь! Ты непременно должен поехать в Геривилль, и когда я говорю «поехать», то это фигуральное выражение, так как туда очень трудно найти транспорт. Ну a я буду тебя ждать в Гураме. Там ты мне будешь очень нужен. Будь там! Но не раньше двадцать пятого января. И не волнуйся, если ты там меня не встретишь. Я появлюсь тогда, когда это будет необходимо. А пока ты можешь общаться там с начальником гарнизона. Его зовут Лартиг. Он уроженец Юрской области. Вероятно, вы найдете и третьего для игры в «Цугер», но не делай ставки больше, чем десять французских сантимов на пункт. До сих пор у тебя было хорошее чутье, не теряй этого полезного качества и прими сердечный привет он своей приемной племянницы.
Мари».
– Что за девчонка! – пробормотал Штудер и тут же испуганно оглянулся. Нет! Никто не мог услышать это восклицание. Набережная, слава Богу, была пуста. Он еще раз прочитал письмо и осторожно положил его в свой нагрудный карман. Температурная кривая была для него хорошим соседом. Но его удовлетворение и радость он полученного письма были тут же омрачены порывом ветра, который сдул котелок с головы и сбросил его в бухту. Проклятия не помогли заполучить котелок обратно. Кончилось тем, что Штудер купил себе берет; выйдя из магазина, вахмистр еще раз внимательно осмотрел себя в зеркале витрины: он выглядел действительно очень не по-швейцарски с его гладким худым лицом, с массивным телом, втиснутым в темное пальто с отрезной талией; а берет придавал его внешности что-то авантюрное. Вахмистр Штудер остался доволен своим видом, он был доволен тем, что так хорошо влез в чужую кожу… Но он не знал, что это светлое радостное чувство, которое он сейчас испытывал, покинет его на долгое время. А именно на три недели. Но эти три недели растянутся так, что покажутся ему несколькими годами.
От Порт-Вендрес в Оран два раза в неделю следовал корабль. Очередной рейс отправлялся на следующий день, и Штудер был рад этому, так как миниатюрная гавань действовала ему на нервы – особенно тухлый запах кожевенных лавочек и испанских орехов. Море было грязным, с волнами, похожими на толстых старых женщин, которые прикрыли не очень чистым платком жирные седые волосы на своей голове – и теперь этот платок сдувает ветром, в то время как женщины с трудом передвигаются вперед… Море вызвало чувство разочарования, и это чувство разочарования не прошло также и на корабле. В Заливе Львa как всегда штормило, к шторму добавились еще град и снег. Штудер не страдал морской болезнью. Но все же он бы недоволен: как французский полицейский инспектор он не мог курить Бриссаго, французы не знают этого гениального изобретения, они курят сигареты, в крайнем случае, трубку. Штудер купил себе трубку. На корабле он постарался научиться ею пользоваться, так чтобы она не затухала. Поначалу это было тяжело. Но потом это ему вдруг стало нравиться до такой степени, что когда он украдкой зажег в своей каюте одну из его последних Бриссаго, он выбросил еe в иллюминатор, потому что ему показалось, что запретный плод вдруг приобрел вкус клея.
В Оране ему было нечего делать. Поэтому он отправился дальше в Бель-Аббес. И там он столкнулся с чужим миром так близко, что его голова пошла кругом.
Поезд прибыл на маленький вокзал. Дюжина солдат в желто-зеленых шинелях, перетянутых в талии белыми с сероватым оттенком фланелевыми повязками, стояла на платформе, и штыки их винтовок черновато поблескивали. Из вагона, ближайшего к локомотиву, выбежала толпа невооруженных мужчин в форме, они выстроились в четыре ряда; после этого они были окружены вооруженными штыками солдатами и все вместе рысью отправились прочь. Штудер последовал за ними. Длинная улица шла между полями, на которых торчали искалеченные деревянистые стебли. Это были виноградные лозы, но здесь их подвешивали не так, как в Вааде. На небе светила невероятно белая луна, которая безуспешно пыталась пробиться через облака, наплывающие снова и снова на ее плоское лицо.
Городские ворота, построенные из красных кирпичей… Широкая улица… Железная решетчатая ограда… Вход перед оградой охранял часовой, также одетый в желто-зеленую шинель… А за оградой – казарменный двор, окруженный безликими зданиями; они напоминали своим видом дома Парижских предместий, которые Штудер видел из окна поезда.
Штудер подошел к часовому и сказал, что хочет поговорить с полковником. Часовой выслушал желание Штудера и кивком головы указал назад. Штудер этим не удовлетворился. Он резко спросил, кому он должен доложить о своем прибытии.
– Начальнику почты, – ответил часовой и снял с плеча винтовку. Штудер испуганно отскочил на шаг. Но часовой перехватил винтовку левой рукой и вытянул руку вперед – и только теперь вахмистр понял, что он просто показывал винтовку. Мимо проходил офицер, прогуливающийся с женой. Он небрежно ответил на приветствие часового.
– Кому? – переспросил Штудер, после того как винтовка снова перекочевала на плечо желто-зеленого.
– Вы должны зарегистрироваться у начальника почты! – повторил легионер. Слова были тяжелыми, как кремни. Но акцент? Его тон? Невероятно!.. Речь желто-зеленого имела бернский акцент! Штудер взглянул на солдата. «Стою я темной ночью!» – промелькнуло у него в голове. Знакомые звуки сделали все происходящее еще более нереальным. Дул холодный ветер, который имел вкус земли и песка…
Начальник почты был русским. Сержант и очень хорошо воспитан. Он старался не слишком явно показывать свою антипатию к полиции. Но его глаза были более красноречивы… «Попадись мне только в темном переулке!» – казалось, говорили они. Следователи не были популярны в легионе.
Полковник Боулет-Дукарро был у себя на квартире. Поэтому господину Фуше посоветовали, чтобы он лучше пришел завтра утром…
Штудер со вздохом удалился. Еще один день! Но у него было время, достаточно времени. Ведь в Гураме ему надо быть только двадцать пятого января! А сегодня было одиннадцатое. Вахмистр поужинал в светло-освещенном ресторане не хуже, чем в Париже. Он пил приятное белое вино, которое, однако, было очень коварным. В какой-то момент он вдруг почувствовал, как под столом рука обхватила его лодыжки; вахмистр как раз подносил ко рту вилку и испугался так, что уколол себе губы… Неужели его разоблачили? Хотят арестовать? С опаской он поднял скатерть. Крохотный мальчик-араб широко улыбнулся ему, обнажив ряд белоснежных зубов, – чистильщик сапог!
Полковника Боулет-Дукарро можно было бы лучше всего сравнить с эдемским сыром, который лежит на огромном синем матерчатом шаре. Эдемский сыр был головой, матерчатый шар корпусом без ног, которые скрывал стол.
– Работали в Страссбурге? – пропыхтел он. – Деспинe? Да, да, я знаю, я знаю. Сначала получил жаловaнье, а потом дезертировал. Когда? Подождите. Сегодня у нас суббота, не так ли? В четверг выплатили жалованье. Двести пятьдесят франков. Вечером Ваш Деспинe исчез. Мы не нашли его до сих пор. Ищите его сами. Во всяком случае, на корабль в Оран он не садился. Вероятно, мой секретарь знает самые последние новости… Фанагасс! – крикнул он фальцетом.
Фанагасс оказался сержантом с кривыми ногами, как у директора отеля «У дикаря».
– Идите с инспектором Фуше; он направлен к нам военным министром и ищет Деспине… Вы мне говорили, что Деспине дезертировал?
– Дезертировал! Слушаюсь, господин полковник!
– Отвыкните раз и навсегда от этого глупого «Слушаюсь!». «Слушаюсь!» не имеет никакого отношения к дезертировавшему Деспине! Если я спросил, дезертировал ли Деспине, Вы должны ответить: «Да…» «Слушаюсь!» – что за глупость! – сердито запыхтел полковник.
– Ну, идите! Оба идите! Мне надо работать! Если я буду четверть часа терять из-за каждого дезертира, чем это кончится? Я занятый человек, инспектор, Вы сообщите это господину военному министру, если Вы его снова увидите… Но, скорее всего, Вы его, господина военного министра, больше не увидите! – Штудер похолодел. Неужели полковник его разгадал? Но, нет! Он только пошутил, чтобы сменить тему, этот толстый Боулет-Декарро, шар на ножках, закончив словами, – Франция так часто меняет своих министров, как я лезвия моей бритвы. До свидания!
Фанагасс, по-видимому, не разделял антипатию легиона к полицейским. Выяснилось, что он был своего рода коллегой – при царе служил начальником полиции Киева, по крайней мере, он так рассказывал, идя со Штудером через казарменный двор. Он был предельно вежлив, что могло одинаково быть и детской непосредственностью, и хорошей игрой афериста… Штудер не узнал от него ничего важного. Сержант Фанагасс, казалось, что-то знал о Деспине, но не хотел поделиться своим знанием, и только после четвертого бокала анисовки, так назывался напиток, который, собственно, был натуральным абсентом, он, наконец, расстаял.
Деспине бросился ему в глаза, когда он прибыл в среду со Страссбургским отрядом – ведь если ты двенадцать лет занимаешься этими делами, в конце концов можно научиться читать физиономии! Деспине? Он выделялся из бесцветной массы своих приятелей. Выделялся! Конечно!.. Почему? Очень просто: он выглядел как воплощенная нечистая совесть, как человек, который сотворил что-то очень тяжкое, очень-очень тяжкое. Он, Фанагасс, мог бы держать пари, что это было убийство: неуверенный взгляд, дрожащие руки, вздрагивал, если с ним кто-то пытался заговорить. Тяжелый случай! Неудивительно, что он дезертировал. Легион никого не выдавал, по крайней мере, если речь шла о мелких проступках… Но убийство? Это было нечто иное.
– И все же, идет ли речь об убийстве? – как бы между прочим спросил Фанагасс в надежде, что его собеседник проговорится. Но Штудер был начеку. Тем не менее, он не мог воздержаться от маленького триумфа.
– Двойное убийство! – проговорил он тихим голосом. И сержант Фанагасс, бывший начальник полиции Одессы или чего-то еще – если это правда, вытянул губы трубочкой и тихо и протяжно свистнул…
– Черт возьми! – воскликнул он по-русски и Штудер переспросил: – Извините, что?
– Ничего, ничего.
Сержант Фанагасс неохотно заплатил за свою часть, главным образом, только для того, чтобы разменять стофранковую банкноту, которую Штудер протянул ему под столом. Потом он встал, сделал два шага к двери, демонстративно хлопнул себя рукой по лбу и вернулся. Он очень низко наклонился к Штудеру, приложил руку ко рту как экран и прошептал:
– Я много слышал, инспектор. Вы не смогли бы найти более осведомленного человека, чем я. Известно ли в Париже об исчезновении капрала Коллани? Да, Коллани. Он служил во втором батальоне в Геривилле. Стал ясновидцем, этот Коллани. И исчез в сентябре, или лучше сказать, был похищен. Иностранцем, на машине. – Фанагасс говорил очень бессвязно. Тема, кажется, его очень интересовала. – Тогда мы получили точное описание этого иностранца. Хозяин отеля описал его нам, а потом мулат, с которым Коллани общался. И владелец гаража в Оране подтвердил это, я имею в виду, его приметы. К сожалению, мы всегда прибывали слишком поздно, так нам говорили, но это не так. Машина была арендована в Тунисе и потом вовремя возвращена владельцу гаража. А от иностранца и от капрала Коллани – никакого следа. Что я хотел сказать?.. еще вермута? Нет? Без комплимента? Хозяин! Чинзано! [7] … Ваше здоровье, инспектор! Да… Что я…
– Хотел сказать! – прервал Штудер. – Так скажите же, наконец, Вы считаете, что я зря теряю время? – Вахмистр говорил резко и нарочито сердито.
– Слушаюсь! – сказал сержант Фанагасс, глаза которого сузились до щелочек. – Слушаюсь! Дайте мне папиросу! Дайте мне сигарету!
Секретарь полковника Боулет-Дукарро был, без сомнения, пьян. Штудер протянул ему табакерку, сержант неспешно свернул сигарету. А потом он заговорил с подчеркнуто важным видом:
– Описание иностранца из Геривилля совпадает с внешностью Деспине. Отправляйтесь в Геривилль, инспектор! Слушаюсь! Честь имею! До свидания! – и он зашагал к двери как канатоходец, руки вытянуты вперед ладонями вверх, как будто он нес невидимый балансир…
«Это тоже Иностранный Легион!» – подумал Штудер. Потом он пообедал и возвратился во второй половине дня в Оран, там переночевал и следующим утром сел в поезд, который шел из Орана в Колом-Бешар. Боуг-Тоб, железнодорожная станция, откуда было легче всего добраться до Геривилля, находилась на этой линии. Аренда машины стоила целое состояние. Машину могли себе позволить только частные детективы в романах. Бернский вахмистр должен был рассчитывать только на свои средства…
Деревня Боуг-Тоб состoяла ровно из двадцати пяти домов, как насчитал Штудер, когда он выяснял, на каком транспортном средстве можно было добраться до Геривилля. Ужасная глушь. Было очень странно увидеть, как вечером в этом лунном ландшафте вдруг зажглись двадцать пять огней.
Штудер отнесся с глубоким недоверием к лошади, которую ему предложили, а еще больше к странному седлу: доска впереди, доска позади, стремя на коротком ремне, стремя широкое и длинное как плитки на зеленой изразцовой печи в квартире на Кирхенфельд. Кирхенфельд был далеко, и далеко было кафе с зеленым бильярдным столом… Что сейчас делает Хеди? Смеется? Плачет?.. А нотариус Мюнх, его партнер по бильярду?..
Наконец, вахмистр нашел мула. Но прежде чем инспектор Йозеф Фуше смог сесть на это животное, надо было вести бесконечные переговоры, в которых не действовали ни полицейское удостоверение, ни рекомендации военного министра. Он раздобыл еще седло и пару кожаных гетр, настолько древних, что к ним надо еще было купить четыре кожаных ремня, чтобы их подвязать, так как их верх, который должен был защищать икры Штудера, был совсем гнилым…
Мул оказался шутником. Когда он вытягивал губы, это выглядело так, как будто бы он только что рассказал отличную шутку и ждал, когда вокруг рассмеются, чтобы самому к этому присоединиться. Его губы были серыми, с пятном размером с талер, и мягкими как самый тонкий шелковый муслин. Штудер сразу же проникся к нему доверием, и чтобы расположить животное к себе, он положил ему в рот три куска сахара. Мул ухмыльнулся…
– Через шестьдесят километров, – пояснял владелец мула, – Вы доберетесь до фермы. Она лежит как раз на полпути. Там Вы переночуете, а следующим вечером будете в Геривилле.
Итак, следующим утром Штудер оставил за спиной двадцать пять домов Боуг-Тоба. Сначала все было хорошо. Мул вел себя воспитанно. Он шагал с равномерным цоканьем, время от времени пыхтя и тряся головой, как будто хотел отогнать недостойные мысли. Но после сорока километром пути все нижние части тела Штудера были стерты до ран. Он мужественно продержался до шестидесятого километра, нашел там ферму, которая лежала в маленькой низине. Вечером он лечил свое тело тальком, а свою душу красным вином. Красное вино было тяжелым и вызвало изжогу, а бaранье рагу, которое ему предшествовало, точно так же обожгло язык, как свиное рагу в китайскoм ресторане в Париже…
Спустились cумерки бутылочного цвета, потом наступила ночь – и небо стало чужим: его чернота была прозрачной, а позже, гораздо позже, замигали звезды. Штудер лежал в кухне на ложе из ковыля; рядом блеяли овцы, и влажный плач ягненка звучал жалобно как детский плач… «Маленький Якобинек передает привет старому Якобу…» Связала ли уже Хеди белые штанишки для малыша? Перед сном он выкурил сигарету и спросил себя, куда же теперь занесло старого Якоба?..
Рысь мула действовала убаюкивающе. Но когда стало холодно и становилось все холоднее по мере приближения к плоскогорью, дремота испарилась как роса в полдень… И мысли стали прыгать – это неприятно, потому что от этого начала кружиться голова… Лента дороги однообразно желтая, по ее краям шелестит сухой ковыль, черные облака на небе напоминают о смерти и скорби… И что тут удивительного, что на ум приходят старые женщины в их креслах, умершие старые женщины!.. А дорога бежит все дальше в чужой день…
Священник… Ясновидящий капрал… Геолог… Секретарь… Священник – геолог – два брата.
Что мешало Коллеру, брокеру, который под именем Деспине вступил в Иностранный Легион, быть братом этих обоих? Три брата: отец Маттиас, Клеман-Коллер Виктор Алоиз, Коллер-Деспине Якоб… Две сестры: Софи и Жозефа, обе гадалки… Гадалки… Стоп! Там еще был ясновидящий капрал по имени Коллани, который устраивал спиритические сеансы. Но также был брокер, который занимался тем же самым вздором! Как говорил пекарь на улице Дагерре? Пекарь с волосами цвета красной пфальцской репы? – «Он использовал самые новые методы!» Господин Коллер открыл посредническую контору для покойников! Они стучали по столу! Еще раз стоп! Не смейся! Все-таки остается фактом, что это дело было делом со многими братьями и сестрами: братья Маннесман, братья Коллер, сестры Хорнусс. К какому клану можно было бы отнести капрала-ясновидца Коллани? Четвертый брат Коллера? Если это было бы так, то уравнение сводится к…
Чепуха! Что сказал доктор Малапелле из отделения судебной медицины? – «Фантасмагония!» И что говорили Мурманн и все коллеги в здании местного управления полиции Берна от капитана до низших чинов? – «Доктора Кёбу заносит!»
И еще само собой разумеется, что нужно было раздобыть для директора полиции пару марокканских горных собак, с родословной! Господин директор ни за что бы не поверил, если бы услышал, что вахмистр Штудер внезапно стал инспектором Фуше. Но ведь, в конце концов, это было в интересах дела. Всех людей, которые по нему проходили, все время звали не так, как думали. Клемана звали Коллером, а Коллер называл себя Деспине, того же, кто приобрел священнический сан и стал называться отцом Маттиасом, на самом деле звали… Какое лицо будет у господина директора полиции, если он привезет ему горных собак: двух девочек или двух мальчиков? Это очень даже вписывалось бы в случай! Братья и сестры! Братья и сестры! Хахахаха…
При таком холоде смеяться было трудно, от этого болели губы, которые и без того уже растрескались. По старой привычке Штудер поднес руку к тому месту, где обычно находил мягкие волосы своих усов… Но теперь это место было голым…
– Оооооох! – крикнул Штудер и мул встал. Вахмистр слез на землю – был полдень, и он решил что-нибудь съесть. Поэтому он сел на камень на обочине дороги и, жуя жесткую баранину, осмотрелся.
Равнины, равнины, равнины, а за ними где-то вдали горы, белые снежные горы… Но они совсем не напоминали Швейцарию. Там у подножия снежных гор были отели с центральным отоплением и теплой водой, были там даже домики для лыжников, отапливаемые домики для лыжников! Здесь же ничего этого не было. Везде и всюду ни здания, ни деревца… За равнинами ядовито блестели соляные озера как химикалии в стеклянных чашах.
Пары братьев и сестер… На небе мерцали звезды, тоже образуя пары. А Мари была кометой. Нет, не так! Мари не была кометой. Кометы – это бродяги в звездном мире. А Мари не была бродягой, не была цыганкой… Конечно, он была замужем за Коллером, брокером, который обанкротился на торговле акциями африканских месторождений…
– Пошли дальше, Фриду! – Штудер обратился к мулу; он решил назвать его Фриделем, Фриду, как говорили дома. – Пошли дальше!
Но мул не хотел идти дальше, он продолжал есть придорожный ковыль и время от времени дергал поводья, петлей прикрепленные к запястью Штудера. Тогда вахмистр вынул несколько кусков сахара из кармана.
– Вот возьми! – сказал он. Мул приблизился, вытянул шею, подул на руки Штудера своим теплым дыханием, взял с большой осторожностью сахар мягкими губами и стал благоговейно жевать, закатив глаза и издавая при этом звук, который в самом прямом смысле пробирал вахмистра от ног до мозга костей… Этот звук был похож на смесь ослиного крика и лошадиного ржания – но бедное животное не умело издавать, ни того ни другого… Оно пело, как могло… Штудер встал… Все его члены болели, он тосковал по своему офису, в котором пахло потом и пылью, в котором пар потрескивал в трубе, в котором было тепло, тепло…
– Пошли дальше, Фриду, – снова начал Штудер. – Мари… Ну… Нет, не ешь эту траву, это нездорово, я дам тебе кусочек хлеба! Ну же! Знаешь про Мари?.. Если, все же, если… все же Мари скажет:” Спасибо, кузен Якоб!» – И тогда все станет хорошо… – да, и тебе будет хорошо, Фриду! Теперь ешь…
Выкурить eще одну трубку, натянуть берет на уши, потом сесть верхом. Сзади к седлу пристегнут скатанный спальный мешок. Там лежали пижама, две рубашки, две пары носков, туалетные принадлежности… В свои пятьдесят девять лет он, наконец, уподобился легионерам…
Слава Богу, пурга началась только тогда, когда Геривилль был уже виден. Мул знал свое дело, так как галоп, на который он перешел, был так мягок как езда на американских горках. Мул остановился перед зданием, очевидно, бывшим отелем Геривилля; когда Штудер слез с мула, он был похож на заснеженного Деда Мороза, который по недоразумению побрился. И он зверски устал. За ужином он почти заснул и лишь наполовину проснулся после того как выпил бокал вина. Но тут начало шуметь в ушах. Хозяин отеля, по-видимому, привык к таким гостям; он отвел отяжелевшего вахмистра в комнату на верхнем этаже, снял с него мокрое пальто и укрыл его… Следующим утром, когда Штудер проснулся, он подумал, что хозяин поступил очень человечно. Клопы смогли искусать только руки и немного лоб…