«Итак, на третий день, – снова начала жена надворного советника, – после путешествия звёздной ночью мы попали под проливной дождь. Он с упорно лил над широкой долиной, на которой раскинулся приветливый городок. Повозки грохотали по ухабистой каменной мостовой, громыхали, рассекая глубокие лужи, и, наконец, свернули во двор почтовой станции, где нам предстояло сделать предпоследнюю остановку. Двор, хотя и был довольно просторным, но на нём стояли десятки повозок, а сам он был затоплен. Почтовые акулы и наши фургоны заполонили ворота, и приблизиться к тротуару перед домом было невозможно. Настоящий фургонный форт преграждал путь. Слуги кричали, форейторы ругались, некоторые извозчики игнорировали всех, а другие проявляли готовность убраться с дороги. Но суматоха была слишком велика; попытка справиться с ситуацией, только усугубляла ее. Граф потерял терпение, и вдруг мы увидели, как он по щиколотку вязнет в грязи, неся графиню на руках

в помещение, то есть к порогу дома. Точно так же Маленький Петерль перенёс под крышу смеющуюся и ликующую Анку. Я приготовилась последовать за ней, уже ступив на последнюю ступеньку кареты, и с глубочайшим сожалением бросила взгляд на свой башмак и чулок. Вдруг из дома раздался громкий, почти испуганный крик: «Стоп! Стоп! Подождите!… Вы же не будете..?..» И тот самый человек, с которым я обменялась меньше чем двадцатью словами за все время пребывания в их доме, мой суровый хозяин, подскочил, без церемоний схватил меня и, словно иначе и быть не могло, понёс, надёжно укрытую под своим плащом, под проливным дождём, к лестнице, где с вежливым поклоном поставил меня на ноги.

Послушайте, моя дорогая, это произвело на меня впечатление. Впервые с тех пор, как я вошла в его дом, я получила знаки личного внимания. Вы не можете себе представить, как это мне помогло… но Вы можете себе это представить, если задуматься о полном моральном одиночестве, в котором я, юное существо, нуждающееся в любви и привыкшее к ней, очутилась после смерти отца. От этого совершенно неожиданного и поистине необдуманного, спонтанного проявления заботы меня охватило и переполнило радостное чувство защищённости. И с этого момента я была предана и благодарна моему графу. Несколько часов спустя мы продолжили путь и к вечеру, когда погода снова стала благоприятной, прибыли к замку – великолепному зданию в итальянском стиле, расположенному посреди сада. Поскольку я не буду описывать точно местность, Вы просто представьте сад, полный сюрпризов. Ты бродишь между гладкими стенами из струганного бука, сворачивая направо и налево в другие проходы, ничем не отличающиеся от того, по которому ты прошла только что. В конце концов, Вам надоедает бродить между зелёными щитами, и Вам хочется покинуть лабиринт и вернуться на свежий воздух – это было невозможно. Словно зачарованная принцесса, вы блуждаете, прежде чем находите выход. Вы идете по широким гравийным тропам, мимо холмов и рощ, увитых розами, и наконец добираетесь до храма в стиле барокко. Он был всегда открыт; взгляд манит Вас войти внутрь. С потолка свисают искусственные сталактиты, скальные образования, разноцветные коралловые рифы и небольшие горы ракушек поднимаются из пола, инкрустированного сверкающей галькой. На заднем плане телесного цвета Нептун размахивает своим трезубцем над группой нереид и тритонов, безвредно лежащих у его ног. Если любопытство толкнет вас идти дальше, ближе к этим каменным фигурам, из них внезапно обрушивается ливень, посланный на вас трезубцем Нептуна, раковинами тритонов и протянутыми пальцами водных нимф. Вы хотите сбежать – вы ступаете на каменную плиту на земле перед выходом – и между вами появляется завеса воды, и теперь у вас есть выбор: либо заточение, либо шагать под ливень. В конце сада, там, где он граничит с великолепным лесом, располагался скит с колокольней. Если открыть дверь, колокол начинал звонить и не умолкал, пока вы не развяжете веревку в руке деревянного капуцина, которая приводит его в движение. Анка просила этот скит в подарок; Её торжественно ввели во владение небольшим домом, состоявшим из двух совершенно очаровательных комнат, обставленных с большой роскошью и вкусом. Там мы проводили утро за чтением, учебой и работой. В два часа дня Петерль подавал нам обед в скит, а после полудня мы открывали калитку ограды, отделявшей сад от леса, и отправлялись на длительные прогулки и возвращались только к вечеру. Почти регулярно в это время суток, с тех пор как мы переехали в деревню, граф звал девочку и держал её у себя до тех пор, пока она не засыпала. Уверяю вас, Анке было приятно знать, что каждый день целый час она проводит в обществе человека, которого она любит и который любит её. Как бы мало она ни вызывала во мне сочувствия, я не могла удержаться от жалости к ней. Для ребёнка очень тяжело быть неразлучным с тем, кого он не может понять… «Не может!» – воскликнула надворная советница, отклонив моё возражение. «Точно так же мало, как я, с самыми лучшими намерениями, с сознанием своего долга, могла вызвать в ней хотя бы искру привязанности. Я была с ней уже полгода – вот что важно в жизни ребёнка, – когда она дала мне пример своего отношения, которое я никогда не забуду.

Возвращаясь домой после очередной лесной прогулки, мы, обе немного уставшие, остановились отдохнуть под высокими елями. Анка растянулась на траве, а я села рядом, слушая её болтовню и молча, как обычно, удивляясь забавным и оригинальным идеям, которые приходили ей в голову, когда она предавалась своим мыслям. Внезапно она замолчала, встала и начала прыгать вокруг меня. Она подпрыгивала на ходу, держась прямо, как шомпол. «Барышня, барышня», – говорила она, и её светло-карие глаза озорно сверкали, – «вы сидите перед небольшим холмиком. Откиньте голову вот сюда, и вы увидите, как здесь приятно». Небольшой холмик, о котором она говорила, оказался муравейником, который выглядел, как куча сосновых иголок. Анка расстелила платочек и пригласила меня устроиться на нём поудобнее. «Я сделаю это, если ты считаешь, что это будет приятно», – ответила я. – «Знаете, что? Я сонная, я немного посплю, а Вы меня будете охранять. Если придёт медведь, Вы его прогоните, а если муравей попытается проползти по моему лицу…» Теперь она выдала себя: «Муравей точно не придёт!» – воскликнула она. «Я рада», – сказала я и поэтому отдала себя под её защиту. Я добавила только один вопрос: знает ли она, что предать доверие – это позорно?

Тут она рассмеялась, и на этот раз её смех действительно пронзил меня до глубины души. Но мне хотелось посмотреть, насколько далеко она зайдёт, поэтому я прислонилась щекой к ткани – совсем слегка, как вы можете себе представить, – и притворилась, что вот-вот засну. Анка какое-то время оставалась неподвижной, затем подкралась, наклонилась, тихо и осторожно засунула в муравейник тонкий рисовый комочек как можно глубже, как можно ближе к ткани, и начала двигать им взад-вперёд. В этот момент я вскочила, не произнеся ни слова, звонко шлёпнула её по руке. Она застыла; это был первый раз, когда кто-то коснулся её священной персоны. Она не плакала – и не стыдилась; она, очевидно, просто пыталась вернуть себе своё беззаботное и дерзкое безразличие, которое затем неожиданно быстро к ней вернулось. По дороге домой я спросила её, есть ли кто-нибудь – кроме родителей, конечно, – с кем бы она не могла расстаться без большой боли, кого ей было бы жаль видеть покидающим её. Она думала. Было видно, как эта девочка думает. Она отвела взгляд, прикрыв слегка ресницы, и её личико приняло удивительно сосредоточенное и серьёзное выражение. «Я Вам скажу – медленно и твёрдо ответила она, – если кто-то отнимет у меня Чловека, мне будет очень жаль». Чловек по-чешски означает «человек»; Анка окрестила этим именем самую уродливую из своих кукол, запеленатого младенца без ног и с большой деревянной головой. Носа не было, руки не хватало, ведь благосклонность, которую она питала к Чловеку, не мешала хозяйке время от времени швырять его об стену…

Ответ, данный мне ребёнком, глубоко засел в моей памяти, потому что он был пророческим. Но оставим это в покое! Вернёмся к нашему путешествию с Анкой. Видите ли, я хотела любой ценой пробудить в ней однажды раскаяние. Я выразила это так ясно, чтобы она поняла, что я жаждала услышать. Она поняла меня с полуслова! Это было ясно по тому, как ловко она уклонилась от ответа. «Так чего же Вы хотите?» – воскликнула я. – «Скажите мне искренне, чего Вы хотите сейчас». «Я хочу», – ответила она, глядя на меня с торжествующим выражением лица, – «я хочу быть настолько сильной, чтобы каждая повозка, которая ко мне приблизится, перевернулась». Вот такого успеха наконец достигло моё красноречие. Очень часто в то время я думала: если этого ребёнка можно спасти, то только любовью. Я чувствовала себя такой подавленной, решая эту задачу, главным образом потому, что не могла избавиться от сомнения: ты можешь быть несправедлива, вина может быть больше на тебе, чем на ребёнке. Мои страдания в конце концов стали настолько невыносимыми, что я поведала о них своему покровителю, старому семейному врачу, которого постепенно приобрела. Он был единственным независимым и честным человеком во всём доме. Хотя он и был немногословен, я чувствовала, что могу ему доверять, я так и сделала, попросив его передать графу и графине – поскольку мне не хватало смелости сделать это самой – что я отказываюсь от своей должности, которой, как я чувствовала, не соответствовала.

Он не выказал никакого удивления по поводу моего решения, но попытался его изменить. «Нельзя этого делать!» – повторил он несколько раз. «Лучше Вас не будет… Вы должны быть внимательны к бедняжке Анке. Подумайте, что её ждёт… Умоляю Вас, сколько еще проживёт её мать, графиня?» Он сказал это с ужасной решимостью и… с полным равнодушием. Можете себе представить, какое впечатление произвели на меня эти слова. То, что они подтвердили мои собственные опасения, лишь усилило ужас, который я испытала. Я говорила с графиней несколько дней назад, как всегда, коротко и случайно, и была потрясена не только её болезненным видом, но ещё больше – застывшим, почти окаменевшим выражением её лица.

Но ради Бога, что делается для её спасения? Граф знает, как она себя чувствует? – спросила я и получила лишь мрачные ответы. Ни граф, ни графиня не считали тревогу доктора оправданной, а пациентка, в особенности, восстала против её последствий. Доктор сказал, что я пробыла там достаточно долго, чтобы знать, можно ли говорить с графиней о том, о чём она не хотела слышать. На это мне пришлось ответить: «Нет! Это невозможно». Только тот, кто жил в большом доме, знает, насколько глубока пропасть, разделяющая госпожу и её слуг. Они живут под одной крышей, ежедневно видятся, у них общие интересы, и всё же нет даже тени контакта. Самое главное – прислушаться к предостережению, которое было должным образом произнесено – один раз, несколько раз: его игнорируют, и на нём нельзя акцентировать внимание. Это кажется невероятным, но это правда, и то, что мешает самым верным, самым честным намерениям проявить себя, – это препятствия настолько прозрачные, тонкие и едва заметные, что издалека их не видно. Только при ближайшем рассмотрении понимаешь, что кажущееся незначительным, едва заслуживающим упоминания, беспредельно и непреодолимо. По тому, какое я испытывала отвращение, пытаясь пробиться сквозь ледяную стену, за которой окопалась графиня, я могла предположить, что доктор, возможно, испытывал в подобных случаях. Именно они объясняли его безразличие, с которым он теперь высказывался о состоянии пациентки, которое, несмотря на это объяснение, казалось мне жестоким, даже ужасающим. Он пожал плечами на моё замечание и снова обратился с просьбой остаться с Анкой. Если Вы её оставите, сказал он, это будет для неё большим несчастьем. Он отклонил возражение, что я не способна принести ребёнку никакой пользы, и заявил, что под моим руководством ребёнок уже изменился к лучшему. В конце концов, я согласилась продолжить свой кропотливый труд по её воспитанию. Заверения доктора в том, что я не совсем безуспешно пытаюсь, подняли мне настроение: я почувствовала себя увереннее, и, как никогда за долгое время, для меня начался день, в который меня ждало мучительное испытание. Неописуемо мучительное испытание, открывшее мне глаза на то, чего я никогда бы не хотела знать. Вы, вероятно, подозреваете, что в этом замешан несчастный граф Стефан… Но, – надворная советница прервала себя, в отчаянии уронив вязание на колени, – какая же я плохая рассказчица! Мне давно следовало рассказать об этом графе… Конечно, конечно, он уже тогда сыграл свою роль в моей истории… Извините, теперь мне ничего не остаётся, как наверстывать упущенное.