«В отличие от многих бывших сверстниц моего круга, должна сказать, что у меня гувернантки были с колыбели. С детства я слышала: «Учись, чтобы могла учить других; следуй верным путём, чтобы показать его и другим. Благосостояние, которым ты сейчас наслаждаешься, может закончиться для тебя, как только закроются глаза твоего отца. Тогда тебе придётся обеспечивать себя самостоятельно. Память о родительских советах и примере – единственное богатство, которое ты унаследуешь на своём жизненном пути».

Мне было восемнадцать, когда умерла моя мать. Вскоре за ней последовал мой отец, и я осталась совсем одна на белом свете. Я уже достаточно старая женщина и моя память мне временами изменяет, но ощущение, которое я испытала, после погребения отца, переступив порог нашей квартиры, до сих пор остается одним из самых острых, я до сих пор его чувствую».

Я взглянула на нее. Она не прекратила вязать, прилежно и безмолвно, как обычно. Она сидела, выпрямившись как свеча, крепко прижав руки к телу, в облегающем черном платье, в высоком белом чепце и с локонами по обе стороны лба, которые выделялись на фоне белоснежных очертаний только серебристым отблеском, лежащим на них.

«Мне не дали времени предаваться печали», – продолжала она. «Через несколько недель после смерти отца опекун, назначенный мне, определил меня гувернанткой в один из самых знатных наших домов. Должность была блестящей во всех отношениях. Всего лишь одна воспитанница, семилетняя девочка, абсолютный авторитет гувернантки, чрезвычайно выгодные условия в настоящем и, если я выполню свою задачу – обеспеченное будущее».

Родители моей маленькой Анки произвели на меня исключительно благоприятное впечатление, когда меня представили им. Оба молодые, красивые и любезные. Оба обладали той очаровательной учтивостью, которая подразумевалась сама собой, по крайней мере, в то утонченное время. Мне, простому ребёнку среднего класса, они казались полубогами среди своей роскоши, превосходившей всё, о чём я когда-либо слышала или мечтала. Я находила вполне естественным то, что существо, столь похожее на ангела, как моя графиня, могло лишь мельком бросить на нас взгляд, и что нельзя было сказать такому небесному видению запросто: «Остановись, дай мне на тебя насмотреться от души». Мне даже в голову не приходило представить, что она будет сидеть в детской и кроить кукольную одежду, играть с юлой или вытирать чернила с мизинца после урока письма. Она казалась слишком неземной для таких дел.

«Простите!», осмелилась я возразить. «Это было юношеское увлечение. Если человек достаточно земной, чтобы произвести на свет ребёнка, он также достаточно земной, чтобы заботиться о нём… А, что касается красоты, то я готова поспорить, что вы были по меньшей мере так же красивы, как ваша графиня».

«Нет!» – ответила надворная советница. «В то время, конечно, восхищались многими лицами, менее красивыми, чем моё, но никто не мог сравниться с графиней – за исключением сказочных принцесс и ангелов. Тем не менее, было в ней что-то, что омрачало мою радость, глядя на неё: болезненная бледность, выражение усталости, которое с каждым днём становилось всё более явным. Конечно, эта усталость была естественным следствием образа жизни графини. Напряженная, изнурительная жизнь, поистине труд самого тяжёлого рода, не отняли бы у молодой женщины больше, чем удовольствия, которым она предавалась. Это был год женитьбы императора Франца на эрцгерцогине Луизе фон Эсте. Безумие наслаждений охватило легкомысленную Вену. Славный город возмещал горе, в которое он был ввергнут ударами судьбы, недавно обрушившимися на Империю. Моей графине нельзя было пропустить ни один праздник; она была в высшей степени тем, что в то время в обществе, называли «репандитом», то есть «распространителем», и я часто думала с тихой горечью: Вы будете «растрачивать» себя до тех пор, пока ваш последний вздох не будет потрачен на служение никчемным развлечениям.

Карета, развозившая господ по домам, никогда не подъезжала к дому раньше трёх-четырёх часов утра. Грохот экипажа и стук копыт всегда будили маленькую Анку. Она поднималась с кровати и смотрела вниз, во двор, куда выходили наши окна. Искры, которые высекали полозья саней, высоко взлетали, и вокруг от факелов клубился дым. Там, внизу, было шумно, а в противоположном крыле дворца две высокие фигуры бесшумно скользили мимо широких арочных окон коридора, входили в ярко освещённый зал и исчезали за двустворчатыми дверьми, которые заранее открывали лакеи.

Анка тогда регулярно начинала плакать и тосковать по отцу, к которому она испытывала больше привязанности, чем к матери. «Я хочу сказать ему спокойной ночи! Но я хочу сказать ему спокойной ночи только один раз… Но я хочу сказать ему спокойной ночи… пустите меня!» – стонала она, и её невозможно было успокоить. Я говорила с ней, умоляла, приказывала, ругала и угрожала… да, это помогало! – чтобы почувствовать себя обессиленной до обморока перед малышкой, и ничего больше. Она не унималась, до тех пор, пока окончательно не теряла голос, и засыпала только от изнеможения.

Я сидела у её кровати в растерянности, чувствуя, что я до нее не доросла. Она была избалованной, властной и умной; ей требовалась строгость, на которую я не могла решиться по той простой причине, что не могла полюбить свою ученицу. И не полюбила, как бы я к этому ни стремилась. Моей строгости не хватало противовеса; она легко могла перерасти в суровость. Однако при любых обстоятельствах с этой малышкой было бы трудно. Её содержали в странных условиях. Ей позволяли вершить королевский суд. Я забыла сразу сказать, что в доме было невероятно много слуг. Любое, даже самое ничтожное дело поручали специально приставленному человеку. Например, бывшая няня Анки, ничем не занималась, кроме как зажигала по вечерам ночник в нашей спальне. Была и старая сиделка, чьей единственной обязанностью было поддерживать порядок в кукольном гардеробе. Горничная, которой помогали две помощницы, занималась гардеробом «живой куклы». В нашем распоряжении были две служанки и один камердинер; для меня это была Злая Семерка! Они составляли эдакий небольшой народец, который моя Анка хлестала бичом, словно молодая рабовладелица, или с которым она общалась слишком уж интимно, в зависимости от настроения. Все обитатели дома были слугами, правнуками, внуками и детьми верноподданных, которые служили еще при предках графской четы. Одни управляли лошадьми, другие накрывали на стол, третьи укладывали парики. Они возмущались, когда я отчитывала их за тиранию «маленькой графини». «У такого ребёнка – говорили служанка и управляющий, – «ещё нет ни капельки ума». В самом деле, если бы это зависело от них, ребёнок никогда бы не смог обрести разум, хотя ее овальная головка с большим, высоким лбом была так полна разума, что это часто пугало меня. Мы вели молчаливую войну, она и я. Она меня терпеть не могла, но разговаривала со мной лучше, чем с кем-либо другим. Она любила учиться и была в этом исключительно хороша, и только я могла её чему-либо научить. Она обожала слушать истории, а я знала их много! Она любила играть так же сильно, как и учиться, и какой неисчерпаемый запас ресурсов был в моём распоряжении! Так она добивалась моего расположения, как бы мало ей ни хотелось завоевать моё сердце и как бы ни хотелось ей причинить мне какую-нибудь неприятность, например, оскорбить, за что она не могла быть ответственна. Хитрость и злоба, которые она проявляла в таких случаях, часто вызывали во мне чувство, близкое к отчаянию. Я бы всё отдала, чтобы мне позволили хоть раз обратиться за советом к её матери, хоть раз поговорить с графиней о ребёнке, но мой опекун настоятельно предостерегал меня от этого. «Наказывайте, если необходимо силой, если нет другого выхода – физически, делайте то, что считаете правильным, только никогда не жалуйтесь на нее, это будет считаться непростительным; никто не хочет слышать жалобы на своих детей», – с этими словами он ушел, предоставив меня моему новому месту службы.

Я довольно долго внимала его предостережению. Однако однажды я проигнорировала его, это было тогда, когда графиня неожиданно появилась у нас в комнате, а я делала Анке выговор за одну из её проделок. Её мать выслушала меня спокойно, но посмотрела на меня с таким ледяным удивлением, что моё сердце физически ощутило холод. Когда я закончила, графиня улыбнулась, слегка кивнула и повернулась к девочке, чтобы сказать, что после обеда её позовут в гостиную к бабушке, которая в тот день там обедала. Она протянула девочке руку для поцелуя и испарилась. Я была уничтожена.

Разве Вы не питали когда-то, в раннем детстве, фанатическую любовь и восхищение по отношению к женщине чуть старше себя, которая казалась Вам воплощением всего самого Прекрасного? Это часто случается в юношеском или подростковом возрасте. Именно такое состояние идолопоклонства я испытывала по отношению к своей графине. Я готова была бы подвергнуться пыткам, чтобы заслужить от неё доброе слово, и вот теперь моя несчастливая звезда распорядилось таким образом, что я навлекла на себя её немилость; ибо неудовольствие, полное неудовольствие, светилось на меня жестоким блеском её глаз, которыми она пристально смотрела на меня, пока я говорила, как будто спрашивая: «Что Вы делаете? Вы соображаете?»

Моё раскаяние и смятение были горькими и великими. Но у меня было одно утешение. Если я и была в немилости у хозяйки, то и другим не дозволялось пользоваться её благосклонностью. Она была недоступна для всех своих слуг. Не было страха и перед клеветой; ее не стали бы даже слушать.

Приближалось лето, и мы отправились в деревню. Мы были в пути три дня и две ночи в шести экипажах, запряжённых четвёркой почтовых лошадей. Граф и графиня возглавляли процессию, затем мы с Анкой, а в четырёх следующих экипажах ехали «камергеры», то есть люди, которые непосредственно обслуживали господ. «Кухня» ехала впереди и подавала еду в гостиницах, где мы останавливались. Погода была прекрасная, и радость, охватившая меня, была неописуема, когда мы шагали по открытой зелёной местности. При всём уважении к железным дорогам, они не могли затмить радостное воспоминание о первой поездке, полученной мной в тот год. Но тогда – я знала лишь приятную сторону жизни, ещё не заглянув в глубины её скорби и злобы – я могла тогда лишь непосредственно наслаждаться удовольствием во время шествия, напоминавшего триумфальное шествие знатного вельможи по своим владениям.

Перед каждой почтовой станцией, к которой мы прибывали, уже выстраивались двадцать четыре лошади, которые должны были доставить нас дальше. Форейторы спрыгивали с повозок, распрягали своих измученных, усталых, загнанных лошадей и заменяли их свежими, отдохнувшими. Курьер возглавлял конный экипаж, серебряные гульдены сверкали, и шесть веселых лиц улыбались нам. Почтмейстер подходил к графской карете с фуражкой в руке. Наши слуги перебегали от одной четверки к другой: «Нет лошадей для галопа?» – «Неплохо бы!» – отвечали форейторы, и лошади неслись вперед со всех ног, сопровождаемые звуками рожков, которые во всю мощь своей груди извлекали горнисты. Так мы ехали мимо полей и лесов, мимо цветущих лугов и вдоль мерцающей реки. Малыш-Петерль, паж, сидевший на козлах нашей повозки, пользовался полной свободой во время путешествия и, не дожидаясь разрешения, позволял себе шутить. Анке было над чем посмеяться всю дорогу, и, когда она смеялась, я любила её больше всего; мы обе были в прекрасном настроении и наслаждались восторгом, с которым нас встречали повсюду. Мне и в голову не приходило, что ключ к радости, которую мы сеяли своим приездом, висел на ремешке кожаной сумки, которой был опоясан курьер. На третий день, в день, когда мы должны были прибыть в пункт назначения…

«Где это было?» – перебила я надворную советницу. «Я путешествую с вами, сударыня, как в сказке, и понятия не имею, где я и куда вы меня везёте».

«Вы этого не узнаете, по крайней мере, от меня», – ответила она. «В отличие от всех хороших рассказчиков, стремящихся придать своим историям чётко прорисованный фон, яркий местный колорит, я всеми силами стараюсь не давать Вам заблуждаться относительно обстановки и места, где разворачивался мой маленький роман. И я признаю ещё кое-что совершенно неуместное и осуждаемое всеми знатоками искусства: я буду говорить о судьбе так, словно она была предрешена.

Судьба, очевидно, управляла моей юностью. Она же дала мне первый значительный намёк в образе отвратительного, крайне прозаичного почтового отделения – под крышей этого самого почтового отделения все и случилось позже».