«Чужая собственность!» – подумал Рональд, пересекая границу Рондспергов около полудня, возвращаясь верхом с железнодорожной станции, где он ождал приезда Шиммельрайтера. Через поля вела тропинка, и он пошел по ней. Кукуруза росла густо, высотой в рост человека; под ветром, стебли ее склонялись, словно в приветствии, а их золотистые мерцающие волны словно шептали о чем-то сокровенном. «Скоро мне больше не позволят ухаживать за тобой, ты, материнская земля», – подумал Рональд. «Кто не любит землю, которую обрабатывает!» Фермер, проезжая между своими полями, чувствовал себя правителем, которому предстоит расстаться со своим верным народом.

Баронесса Тильда только что закончила свои простые омовения после ужина, когда в дверь постучали, и вошел Рональд. Она поприветствовала его вопросом: «Ну, вы получили деньги?»

«Да».

«Вы разговаривали с нотариусом по дороге домой?»

«Вы вели переговоры с арендаторами?»

«Уже заключил соглашения с двумя».

«Да, да, невероятно, чего можно добиться в сельской местности с помощью наличных денег», – сказала баронесса.

Ей был предоставлен подробный отчет о согласованных условиях, и она сопровождала разговор с Рональдом выражениями удовлетворения. «Верно. – Он этого заслуживает. – Ты этого заслуживаешь. – Выгода одинакова для обеих сторон. – Вот такие сделки я люблю, и такие нам позволено заключать». Во время разговора она расставила на столе недавно использованные предметы из своей дорожной сумочки, предварительно тщательно протерев каждый оленьей шкурой, и продолжила: «Только остерегайтесь грабителя. Я рассказала старому шпиону, что ты взял дешевый кредит, который позволит тебе осуществить все текущие выкупы и строительные работы. Он может без колебаний воспользоваться этим, но это не причинит никакого вреда. Старый добрый папаша всегда понимает, что нужно брать в долг. – А теперь подумай и о себе, сынок!»

«И о своей безопасности».

«Что ты имеешь в виду?»

Звонок к обеду разнесся по дому, и брат с сестрой поспешили на его зов. Граф требовал от своих детей пунктуальности – они должны были ждать его в столовой. Нарушение этого правила, даже на несколько минут, не оставалось безнаказанным. «Вы с ней поговорили?» – спросила баронесса, быстро шагая впереди.

«С кем?» – «Ну… с ней… с госпожой твоих грез…»

«О чем ты?» – ответил Рональд, голос его дрожал, – «как я мог… Такое счастье не для меня».

Он внезапно остановился, схватил сестру за руку и сжал ее так крепко, что Тильда не смогла сдержать крик боли.

«А теперь слушай!» – воскликнула баронесса, в ее крови, крови Рондспергов, закипела ярость, – «Она должна благодарить Бога на коленях каждый час…»

Они как раз завернули за угол коридора и увидели Регулу и Розочку, идущих тоже в столовую. Они поздоровались, и баронесса предложила фройляйн Хайсенштайн свою руку. Нет! – подумала она, – ты не станешь ценной, моя дорогая, тебе придется сладко умолять о приеме, ибо «счастье» – ах, мужчины поистине непостижимы! – полностью на твоей стороне».

«Будь милосердна, Регула», – прошептала она молодой женщине. «Наш герой застенчив, не смеет выражать свои чувства – ему нужна помощь». Регула ответила: «О, баронесса!» Ее лицо засияло той холодной радостью, которую тщеславие дарует всем, кто не способен на глубокие чувства. «Он действительно чрезвычайно застенчив!» – сказала она себе. «Он даже не осмелился поднять розу, которая вылетела из моего окна прошлой ночью. Сегодня утром она все еще лежала на том же месте, куда ее бросила Регула, и у молодой женщины не было другого выбора, кроме как прокрасться и забрать теперь уже увядший, коварный символ ее благосклонности».

Рональд, вероятно, чтобы не показаться невежливым по сравнению со своей сестрой, предложил Розочке свою руку. Маленькая ручка, лежавшая на ней, так дрожала, выглядела такой уязвимой, что невозможно было не положить на неё свободную левую руку, и доверчиво и тепло пожать ее. И тогда невозможно было не увидеть радостное смятение, выраженное в глазах девушки, не спросив с самой искренней заботой:

«Что случилось, дорогая Розочка?»

Ответа не последовало. Очень тревожно – и в то же время очень естественно. В конце концов, они двигались дальше механически; они уже входили в зал, где графа и графиню осыпала комплиментами фройляйн Регула.

Рука об руку, рука в руке, молодая пара стояла перед стариками. Отец бросил торжествующий взгляд на сына – словно проснувшись от сна, Рональд вдруг опустил руку и пробормотал несколько невнятных слов. Но графиня протянула руки к Розочке, которая в очаровательном замешательстве бросилась к ней в объятья.

В начале обеда старый граф произнес изысканную речь. Он рассказывал анекдоты, которые сразу же намекали на сомнительный поворот событий, но как только он приблизился к нему, он, притворившись растерянным, остановился и сказал: «Уважение, которое я испытываю к вам, дамы, не позволяет мне рассказать вам конец этой истории». Он превзошел самого себя в своей любезности по отношению к Регуле и даже сказал что-то лестное о цвете ее платья, которое он, будучи человеком с превосходным вкусом, счел про себя ужасным. Он пытался уговорить ее выпить бокал вина, но она с ужасом отказалась. Когда принесли жаркое, фройляйн Хайсенштейн, будучи образованной, перевела внимание собравшихся на различные научные вопросы. Она стремилась к особой утонченности в каждом движении и никогда не клала в рот ничего, не сделав мину, которая показала бы с каким презрением она относится к такой второстепенной деятельности, как поддержание физического тела. Она была воплощением интеллекта, остроумия и использовала только самые изысканные выражения. Она сказала, что речь идет о дачниках, а не о мелких фермерах, и о ценах, а не о стоимости продуктов питания.

Днём Рональду нужно было выполнить поручение отца, он извинился и уехал. Графиня отправилась на террасу с Регулой и Розочкой. Баронесса, желавшая последовать за ними, была остановлена отцом, который хотел с ней поговорить. «Мы будем иметь честь вскоре встретиться с вами, дамы, и надеемся застать вас в благодушном, любезном настроении», – сказал старик, лукаво подмигнув Регуле. Она сочла уместным опустить глаза – она так хорошо его понимала! Рональд доверился отцу и поручил ему развитие своего заветного романа. Теперь граф был намерен посоветоваться с дочерью о том, как лучше это сделать. Всё кажется очевидным. Решение близко – помолвка, вероятно, состоится завтра. Регула не может не думать о Людвиге Бауэре с величайшей жалостью. Он написал ей три раза за последние три дня. Ей было жаль его – но кто может помочь? Стремление к графскому титулу не означает, что возникает соблазн стать профессорской женой. Путь Регулы ясен, а амбиции были и остаются страстью великих людей.

– Ну что ж, Тильда! – спросил граф, опускаясь на свой диван, обитый жесткой ситцевой тканью, – что я могу тебе сказать? – Ну, дорогой папа, – ответила баронесса, которая села рядом с ним и тут же принялась за вязание крючком, – если ты еще не знаешь… Он рассмеялся, удобно откинулся назад и сказал:

«Скажи мне, Тильда, каково было мое мнение о значении разветвления в родословном древе? Что я об этом думаю?»

«Не очень» – ответила баронесса, удивленно глядя на отца. «Да, – сказала она про себя, – если бы дело было только в „вилке“… но я даже не вижу зубца.»

«Я за английский принцип!» – воскликнул граф. – «Мужчина передает своей жене своих предков вместе со своим именем.»

«Да, папа, это твое мнение.»

«Поэтому я не возражаю против брака Вашего брата с маленькой фройляйн фон Фейзе,» – продолжил граф, – «меня не волнует, что её мать происходит из семьи простолюдинов, Благородство её отца всё компенсирует».

«О Боже, бедный папа!» – подумала баронесса и в молчаливом отчаянии опустила рукоделие на колени.

«Вы можете поговорить с ее тётей,» – сказал старик тоном, словно оказывая дочери самую милостивую услугу. – «Инициирование браков – дело женское. Мой добрый Рональд, хотя и искренне влюблён, не открывает рта. Если его оставить на произвол судьбы, он найдёт способы в конце концов отказаться от всего этого. Сплошная логика, сплошные раздумья и никакой решимости – вот какими бывают современные влюблённые. Что вы думаете об этом, Тильда?» – несколько нетерпеливо спросил он после паузы, в которой тщетно ждал слова согласия.

Баронесса была – что случалось редко – озадачена и сбита с толку. Она не понимала, как это произошло, но, внезапно, ей стало ясно и убедительно: на этот раз непрактичный отец понял своего непрактичного сына. Рональд совершил глупость, влюбившись в маленькую румяную фею. Теперь все стало понятно Тильде: его взволнованный ответ, его страстное рукопожатие. Он никогда не рассматривал отношения с фройляйн Хайсенштайн серьезно; он продал Рондсперг без всяких корыстных угрызений совести. Баронесса ошибалась, как и прежде, думая, что разумное однажды станет очевидным и для него. Она обижалась на него, и все же – какой клубок чувств в ее груди! – и в то же время гордилась этим глупым братом с его чарующей самоотверженностью, с его великодушием, граничащим с безумием. Самое презренное часто оказывается самым мудрым, и в этом случае это, безусловно, так и есть. Как она могла заподозрить своего благородного Рональда в подобном? – Она сама себя не понимает! Ей стыдно за свою недальновидность, она в ужасе от опрометчивого намека, который дала Регуле. Регула думает только о том, чтобы стать графиней Рондсперг – это точно. Она жестоко отомстит, если ее надежды не оправдаются, эта холодная тварь может это сделать – Рональд в ее руках.

Баронесса была слишком сильной душой, чтобы выдать свою внутреннюю борьбу выражением лица. Отец не увидел в её взгляде ни страха, ни отчаяния, но дочь выглядела очень серьёзной, и её долгое молчание раздражало его. Раздражённым тоном он повторил последнюю фразу своей речи, на которую не получил ответа: «Что ты имеешь в виду, Тильда?» Она ответила медленно и нерешительно: «О, папа, это сложно…» Старик вздрогнул: «Что сложно? Объявить кому-то о своём намерении оказать ему честь? … Виноторговка, вероятно, даже в самых смелых мечтах не представляла себе союза с нашим домом. Я имею в виду, она пошла бы на все мыслимые жертвы, чтобы такой союз стал возможным. Что ж, мы не требуем жертв, но она может кое-что сделать для своей племянницы. Рональду ничего не нужно от жены, но его жене нужно что-то для себя. Она не захочет переехать к нам, как Гризельда к Персивалю Уэльскому»*.

«И поэтому я хотел бы, – добавил граф любезно и почти умоляюще, – чтобы моя умная Тильда уладила этот вопрос со старой тетушкой, и немедленно; у нас нет времени, чтобы его терять, если вам непременно нужно уехать от нас завтра». Баронесса возобновила вязание крючком и, казалось, была полностью поглощена своей работой. Теперь она подняла голову и сказала: «Дорогой папа, это не произойдет так быстро».

Отец встал, сердито напевая себе под нос, несколько раз прошелся по комнате, затем внезапно остановился и сказал:

«Вы проявляете огромное рвение к благополучию своего брата».

«Я сделаю для него все, что смогу».

«Тогда сделайте это немедленно», – сказал он, несколько успокоившись.

«Невозможно – не расстраивайся, папа!» – воскликнула она, когда он снова скривился, – «но я останусь здесь до завтра, а потом посмотрим».

«Посмотрим», – ядовито усмехнулся он, намереваясь обидеть.

«Вы говорите, как священник… Мои дети не должны часто хвастаться или жаловаться на то, что я предъявляю к ним требования». «Но если это когда-нибудь случится, то дайте мне почувствовать, что этого никогда не должно случиться!»

Бедный папа… бедный папа! – снова подумала баронесса. Она собрала свои дела. Полностью поглощенная собственными заботами, ей даже в голову не пришло обратить ни малейшего внимания на яростную вспышку гнева отца. Она встала и направилась к выходу.

«Куда?» – спросил граф.

«Я пошлю гонца в Галушку, чтобы меня там не ждали напрасно», – ответила она и вышла из комнаты. Старик остался очень недоволен; в его голове начало расти подозрение. Баронесса, возможно, и выдала бы племянницу миллионерши замуж за одного из своих сыновей, но умной Тильде следует забыть об этом. Ничего из этого не выйдет. Граф желает своим внукам всего наилучшего, но никто из них не заслуживает Розы, ибо они всего лишь – неуклюжие деревенщины.

Он долго расхаживал по комнате, обдумывая принятое решение, которое намеревался немедленно претворить в жизнь. С наступлением вечера Рональд въехал во двор замка, где Божена сидела на скамейке под одной из акаций. Увидев её, он остановился, передал вожжи Флориану, вышел из кареты и поспешил к ней. Она поднялась и тихо стояла, ожидая его.

«Какое счастье», – сказал Рональд, – «что Вы, как обычно, не сбежали от меня. Что Вы имеете против меня, Божена? Будьте честны, со мной легко ладить».

«И правильно» – ответила Божена. «Хотя мне никто не сказал, граф, я знаю, почему мы приехали сюда».

«Неудивительно», – сказал он. – «Все, кроме моего отца, знают о моих обстоятельствах». «Ну!» – воскликнула Божена, и серьёзность, с которой она смотрела на него, сменилась строгостью: «Не околдовывай эту девочку». «О боже!» – ответил Рональд, и, пытаясь пошутить, он вдруг увидел на лице болезненное выражение: «Эта девочка сама околдовала меня. Я стал полным дураком, часто делаю всё наоборот».

Она бросила на него мрачный, сверкающий взгляд и сказала: «Если это так…» – — «Замолчи,» – перебил он, «можешь ещё помолчать. Я умею говорить себе: – Ты действительно этого хочешь? Не бывать этому! Когда я увидел эту маленькую Розочку на днях, я сразу понял: ты всю жизнь этого ждал, и: она не расцветёт на твоей груди! – Поверь мне,» – добавил он после короткой паузы, «Я зажал своё сердце в кулак». Он сжал кулак, словно хотел что-то раздавить.

«Всё в порядке,» – сказала Божена, «но не убивай сердце ребёнка.»

«Я и не хочу!» воскликнул он. «Но вчера… я расскажу Вам всё, Божена, – вчера был момент, когда я подумал: почему я должен отказываться от своего счастья? Я имею право на счастье так же, как и любой другой. Тогда мне хотелось подойти к Вам – потому что Розочка принадлежит Вам; Вы для неё как мать, словно родила её, и сказать Вам: Вы верите, что я смогу содержать жену? Я знаю, что значит трудиться; меня отвергают, куда бы я ни постучал. Мне хотелось сказать Вам: Вы когда-то отправилась в жестокий мир с бедной парой…»

Божена покачала головой: «Поскольку я уже делала это раньше, я больше этого делать не буду, граф».

«И я пришел не спрашивать Вас», – сказал Рональд. «Я вытеснил из своей памяти эту прекрасную мечту. Я не должен думать о себе, пока мои родители живы, и говорить себе: „Когда они умрут, начнется твоя счастливая жизнь“ – это невозможно. На могилах сажают кипарисы, а не мирт. Я не хочу ждать смерти родителей».

Божена опустила глаза и сказала: «Хорошо». «Значит, это прощание». Ему потребовались все силы, чтобы сдержаться и сказать твердым голосом: «Я могу их больше никогда не увидеть. Я слышал, Ваша госпожа уезжает в Вайнберг послезавтра. И я все равно вернусь домой поздно, а потом снова уйду на рассвете».

«Госпожа Хайсенштайн этому не обрадуется», – сказала Божена. Однако он с такой откровенностью спросил, что эта девушка значит для него, и когда она ответила: «Вы не знаете?», то с таким укоризненным тоном, но с такой невольной улыбкой, воскликнул: «Но Божена!», что она вдруг протянула ему руку, сказав: «Без обид!» Рональд крепко пожал её: «Вы мне верите?»

«Я Вам верю».

«Что ж. Я безмерно люблю Розочку, но сейчас, здесь, так, чтобы она меня не услышала, я говорю ей: прощай».

Они пожали друг другу руки и оба вошли в дом.

Примечание переводчика:

* Гризельда и Персеваль Уэльский – легендарные персонажи эпохи Возрождения.