Вахмистр Штудер медленно шагал вверх по Тунштрассе. Его голова была опущенa вниз и из-за щироких полей шляпы он нечего не видел вокруг.

Ему навстречу шел пьяный, который пел. Это была редкость в таком городе как Берн, где даже умеренно пьющих административно лечили от алкоголизма. Мужчина все пел и Штудер поднял голову; теперь вахмистр увидел, что мужчина еще и шатался. Пьяный был большим и статным, если в его состоянии вообще можно было говорить об импозантности. Внезапно мужчина остановился – три секунды назад он еще был на расстоянии десяти метров – а теперь остановился прямо перед Штудером, поднес кулак ему под нос и проговорил голосом, который странным образом звучал очень трезво – и он уже не качался.

– Ты, проклятая свинья, а ну, постой-ка!..

Это был не иначе как рефлекс, то движение которое внезапно сделал Штудер. Да, это было то, и именно то необходимое движение, и оно доказывало, что Штудеру еще рано на пенсию. Он ударил ногой, как молодой жеребец, не очень сильно, выбросив левую ногу назад, в то время как его кулак, достаточно весомый, угодил в челюсть пьяного как раз под

левым ухом. Пьяный свалился без единого звука, а за своей спиной Штудер услышал резкий крик. Он повернулся. На земле изгибался маленький человек, прижимая кулаки к животу, а рядом с его правой рукой лежал кастет… Штудер наклонился. Придумано совсем не глупо. Высокий «пьяный» должен был отвлечь внимание оскорблениями и ругательствами, чтобы дать возможность собутыльнику ударить сзади кастетом. Оба не предполагали, что у сыщика, если он опытный, есть глаза на затылке…

– Гангстеры в Берне! – В голосе Штудера было неподдельное изумление. – Что ты об этом думаешь, Блэзер? Ты ведь только в декабре вылез из большого болота! – под этим он подразумевал исправительную тюрьму в Витцвиле. Он знал малыша. Вор-профессионал.

– Что это значит, Блэзер? Неужели я плохо с тобой обошелся в прошлый раз? Не я ли заплатил за твою выпивку? А? Что за манеры? И твой друг туда же! – Он наклонился над высоким пьяным. – Шлоттерберг! Это уже переходит всякие границы!

Шлоттерберг – хронический алкоголик, Св. Йогансен, Витцвил. В последний раз был два года в Торберге из-за тяжелого увечья… Кто направил этих людей?

– Итак, – сказал Штудер после того как алкоголик Шлоттерберг с трудом сел. Он непонимающе таращил глаза на вахмистра.

– Почему вы решили напасть на меня? – Он взял Блэзера рукой за затылок, потянул вверх и резко поставил его на ноги. – Говори ты!

Оба дуэтом рассказали странную историю. Хриплый голос Блэзера дополнял рассказ алкоголика Шлоттерберга, который говорил глубоким грудным голосом с тоном обиженной невинности…

Сегодня в полдень в «Сторожку» в Витцвиле – так называли рюмочную в центре городка – зашел мужчина. Он подсел к этим двум и угостил их за свой счет. Потом он спросил, достаточно ли у них смелости. Они ответили, что да. Мужчина тогда сказал, что у вахмистра Штудера в нагрудном кармане ценная бумага. Могут ли они ее достать? Он заплатит каждому по 500 франков. Сто дает в задаток.

– Мы поджидали Вас, вахмистр… Но Вы не поехали на трамвае… И тогда мы попробовали это…

– Когда вы встретили этого человека?

– В половине первого.

– Он был одет в синий плащ?

Удивленный Блэзер усердно кивнул.

– Куда вы должны были принести бумагу?

– Он дал нам адрес… – Блэзер пошарил в кармане брюк, вытащил скомканный листок и протянул его вахмистру. Штудер расшифровал:

– 30—7, до востребования. Порт Вендрес.

Порт Вендрес? Где находится этот Порт Вендрес? Порт – значит гавань. Но гаваней много как на Средиземном море, так и на атлантическом побережье…

Оба грабителя боязливо стояли перед вахмистром. Штудер пристально посмотрел на них. Оба были без пальто и их руки были синими он холода. Штудеру вдруг захотелось угостить их горячим грогом. Он не был злопамятным. Но это было невозможно. Что скажет Хеди?

Кончилось тем, что он послал их к дьяволу.

И, ухмыляясь, он тяжелой походкой отправился дальше. Две вещи порадовали его в этой встрече: во-первых, нападение доказывало, что температурная таблица действительно была очень ценной. А во вторых, в этом деле появились постоянные жители Берна. То, что они уже были судимы и что они его хотели убить, не омрачило его радости.

– Ну, Хеди, как тебе понравился священник? – спросил Штудер свою жену. Он сидел около зеленой изразцовой печки в удобном кресле, в серой пижаме и с войлочными туфлями на ногах.

– Приятный мужчина, – сказала фрау Штудер, которая вязала крохотные белые штанишки для малыша. – Но мне показалось, что он чего-то боится.

Я наблюдала за ним все время. Он, казалось, что-то хотел рассказать, но у него не хватало на это смелости.

– Да, – сказал Штудер и зажег четырнадцатое Бриссаго за сегодняшний день. Спать не хотелoсь. Он собрался поразмышлять ночью. Не то чтобы он надеялся распутать это дело, для этого ему не хватало очень многих звеньев. Но, во-первых, он хотел дождаться телеграммы Маделина и, во-вторых, обсудить это дело со своей женой, точнее было бы сказать, высказаться перед нею.

– Ты его больше не видела? – спросил Штудер.

– Нет.

– А почему нет? Он к тебе больше не заходил?

– Он уехал на Женевском поезде в половине четвертого…

Штудер не взглянул на жену. На его коленях лежала температурная кривая и вахмистр бормотал:

– Пятнадцатого июля утром 36,5; вечером 38,25; шестнадцатого июля утром 38,75; вечером 37… Могло бы получиться число 3653825387537… Может быть, тройка что-то значит?..

– Что ты делаешь, Кёбу? – спросила фрау Штудер.

– Ничего, – проворчал Штудер и продолжал, – это можно записать дробями: 36 1/2, 38 1/4, 38 3/4… О, небо…

– Не ругайся, Кёбу, – мягко проговорила фрау Штудер.

Тут Штудер взорвался. Он может ругаться, когда ему заблагорассудится! Никто не может ему это запретить…

– Якобинек такой здоровый и славный ребенок, – перевела разговор жена, – он будет похож на Атти.

Штудер взглянул вверх, так как Хеди не среагировала на его вспышку… Может, она хотела над ним посмеяться? Но фрау Штудер сидела склонившись за столом. Ее волосы блестели в свете лампы. Она выглядела такой молодой.

– Послушай, жена, – сказал Штудер и откашлялся. – Я рассказывал тебе уже о Мари Клеман?

Фрау Штудер еще ниже склонилась над своей работой, чтобы ее муж не увидел улыбку, которую она не смогла скрыть. Три раза Якоб уже задавал этот вопрос, три раза в течение часа. Эта Мари Клеман, кажется, очень его занимала. Это Якоб! В прошлом году тоже был случай, в котором играла роль барышня – барышня, которая была обручена с освобожденным заключенным, и Якоб в результате заработал плеврит, потому что он ехал под проливным дождем на мотоцикле с этой барышней. Не говоря уже об автомобильной аварии, в которую он тогда попал. И зачем Якоб рисковал своей жизнью, своим здоровьем? Чтобы доказать невиновность освобожденного заключенного. Таким был Якоб, и с этим ничего нельзя сделать. А банковская афера? А случай в сумасшедшем доме? Не женщины ли играли там основную роль? Иногда фрау Хедвиге Штудер казалось, что в массивном теле ее мужа жила душа средневекового рыцаря, который боролся против дракона, смерти и дьявола, чтобы защитить невиновность. Не ожидая за это благодарности. А теперь была эта Мари Клеман…

– Нет, папочка, – мягко сказала фрау Штудер, – и что же случилось с Мари?

– Не называй меня папочка, – огрызнулся Штудер. Он был очень раздражен. У него был длинный день, очень многое случилось за этот день; это естественно, что его нервы были на пределе, – и фрау Штудер это понимала.

– Так вот, Мари… – сказал Штудер и указал концом своей Бриссаго на лист с температурной кривой – не проходит по делу. Ранее она сбежала с бывшим секретарем ее отца Коллером в Париж – понимаешь, Хеди? – потому что мать была гадалкой. А потом Коллер исчез. Коллер! В этой истории все – Коллеры…

Он замолчал, скрестил ноги, температурная кривая слетела с колен и упала рядом со стулом фрау Штудер. Хеди подняла лист.

Штудер стал рассказывать. И во время рассказа ему показалось, как будто хаос стал приходить в порядок. Обозначились черты разных Коллеров: отец Маттиас и тот другой, студент философии, который встречался с Ульрике Нойманн в отеле «У дикаря» в 1903 году… И третий Коллер, по имени Якоб, который уехал с геологом в Марокко в качестве секретаря… Было очень возможно, что второй Коллер, по имени Алоиз Виктор, изменил свое имя. Он боялся разоблачения. Может быть, на его совести была смерть Ульрике Нойманн?

Мозг Штудера работал без труда. Отец Маттиас сознался, что геолог был его братом, – он говорил сводным братом, сводным или нет – отец Маттиас сознался в родстве.

Оставался открытым вопрос: Были ли капрал-ясновидец и геолог одно и то же лицо? Все говорило против этого. Зачем геологу понадобилось менять во второй раз свое имя и выдавать себя за санитара Коллани? И почему швейцарский геолог с курчавой бородой ждал пятнадцать лет, чтобы послать сообщение своей жене в Базель?

Если же предлопожить, что отец Маттиас был умершим геологом Клеманом, он же Коллер Виктор Алоиз и гость отеля «У дикаря», тогда возможно предположить следующее: Молодой студент философии убивает свою возлюбленную. Чтобы ускользнуть от преследования полицией, он изменяет свое имя и свою национальность, и под чужим именем Клеман он приобретает снова швейцарское гражданство. Под новым именем – именем Клеман, он вступает в брак: сначала с Софи в Берне. Но смерть Ульрике Нойманн преследует его. Он признается в этом жене… Софи не глупа – теперь, так как она знает его тайну, она использует это знание, чтобы шантажировать своего мужа.

– Ты можешь себе это представить, Хеди? – спросил Штудер, когда он высказал свою теорию. – Это счастливый брак? Жена знает, что ее супруг – убийца. Она требует денег, потому что Коллер-Клеман хорошо зарабатывает. У нее есть собственный банковский счет. А ночи? Ты можешь себе представить, что они чувствовали по ночам? Ты бы видела квартиру в Герехтигкайтгассе: старый дом, стены которого проросли плесенью. И плесень отравляет души их обоих. Алоиз Виктор не может сказать ни слова, поскольку как только он откроет рот, его тут же одернут: «Замолчи, ты, убийца!» – Как долго может мужчина выдержать такой брак? Один год? Два года? Он отправляется в Марокко. Заключает контракт с братьями Маннесман. Только из-за этого отсутствия брак не был разорван раньше. Ты бы видела обеих сестер – я имею в виду, их фотографии. В квартире в Герехтигкайтгассе монах сегодня утром показал мне фотографии обеих женщин в молодости. Софи – ты знаешь этот тип женщин: закрытая блузка, стоячий воротник с кружевами, подпирающий подбородок. А глаза! Я содрогнулся, а я не очень-то чувствителен, как говорят франко-швейцарцы.

Штудер замолчал. Его жена тихо сидела за столом, перед нею лежал лист – температурная кривая. Фрау Штудер уже давно прекратила вязать, она только время от времени кивала, слушая рассказ мужа.

Раздался бой башенных часов – четыре звонких удара, потом один глухой: час ночи. Зазвучали колокола церквей, колокол на ближайшей школе забренчал торопливо и поверхностно – как ученик, который тараторит стихотворение. И все эти звуки ударились о стекла совсем рядом и потом затихли где-то высоко в темном небе. После этого тишина в комнате стала еще более глубокой.

– Развод, – тихо подытожил Штудер. – Человек больше не мог выдерживать этот брак. Он увидел сестру Жозефу рядом со своей женой. Как это случилось, Хеди? То, что две родные сестры такие разные? Все таки странно, как одна получила все доброе, а другая все злое. Жозефа была хорошей. Коллер-Клеман женился на Жозефе. Он, наконец, почувствовал себя счастливым. И другая этому не помешала. Может, она дала ему возможность откупиться? А потом началась война. Геолог любил свою дочь – но ему надо было зарабатывать деньги. Вероятно, он должен был все еще платить за молчание Софи, поэтому при всем желании он не мог обеспечить Жозефе, второй жене, и своей маленькой дочери беззаботную жизнь. И тут предоставляется случай получить что-то большое.

Братья Маннесман совершили измену – и Коллер-Клеман выдает их. Теперь он может работать на себя. И он это делает. Он находит месторождение нефти. Он услышал о грандиозном проекте: строительстве дороги от Орана через всю пустыню до французских колоний в экваториальной Африке. Для этой дороги будет нужно горючее, много горючего. Он покупает землю… Он вкладывает все свои деньги в эту спекуляцию. И тут он заболевает и попадает в больницу в Фезе…

Спичка вспыхнула – и Штудер снова зажег угасшее Бриссаго.

– Здесь возможны два варианта, – продолжал он. – Во время эпедемии оспы в Фезе Коллеру-Клеману удается достать себе документы санитара Коллани. Тогда Коллани мертв и это геолог вступает в Иностранный Легион. Или второй вариант: геолог рассказал в горячечном бреду санитару Коллани свою историю и передал ему температурную кривую – температурную кривую, которая должна указать место закопанной кассеты. В этом случае опять существуют две возможности: Коллани – это исполнитель завещания геолога, Коллера-Клемана, убийцы и владельца нефтяного месторождения или Коллер-Клеман еще жив и тогда он – это…

– Монах!

– Монах, священник. Совершенно верно, жена.

Фрау Штудер встала, подошла к ночному столику у окна, порылась в лежащих там бумагах и вернулась к обеденному столу. В руке она держала чистый лист бумаги и карандаш. Она положила и то и другое на стол, потом подошла к книжной полке в углу комнаты и взяла там несколько журналов. После этого она снова села за обеденный стол.

Штудер продолжал.

– Тогда Коллани – это действительно Коллани, то есть бывшй санитар. Это первая возможность. Ему было поручено ждать пятнадцать лет. Почему пятнадцать лет?

Потому что через пятнадцать лет вступает в силу закон о сроке давности. Клеман – Коллер решил стать чистым. Убийство Ульрике Нойманн – если это было действительно убийство, у нас пока только предположения – произошло в 1903 году. Вероятно, он думал, что через тридцать лет ему ничего больше не будет грозить. Поскольку, заметь, он – геолог, а не юрист. Если его будут считать мертвым, он может быть уверен, что его наследство, наконец, попадет к его дочери. Потому что он любил свою дочь. И через тридцать лет Софи, которая знает о его убийстве и его прошлом, ничего больше не сможет сделать. Если мы принимаем это версию – но только при условии, что монах не рассказывал мне сказки – тогда Коллер-Клеман мертв. Но после его смерти остался другой Коллер, у которого то же самое имя, как и у Якоба Коллера, его секретаря. Он что-то знает о сокровище, о покупке земельного участка. Этот Коллер исчезает в сентябре из Парижа, а через несколько дней в Геривилле, в богом забытой алжирской деревушке, появляется иностранец.

Почему он туда поехал? – Чтобы поговорить с Коллани. И Коллани, капрал-ясновидец, исчезает. Оба начинают поиск температурной кривой. Коллани отправил ее в Базель. Итак, они едут в Базель. И первая жена умирает. Но они не нашли температурную кривую. Температурную кривую обнаружил полицейский следователь, которого опять занесло. Что они делают? Они арендуют Бьюик и едут в Берн. Может быть, они подумали, что Жозефа отправила температурную кривую своей сестре? Ведь хорошо известно, что если из двух сестер одна злая, другая добрая, то добрая всегда будет под пятой у злой. И в Берне происходит то же, что и в Базеле…

Но есть несколько моментов, которые я еще не могу объяснить: Почему оба убийства, если речь действительно идет об убийствах, были выполнены таким сложным способом? Почему в обоих случаях я нашел разложенные карты с пиковым валетом в левом верхнем углу? Почему священник протер чашку с остатками сомнифена? И, прежде всего: Как попал на чашку первый отпечаток большого пальца из коллекции Розенцвайга? Отпечаток большого пальца со шрамом? А при этом большой палец священника гладкий?

Ты можешь мне возразить, что, когда старый адвокат Розенцвайг сфотографировал отпечаток большого пальца на стакане во Фрайбурге, методы дактилоскопии были очень несовершенными… Да. Но шрам остается шрамом. И у отпечатка большого пальца монаха не было сходства ни с экземпляром Розенцвайга, ни с отпечатком на чашке.

Что из этого следует?.. Надо все расследовать на месте. До сих пор я слышал только истории, сказки; монах, может быть, и говорит правду – но кто мне может поручиться, что монах это не Коллер-Клеман? Отпечаток большого пальца, это тебя не смущает, Хеди?

Фрау Штудер покачала головой. Она выводила буквы на белой бумаге и диктовала сама себе:

E, M, O, Q, H, Z, T…

– Что ты делаешь, Хеди? – спросил Штудер. Жена нетерпеливо махнула рукой. Тогда вахмистр встал и подошел к столу. Он наклонился через плечо жены. Хеди положила белый чистый лист на стол, а температурную кривую закрепила с четырех сторон журналами таким образом, что узкая сторона таблицы оказалась внизу, а линии, соединяющие температурные значения, стали вертикальными. Потом она продлила каждый из этих отрезков линейкой до пересечения с текстом около кривой, так чтобы конец каждого продленного отрезка упирался в букву. После этого она начала переводить указанные на кривой утренние и вечерние значения температуры Клемана Алоиза Виктора в буквы. И наконец получился следующий ряд:

E M O Q H Z I T F I Z O Z H H M Q M I Q V R X S V O Z N N U V P H V N I M G

Штудер пристально смотрел на буквенный ряд. Что-то показалось ему знакомым. Его локоть уперся в плечо жены.

– Якоб, – простонала фрау Штудер. – Ты меня раздавишь!

Но Штудер не отреагировал на ее жалобу… Это был… это был самый примитивный шифр из всех имеющихся!.. Обратный алфавит.

– Встань-ка, – скомандовал он. Фрау Штудер, улыбаясь, уступила ему место.

И под большими, немного неразборчивыми буквами его жены Штудер начал писать своим мелким почерком, который очень был похож на греческий.

V O M K S A R G U R A M A S S O K O R K E I C H E M A N N F E L S E N R O T

И медленно перевел:

– От ксар гурама ююв пробковый дуб мужчина скала красная…

Он замолчал. Фрау Штудер положила свою руку на плечо мужа, прочитала слова на бумаге и спросила:

– ЮЮВ? Что это значит?

– Юг-юго-восток. Сторона света. А Ксар? Это, наверное, название деревни. То есть, это арабское слово, обозначающее деревню.

– Да, да, Кёбу, это логично.

Штудер взглянул вверх. Не очередная ли это насмешка? Но на этот раз он был вооружен против насмешки. Он ответит Хеди, что логика – это то, в чем мужчины всегда превосходят женщин, и пусть Хеди станет стыдно…

Вахмистр снова уселся на стул, который стоял рядом с зеленой изразцовой печью, этим плохо управляемым чудовищем; он держал температурную кривую и ее расшифровку в руке и не мог на нее наглядеться. Как мужчины все-таки эгоистичны! – он тут же забыл про участие, которое приняла его жена в расшифровке криптограммы.

– Я тебе уже рассказывал о Мари Клеман? – спросил Штудер. Жена рассмеялась так, что к глазам подступили слезы. Она не могла успокоиться, даже когда вахмистр сердито спросил:

– Что тут смешного?

– Ничего… ничего! – фрау Штудер почти всхлипывала. – Дай мне сигарету! – попросила она, когда, наконец, смогла перевести дух. И как Мари Клеман Хеди втянула дым глубоко в легкие.

– Ты похожа на нее, – сказал Штудер.

– Так-так… – и фрау Штудер поинтересовалась, не влюбился ли вахмистр в барышню.

Влюбился? Что за ерунда! Штудер покраснел. Нет, он не был влюблен. Он просто полюбил Мари Клеман, но как дочь, и он волновался о ее благополучии. Почему она позвонила ему сегодня вечером? С вокзала в Базеле? Она куда-то уезжала?

В квартире Штудера телефон был установлен в спальне. Это было необходимостью, которой требовала профессия. Как часто звонок раздавался среди ночи! Тогда надо было вставать и уходить в темноту и холод… Штудер прошел в спальню. Он поискал в телефонном справочнике номер Клеман-Хорнусс, Жозефы, вдовы… Вот.. Правильно: Шпаленберг 12.

Прошло добрых пять минут, пока его соединили. И тогда он услышал одиночные гудки, тихие позывные, которые замирали и возникали вновь. И Штудер представил пустую квартиру, крохотную кухню, которая была только проходным коридором, и пожелтевшие эмалированые банки на скошенной полке: «Мука», «Соль», «Кофе»…

Он медленно опустил трубку на рычаг, вытащил носовой платок из-под подушки и высморкался; это прогремело по всей квартире. И тут раздался звонок в прихожей…

Телеграмма:

«Криминальная полиция Париж инспектору Штудеру Тунштрассе Берн тчк Коллани Джованни принят работу 20 Касабланка тчк обучался Бель Аббес тчк служил госпиталь Саида 21 до 23 тчк 24 капрал 25 сержант тчк разжалован 28 самовольная отлучка 5 дней тчк 28 капрал тчк 29 квартирмейстер Герривилль тчк прибыл добровольцем кавалерийскую роту Гурама-Марокко август 32 дезертировал 28 сентября 32 тчк какой-либо след отсутствует Маделин».

– Какой-либо след отсутствует, – повторил Штудер и посмотрел на жену. – А священник утверждал, что он видел Коллани здесь в Берне, вместе с Мари Клеман, в машине с номером БС 3437 – и машина была Бьюик, принадлежащий Американскому агенству в Базеле, где его арендовал…

Фрау Штудер закрыла себе уши руками.

– Прекрати! – закричала она, – это становится невыносимым!

Но Штудер, не слушая ее, продолжал, как будто торопился рассказать выученный наизусть урок:

– Арендовал мужчина с желтым цветом кожи, шерстяной шарф закрывал нижнюю часть лица. Машина стояла перед домом на Герехтигкайтгассе 44 – по показаниям Рюфенахта Эрншта – и около машины ждал высокий мужчина… Теперь Маделин сообщил мне сегодня по телефону, что у исчезнувшего брокера Коллера Якоба, человека, который взял с собой Мари в Париж, рост 1,89. Метр восемьдесят девять – это очень высокий, не так ли, Хеди?

– Да-а-а!

– Возможно, – сказал Штудер и потер лоб, – возможно, это был Коллер Якоб, кто смеялся надо мной в Базеле по телефону… Но какую роль играет барышня? Так как знаешь, Хеди, Мари как-то не вписывается в это дело. Мне иногда кажется, что она замужем за Коллером… Или, может быть, Коллер это дальний родственник? Она жила с ним вместе в одной квартире в Париже… Что из это следует?.. Мари невиновна! – убежденно подытожил Штудер.

Он замолчал. Фрау Штудер сидела снова на своем месте под лампой, ее голова была опущена. Поэтому вахмистр не мог видеть улыбку, которая играла на ее губах.

– Если барышня жила вместе с Коллером, с Коллером Якобом, я думаю, что у Мари была для этого серьезная причина. То что она курит, эта Мари, ни о чем не говорит! Ты тоже иногда куришь, Хеди!.. – заключил он и это звучало как вызов: он не понизил голос, а закончил на высокой ноте, как будто он ожидал возражений.

Но возражений не последовало, только осторожный вопрос. Фрау Штудер спросила, не расстроен ли вахмистр из-за того, что не смог дозвониться до своего сокровища по телефону?

– Что за чушь! – ответил Штудер, но все-таки, против его желания, кровь прилила к его щекам. Он стоял перед ней, покачиваясь на носках, большие руки засунуты в маленькие карманы его пижамы, и Бриссаго воинственно торчалa в углу рта. – Я ведь уже дедушка!

Странный шум раздался у стола. И Штудер с удивлением увидел, что плечи его жены дрожали. Тут он испугался. Неужели Хеди приняла это так близко к сердцу? Может, она заплакала, потому что поняла, что муж решил уехать далеко, очень далеко, и будет подвергаться опасности… Штудер подошел к столу, его рука опустилась на дрожащие плечи. И, утешая ее, он думал, что для волнений не было никаких оснований.

– Миллионы! – сказал он. – Миллионы поставлены на карту. И Мари тоже нельзя оставить одну.

Тут фрау Штудер подняла голову и вахмистр с раздражением увидел, что Хеди опять смеялась. Она смеялась так заливисто, что с трудом смогла выговорить слова, которые прозвучали для вахмистра как пощечина.

– О, Кёбу! – воскликнула она, едва переведя дыхание. – Какой же ты наивный!

Она заворачивала белые штанишки для малыша в бумажную салфетку, ее плечи все еще вздрагивали, когда он подвела итог:

– Итак, ты хочешь найти Коллани и установить, не это ли ясновидящий капрал, он же геолог Клеман-Коллер… Не так ли?.. Ты надеешься при этом также найти Мари – но только после того, как ты обнаружишь миллионы? Теперь ты знаешь, где они лежат. Пробковый дуб, юг-юго-восток от Гурамы, там, где красная скала, похожая на мужчину. И я хочу добавить тебе еще кое-что. Сокровище находится в двух километрах на юго-восток от Гурамы. Клад. И поэтому ты потребовал аудиенцию у старика. Так? Пора упаковывать твой чемодан? Если ты уезжаешь только к вечеру, то еще сможешь вернуться домой пообедать. Я приготовлю тебе жареную колбасу с картофельным салатом и луковый суп. Ты это любишь…

Штудер заворчал. Конечно, он был доволен таким меню. Но его раздражало, что его жена не принимала его всерьез. Поэтому он замолчал и удалился в спальню.

– Спокойной ночи, папочка! – прокричала ему вслед фрау Штудер.

Опять папочка!

Войлочные туфли полетели в два разных угла. И потом Штудер погасил свет. В темноте он услышал, как жена открыла дверь…