Граф Стефан носил ту же фамилию, что и моя графиня, был ее кузеном и младшим из восьми братьев, каждый из которых служил в императорской армии. Их отец был ещё жив; они получали от него скудное содержание и с раннего возраста были предназначены для военного ремесла. Они с честью относились к своей профессии, блестяще проявив себя в недавних кампаниях, благодаря своей храбрости и хладнокровию. Наш граф Стефан был не менее достоин своих братьев; такой же безрассудный, но менее удачливый, чем они, он был ранен в плечо в битве при Кальдиеро в девятнадцатилетнем возрасте. Некоторое время оставалось под вопросом, сможет ли он когда-либо вернуться к военной карьере. Однако всё сложилось лучше, чем кто-либо предполагал: теперь он выздоровел. Его ранение не оставило никаких серьёзных последствий, за исключением того, что у него осталось некоторое ограничение подвижности пальцев правой руки, которую, однако, он не смог бы вылечить ни за какие сокровища мира. Он выставлял их напоказ, никогда о них не забывал и обязательно напоминал об этом остальным. Он появился через несколько дней после нашего прибытия в замок, собирался пробыть там всего неделю, а затем вернуться в свой полк. Прошло уже два месяца, а молодой человек всё ещё не думал готовиться к отъезду. Анку это раздражало; она его недолюбливала, и когда я спросила её: «Почему?», она ответила: «Не знаю, просто так – он такой глупый». Но он был отнюдь не глуп; он был настолько любезным, красивым, обыкновенным человеком, настолько таким же морально слабым и робким, насколько физически сильным и смелым. Он проявлял к Анке терпение и снисходительность, которые казались мне несколько загадочными. Он позволял ей дразнить себя, плохо с ним обращаться и издеваться над собой; он приходил снова и снова; из всех знакомых её родителей он был единственным, кто заботился о ней. Мы встречали его на удивление часто во время наших прогулок в лесу, и он всегда присоединялся к нам, но он занимался только Анкой и, казалось, так хорошо с ней беседовал, что мне никогда не приходило в голову думать, что какой-либо другой интерес, кроме его маленькой племянницы, приводил молодого человека почти ежедневно к нам. Постепенно, однако, несмотря на всю его кажущуюся невинность, я поняла, что он кокетничал со мной, что его хорошее настроение, его детская натура, ловкость и смелость, с которыми он доставал цветок с крутой скалы, омелу с верхушки дерева или перепрыгивал через пенистый лесной ручей на радость маленькой девочке, – все это было предназначено для того, чтобы восхищалась я. Возможно, на мгновение – я говорю «возможно», потому что на самом деле не помню точно – это открытие польстило мне; неизгладимое впечатление, которое оно на меня произвело, однако, было отталкивающим. Наивное кокетство просто глупо; его можно простить, даже мужчине; но осознанное, оправданное кокетство всегда казалось мне поразительным, и я не чувствовала необходимость скрывать это от молодого графа. Вместо того чтобы рассердиться, он, принимался изображать обиженную сторону и пускался во все тяжкие, вздыхая и украдкой глядя на меня. Но он ни разу не сделал заявления, которое не сделал бы при сотне свидетелей или, которое помешало бы ему объявить меня сумасшедшей, если бы я заявила, что он ухаживает за мной. Осторожность была излишней. Я не угрожала его свободе, и позже он узнал, как мало я хотела его заковать в кандалы. Я говорила вам, что граф почти регулярно приглашал свою дочь по вечерам и, что потом мне было поручено сопровождать её ко сну. Я ждала её в большом зале, куда граф приводил её, чтобы лично поручить её моим заботам. Он всегда говорил мне несколько дружеских слов, пусть даже очень торопливо и кратко, поскольку гости обычно следовали за ним по пятам, когда компания собиралась в зале перед ужином.

Однажды вечером, моя чрезмерная пунктуальность привела меня в зал слишком рано. Он был ещё не освещён, и в комнате, украшенной гобеленами и тёмными панелями, сквозь которые даже дневной свет не мог полностью проникнуть, царила почти полная тьма, похожая на сумерки. Я ощупью добралась до своего места у двери, через которую обычно входил граф. Она вела из его комнаты в зал, а напротив неё находился вход в покои графини. Затем были ещё две двери, тоже друг напротив друга: одна с балкона, а другая, через которую можно было войти из зала, куда вела лестница. Что ж, я посижу немного тихо и подожду, подумала я. Вдруг мне послышался какой-то шум в другом конце зала, и я увидела, что там кто-то есть, в чём мои глаза, постепенно привыкшие к темноте, узнали фигуру, значительно превышающую человеческие размеры, но всё же остающуюся человеком. Я окликнула её и направилась прямо к ней. Она тревожно прошептала мне, умоляя замолчать. Я подошла вплотную к ней, схватила её за платье и вдруг убеждаюсь, что имею дело с моим врагом, бонной, которая взобралась на табуретку, чтобы приложить ухо к замочной скважине высоких двустворчатых дверей. Она подслушивала. Мерзкая женщина!

Слезай!» – сказала я. «Слезай, а то позову…» Ей пришлось повиноваться, она сошла с табурета, отодвинула его и проворчала: «Всё равно я больше ничего не слышу. Они ушли во вторую комнату; ему из-за тебя досталось!»

«Кому?» – спросила я встревоженно.

«Ну… кому?… Любовнику!» – прошипела она, а в следующее мгновение: «Тихо, он идёт!» – и потащила меня к стене.

Дверь, перед которой мы только что стояли, открылась, мужчина быстрыми шагами прошёл через комнату, балконная дверь осторожно открылась и снова закрылась… Через несколько секунд энергичная француженка вывела меня на середину комнаты и, пока только что вошедшие слуги суетливо зажигали свечи в люстрах и гирляндах, сделала вид, будто продолжает со мной горячую беседу об Анке. Затем она продолжила свой путь с самым невинным и весёлым выражением лица. Я могла лишь смотреть на неё и молчать. Что означало это таинственное происшествие? Кто только что, словно вор, прокрался из комнаты графини, а теперь стоит на балконе, словно изгой?.. Он не мог вернуться в зал; слуги уже заперли вход и всё ещё возились с занавесками, когда вошёл граф. Он вёл Анку за руку и умолял меня немедленно уложить ее спать, так как ей, кажется, нездоровилось. А между тем она просто была расстроена. Папа, сам того не зная, – к сожалению, он никогда не делал этого намеренно – испортил ей настроение, и теперь она обиделась на него. В такие моменты она выглядела неприятно. Вся ребячливость исчезала с её лица; она была бледна; можно было подумать, что она действительно страдает. Это состояние как по волшебству изменялось, как только она скрывалась с глаз отца. Вот и тут, когда мы вошли в наши покои, она начала резвиться, как сумасшедшая. Она все еще хотела играть, хотела танцевать, отказывалась раздеваться и визжала, убегая от горничной, которая бежала за ней, которую подбадривала в этой суете Франсин, стоявшая в дверях с ночником в руке, согнувшись пополам от смеха.

В конце концов, я положила конец этой комедии, поймав свою уставшую пчелку, и самостоятельно приготовила ее ко сну. Бонна усложнила мне задачу и принялась снова и снова шутить с Анкой. В конце концов, мне удалось успокоить девочку, и к тому времени, как её голова легла на подушку, она уже спала. Было бы разумнее не разговаривать с бонной, которая всё ещё была рядом и, казалось, наблюдала за мной и чего-то ждала, но терзавший меня страх был слишком невыносим, чтобы указывать француженке на ее манеры. Полная негодования, я сказала, что её весёлость меня поражает. «Ну, – ответила она, – мне не на что обижаться». Её невыразительное лицо, которое, возможно, было глупым, и чёрные глазки выражали чистую злобу; она позволяла себе намёки и недомолвки, которые я не понимала. Внезапно ее лицо приняло странное, ироническое выражение, и она прошептала мне: «Успокойся. У твоей птицы может и нет крыльев, но она все равно может летать».

Кто такая «моя птица?» – спросила я. Но она не стала меня слушать, разразилась своим отвратительным хихиканьем и убежала. В ту ночь я спала мало, видит Бог! С неё, с той ночи, начался цикл «белых ночей», как говорят французы, который ждал меня в ближайшем будущем. На следующее утро, проходя с Анкой мимо балкона по пути в скит, я внимательно посмотрела на него и заметила, что он окружен довольно широким каменным выступом, по которому можно было в лучшем случае прошагать. Но куда дальше? Упасть в цветы, посаженные в мягкую почву у самого дома, означало бы ужасные разрушения. Спрыгнуть на твёрдую гравийную дорожку с высоты второго этажа, не сломав ногу, было бы вряд ли возможно; а пересечь дорожку и одним прыжком добраться до лужайки – это казалось невозможным. Так я подумала, и в тот же миг обнаружила, что стою перед двумя следами, видневшимися у самой кромки травы, словно по ним ударили тростью. Зловещее зрелище, ведь ночью прошёл дождь, и две впадины образовали два небольших водоёма. Я поспешила уничтожить эти красноречивые знаки с помощью своего зонтика от солнца. Лишь полностью преуспев в этом, я последовала за Анкой, которая убежала вперёд и кричала мне, чтобы я её догоняла.

В следующий раз, когда мы увидели графа Стефана, приближающегося к нам издалека во время прогулки, я вздрогнула, словно увидела ядовитого червя, и сказала Анке, что мы постараемся избегать встреч с дядей; он не должен нас обнаружить. Вот это было, как раз то, что надо для малышки! Её глаза сияли от восторга, и в тот день, и на следующий, она проявила хитрость и проницательность индейца. Мы видели, как граф Стефан, стоя на холме на поляне, останавливал каждого встречного охранника заповедника или охотника, очевидно, чтобы спросить о нас. Мы смотрели, как он в недоумении пробегал мимо нашего укрытия за камнем или кустом, слышали его ругань, и не двигались с места. Когда он углубился в лес, мы направились к дому. Эта игра не могла продолжаться долго. Она была слишком щедрым источником злобного удовольствия для Анки. Я уже подумывала положить ей конец, отказавшись от прогулок, как вдруг произошло то самое событие, к которому я только что подвела свой рассказ.

Однажды утром. Мы закончили уроки, Анка возилась в кукольном садике, который мы устроили под группой вязов возле скита; я была занята порядком преподавания предметов – как вдруг передо мной предстал граф Стефан.

«Жестокая!» – тихо произнес он самым нежным голосом, глядя на меня самым печальным из всех взглядов. Он никогда раньше не посещал нас в это время и в этом месте. Мой ужас от его неожиданного появления поначалу был немалым, но вскоре он был побеждён негодованием, поднявшимся во мне, когда молодой господин начал сокрушаться, что у него отняли величайшее счастье, что он чувствует себя несчастным, потому что ему больше не дозволено видеть меня, слышать мой голос, и так далее! Вместо ответа я обернулась и позвала Анку. Тогда граф громко закричал, что я плохо с ним обращаюсь, что он не заслуживает таких мучений. В тот момент, когда он начал повышать голос, я услышала звон колокольчика в скиту и подумала, что Анка вошла, чтобы подняться на башню, как она обычно делала, и, нетерпеливо ждала обеда, чтобы встретить своего друга Петерля. Я звала снова и снова – но она… наверняка, видела меня, видела моё нетерпение, получая от этого удовольствие и не откликалась ни за какие деньги. Я чувствовала себя ужасно от злости на этого чертенка, и от страха, постепенно охватившего меня перед молодым господином, который всё больше терял голову и, казалось, вот-вот превратится из воркующего голубя в очень смелого рыцаря. Однако я была слишком самонадеянна, чтобы выдать свою тревогу, и очень медленно пошла к двери, которая находилась с другой стороны дома. Граф Стефан следовал за мной шаг в шаг. Он говорил только о любви и блаженстве или об отчаянии и смерти.

Наконец мы свернули за угол, и открытая дверь скита, где, как я подозревала, находилась Анка, наполнила меня той смелостью, которой я прежде не обладала. Мой преследователь тщетно умолял меня сказать хоть слово, одно-единственное; теперь я произнесла несколько, и, полагаю, моё прежнее молчание было предпочтительнее. По крайней мере, поток его красноречия внезапно оборвался, и, когда я осмелилась взглянуть ему в лицо, я увидела на нём выражение мучительного удивления и стыда. Я поспешила вперёд; я достигла своей цели, ступила на порог и отшатнулась в ужасе… Мне навстречу шагнула графиня… Милая подруга, мне тогда было девятнадцать лет, а сегодня семьдесят, но стоит только пожелать… – Надворная советница протянула руку и посмотрела перед собой широко открытыми глазами, – вот она стоит, ясная, как в тот час. Вот она стоит, страшная и прекрасная в своём белом летнем платье и с греческой причёской, которая так подходит к её классическому профилю и так великолепно подчёркивает благородную форму её маленькой головы и изящной шеи. Да, прекрасная, но не как живая, а как мёртвая, которой забыли закрыть глаза. Так она смотрела неподвижным и тусклым взглядом на человека, который только что вскрикнул от полной потери самообладания при её неожиданном появлении, но теперь изо всех сил пытается скрыть свой ужас за вымученным смехом и жалким лепетом. Она не ответила ему; она продолжала смотреть на него этим ужасающим взглядом и пошла прочь прямо и гордо, прошествовав мимо меня из хижины. Стефан молитвенно протянул ко мне руки, и последовал с опущенной головой за графиней.

Едва они ушли, как в кустах за вязами раздался превосходно имитированный перепелиный крик, и прибежала Анка. Когда её дядя пришёл ко мне, она спряталась, была свидетельницей всего происходящего, должно быть, слышала, о чём говорили, и… не проронила ни слова. Неужели она совсем не думала об этом, или думала больше, чем хотела признаться? Я не знала, не узнала и потом. Для меня душа этого ребёнка была закрыта, и что происходило в ее головке, в сознании этого ребенка, было для меня недоступным. Между нами не было абсолютно никакого взаимопонимания, ни малейшего следа! А когда дело дошло до догадок, Анка угадала меня гораздо легче, чем я её. В тот вечер в замке был бал, и Анке разрешили посмотреть танцы. Нам дали места на галерее бального зала; доктор проводил нас наверх и составил нам компанию. Графиня и её кузен открыли праздник. Я заметила, как тревожный взгляд графа следил за женой. Она едва держалась на ногах, но танцевала страстно, с неистовством. Это было неописуемо мучительное зрелище, которое наполнило ужасом даже ребёнка. Она прижалась ко мне и прошептала: «Посмотрите на маму… Я уверена, она мне приснится!» Граф подошёл к нам под предлогом пожелать дочери спокойной ночи; но истинная причина его визита вскоре раскрылась в просьбе, c которой он обратился к доктору. «Дорогой доктор, моя жена, кажется, чувствует себя плохо; вам следует запретить ей танцевать сегодня».

«Ее Светлости танцы были запрещены еще два года назад, и с тех пор еще чаще и настойчивее об этом было сказано еще сегодня утром», – сухо ответил доктор, и граф промолчал. Он знал, как долго и упорно предостережения старика игнорировались и высмеивались, как излишняя предосторожность.

Как только граф нас покинул, Анка потребовала, чтобы её отпустили. Она крепко держала меня за руку, пока мы шли обратно в наши комнаты по ярко освещённым коридорам. «Оставайтесь здесь, оставайтесь рядом со мной», – без умолку повторяла она, уже лёжа в постели. «Вы должны просидеть рядом со мной всю ночь». Она дрожала, зубы стучали, лоб и губы горели. Казалось, её внезапно охватил приступ лихорадки. Я испугалась, и хотела послать за врачом, но никто не пришёл. Никого из многочисленных слуг не было. Одни были заняты своими служебными делами, другие – с любопытством и интересом к зрелищам ждали пира.

Тебе что-то нехорошо, тебе больно, Анка?» – спросила я. Нет, с ней всё было в порядке, и её ничто не беспокоило, кроме звуков скрипок и музыки. Но теперь вокруг нас воцарилась глубокая тишина; из дальней части замка, где шли танцы, не доносилось ни звука. Я сказала девочке, чтоб она засыпала. Тогда она начала жаловаться и хныкать, говоря, что ей не спится и, что она не хочет спать, что лучше бы никогда больше не спать. На каждое моё возражение у неё был десяток ответов. Наконец, она успокоилась и даже закрыла глаза. Но при малейшем моём движении она вскакивала и кричала: «Останьтесь со мной!» Полночь давно миновала, когда наши женщины разом вошли в соседнюю комнату. Шёпот их голосов доносился из-за слегка приоткрытой двери – резкий, сбивчивый гул, из которого нельзя было разобрать ни слова. Анка приложила палец к губам и слушала с напряжённым вниманием; Но, когда в дверях показалась голова Франсин, тут же притворилась спящей, добившись своей цели. Несмотря на мои предупреждающие жесты, которые она посчитала лишь излишними опасениями, что Анка может проснуться, бонна прошептала мне: «Бал окончен. Графиня умирает!» Анка издала ужасный крик и бросилась мне на шею. Её маленькое тело дёргалось и корчилось в порыве безумного страха. «Она уже была мертва, была мертва весь вечер, и всё ещё танцевала, и вот-вот вернётся танцевать!» – кричала она, прижимаясь ко мне, дрожа и трясясь от страха и горя.

Нелепые попытки Франсин успокоить её, лишь сильнее разволновали её. «Ты лжёшь!» – закричала она, ударив её кулаком по лицу, когда бонна вдруг начала утверждать, что у мамы был всего лишь лёгкий обморок, незначительный лёгкий обморок, и к завтрашнему дню она поправится. Мы не спали всю ночь. Вокруг нас царил настоящий переполох. Под нашими окнами стоял шум отъезжающих экипажей; на лестницах и в коридорах раздавался громкий топот торопливых ног; во дворе ржали лошади курьеров, направлявшихся в следующий город, а оттуда – на почтовых дальше, чтобы привезти врачей из резиденции.

Утром доктор принёс известие о графине. Она внезапно упала в обморок на балу и долго не могла прийти в себя. Подозревали воспаление лёгких. Анка слушала его, наполовину недоверчиво, наполовину удовлетворенно, и несколько раз тихо повторила, словно пытаясь утешить себя: «Моя мама просто больна, просто больна…» Затем она уснула и проспала до вечера. С наступлением темноты все её страхи и тревоги вернулись; они не давали ей спать, как и прошлой ночью, а днём она снова спала. Так продолжалось неделю; утром восьмого дня графиня скончалась. Граф не отходил от неё во время болезни. «Она цепляется за него, как раскаяние за милосердие», – сказала Франсин, которая, с только ей доступной ловкостью, пробралась в комнату больной. Графиня лишь однажды попросила о встрече с Анкой, и когда ей сказали, что она спит, она успокоилась и больше не спрашивала о ней. Граф Стефан бродил по замку, словно отчаявшийся. Он не знал, куда бежать. Если он и совершил тяжкий грех, то щедро искупил его в те дни. По требованию графа ему было велено писать все отчёты о состоянии больной родственникам, особенно матери графини. В растерянности он пришёл ко мне за помощью. «Держать перо» не было его коньком, и он признался в этом без стыда. Само собой разумеется, я предложила ему руку помощи, и он был так измучен, так раскаивался и так благодарен, что мне почти стало его жаль. И тут он столкнулся с тем, с чем, вероятно, никогда раньше не сталкивался: он забыл о себе и о том впечатлении, которое производил; он так и не понял, что он был побеждённым человеком. Жизнь, которую он бездумно и легкомысленно воспринимал как погоню за удовольствиями, вдруг заговорила с ним безмолвно и красноречиво и пробудила его совесть. Он выглядел на десять лет старше, когда в день смерти графини позвал Анку, чтобы отвезти её к отцу. Она сопротивлялась; чтобы увести её, пришлось заверить, что она ни за что не приблизится к покойнице. Вернувшись через полчаса, она ни слова не сказала об отце; тут же начала играть с куклами, разыгрывая целую комедию, и вдруг прервала себя, сказав: «Я слышала, что ребёнок грустит, когда умирает его мать. Почему мне не грустно?» Да, она была удивительная девочка, эта малышка! Я чувствовала себя довольно жалкой, когда она мне задавала вопросы, на которые я часто не знала ответа.

Я снова увидела графа только на третий день после смерти графини, на похоронах. Он выглядел внушающим благоговение в своём великом, гордо несомом горе. Я едва осмеливалась взглянуть на него, а когда он подошёл ко мне и сказал: «Я вручаю Вам Анку», мне хотелось поцеловать ему руку.

После отпевания, состоявшегося хмурым утром, тело графини должно было быть доставлено в семейный склеп в родовое поместье для погребения. Несколько часов спустя мы отправились туда. Графа сопровождали граф Стефан и два брата графини, приехавшие, чтобы отдать последний долг сестре. Мы с Анкой последовали за ними. Часть прислуги была отправлена вперёд, чтобы подготовиться к встрече усопшей госпожи и её сопровождения. Это было совсем не похоже на первое путешествие! Наше путешествие пролегало через суровый, негостеприимный край, на север страны. Медленно, несмотря на частую смену лошадей, мы продвигались по узким лесным и горным тропам в хмурый осенний день, сопровождая покойницу.