Рональд вернулся с охоты. На его охотничьей сумке висели два зайца, дюжина куропаток и перепелов. Он медленно поднимался по склону холма, ведущего к замку, ведь солнце высоко стояло в небе, и жара была невыносимой. Его пес бежал позади него, высунув язык. Теперь они достигли ворот в парковой стене, ведущих в поле. Пока Рональд вынимал ключ из кармана и пытался открыть замок, сильно заржавевший от недавнего дождя, пес лег, тяжело дыша, помахивая хвостом, положив голову на вытянутые передние лапы и ни разу не взглянув на хозяина, который, собираясь открыть дверь, смотрел на него сверху вниз с улыбкой, словно спрашивая: «Рад ли ты, что мы уже дома?» Хозяин и собака смотрели друг на друга дружелюбно, с полным доверием и взаимопониманием, как это бывает у двух воинов. Затем они пошли по лиственным дорожкам, заросшим чертополохом и дальше заячьей тропкой, к дому. Рональд вышел на террасу и направился к комнате, расположенной между нею и залом. На пороге, держась за ручку полуоткрытой двери, он внезапно остановился и подозвал свою собаку, которая тут же, словно окаменев, застыла, и смотрела на хозяина с тем же затаенным вниманием, с которым Рональд созерцал увиденную картину. Посреди комнаты, на табурете, сидела Роза, рассказывая шести маленьким человечкам, вероятно, какую-то захватывающую историю. Ее голос резко и громко повышался до восклицания, за которым следовала пауза, напряжение, а затем он стихал до таинственного шепота. Рональд едва понимал, что она говорит; он не вникал в текст, он просто слушал этот прекрасный голос, полностью завороженный его звучанием, в котором, смешалось столько разных эмоций. Розочка сидела к нему спиной; Он мог видеть лишь часть ее лица: только очертания ее нежной щеки, только темно-русые косы ее густых волос, ниспадающих на плечи, и локоны на ее тонкой шее.

Однако публика, собравшаяся вокруг рассказчицы, была полна чистого любопытства. Одна из слушательниц засунула указательный палец в рот так глубоко, что широко раскрыла глаза, надула щёки и слушала изо всех сил. Другая прижала подбородок к груди, раскрасневшись от волнения, крепко сжав кулаки, а на её лице читалось вызывающее нетерпение: Вперёд! Вперёд! – Что дальше? Аничка, в своём лучшем наряде, с ярким, завязанным как тюрбан платком и широким воротником-жабо, сидела чопорно и торжественно рядом со своим кумиром. Её трёхлетняя сестра и ещё одно легкомысленное создание того же возраста сидели на корточках на полу, разделив своё внимание между рассказчицей и сверкающим золотисто-зелёным розовым жуком, которого они принесли в маленькой коробочке и теперь наблюдали, как он ползал по полу.

Рональд некоторое время был поглощен наблюдением за этой живописной группой, но вскоре, словно осознав, что оказался в недостойной роли подслушивающего, он осторожно переставил ноги в тяжелых ботинках и отошел от двери, которую бесшумно закрыл. Затем он быстро повернулся и – оказался лицом к лицу с Боженой. Она прошла по коридору вслед за ним, незаметно для него. Они посмотрели друг другу в глаза. Ее взгляд, казалось, почти угрожающе спрашивал: «Зачем ты здесь подслушиваешь?»

С безобидным удивлением он, казалось, отвечал: «В чем ты упрекаешь меня?» Рональд приложил руку к шляпе в знак приветствия.

«Ты Божена,» – сказал он, – «мы познакомились десять лет назад у могилы твоего хозяина». Божена кивнула. «А та рассказчица – это та маленькая девочка, которую ты тогда несла на руках с кладбища. Верно?»

«Да, граф».

«Какая она стала милая и очаровательная!» – сказал он скорее себе, чем ей. Лицо служанки становилось все мрачнее; она запрокинула голову, снова посмотрела на Рональда, как и прежде, тем же подозрительно – проницательным взглядом, и прошла мимо него в гостиную. Рональд оставил свое охотничье снаряжение на кухне и отправился в свои покои. На столе, рядом с высокими стопками бухгалтерских книг и счетов, он обнаружил только что полученные письма, все срочные, все с одинаковым содержанием. «Ты скоро закончишь», – подумал он и взял ручку, чтобы дописать выдержку из описания имения, которое он составил для Регулы. Работа никак не хотела двигаться с места; до смешного, потому что – кто мог объяснить эту оптическую иллюзию: поверх кадастровой карты, на которую ему приходилось время от времени поглядывать, он совершенно ясно видел трепещущие маленькие каштановые завитушки, такие, какие можно увидеть только в естественной кудрявости и шелковистой мягкости, мерцающие на затылке девушки… А на продолговатом прямоугольнике бумаги с кириллическими буквами, как на «лугу», лежали розы – розы в изобилии… Один бутон ниже всех, его красота превосходила все распустившиеся, чудесный и совершенный, его зеленая чашечка была окутана нежным мхом. Казалось, он дышал, его ароматная листва разворачивалась, благоухала и распускалась под его взглядом… Какая детская и тревожная, такая праздная игра воображения! Но самое тревожное и поистине невыносимое – это упрек, который он должен был высказать самому себе. Вчера его мать начала говорить о маленьком существе, о ребенке, чье присутствие было настоящим бальзамом для ее сердца, а он, поглощенный только тем, что хотел сказать сам, не обратил на это внимания. И он намерен немедленно исправить эту ошибку.

Он быстро переоделся и зашагал по коридору; горячий воздух обрушился на него, жара была невыносимой, на горизонте поднималась сильная гроза; словно густой свинцово-серый дым, облака нагромождались друг на друга, а между ними сверкали молнии.

Слуга пробежал через двор и крикнул Рональду: «Идет! Идет!» Рональд поднялся по лестнице и пошел в комнату матери. Он застал ее не одну; ее сопровождала фройляйн фон Фейзе; очень приятная компания, судя по всему, потому что они обе от души смеялись. У стен есть уши, но нет языка, иначе они выразили бы свое восхищение звуком, совершенно чуждым им, который сегодня так весело отскакивал от них.

Графиня представила Рональда своей юной подружке. Подружка немного смутилась, услышав, что он уже видел её в тот день и чуть было не подслушал их беседу, и сказала: «Это было бы неправильно». Он знал это, ответил Рональд, поэтому и не сделал этого. Они оживлённо разговаривали, о винограднике, о старом доме, где выросла Розочка, о Божене и Мансюэ. Как бы естественно ни встречались их взгляды, в её душе было что-то, что говорило: «Насколько же ты опытнее меня, маленького ребёнка, и всё же ты не даёшь мне этого почувствовать!» —А вид этой изящной маленькой Розочки в свою очередь заставил его задуматься: «Для кого ты расцвела во тьме и в тишине? Чья рука однажды сорвёт тебя? О, если бы она была сильной, чтобы защитить тебя в суровой жизни… О, если бы она была нежной, чтобы не лишать тебя того блеска, который, подобно небесному сиянию, преображает твое существо, да, сильной и нежной, чтобы сохранить чистоту твоей души!»

Гроза приближалась все ближе и теперь стояла прямо над головой; между вспышкой молнии и раскатом грома не было ни малейшей паузы. Графиня и Розочка подошли к окну и посмотрели наружу, в этот миг внезапно раздался сильный, грохот, потрясший дом до основания. Граф вбежал с криками: «Удар!» Рональд поспешил из комнаты, и отец крикнул ему вслед: «Это было в садовом крыле!»… «Нет, нет!» – услышали они его ответ издалека.

«Да!» – воскликнул граф, – «в садовом крыле!»

И как можно быстрее, вслед за женой и Розочкой, он побежал в холл. Достигнув балконной двери, старик громко всплеснул руками и зарыдал:

«Мои липы горят! Буря нарастает – ни капли дождя не падает с неба, у нас была такая долгая засуха… Мои липы погибли!»

И правда, большая ветвь среднего дерева, самая густая протянувшаяся от общей кроны над дорогой, была объята пламенем. Слуги и крестьяне собрались вокруг лип, качали головами, и говорили друг другу: «они горят с макушки». Но тут какой-то человек протиснулся сквозь толпу испуганных зевак, забрался на основание статуи святого Иоанна и, раскачиваясь, спустился по ветвям, где и исчез. Вскоре его можно было увидеть стоящим на ветке на середине потрепанного бурей дерева и наносящим мощные удары топором по горящей ветке, чтобы отрубить ее от ствола.

«Кто этот дурак?» – спросил граф, едва скрывая свою тревогу.

«Это Рональд», – с трудом произнесла графиня. Маленькая ручка протянулась к ее руке, предлагая поддержку и ища что-то, а старая женщина застыла у окна, безмолвно прислонившись к Розе, которая разделяла ее страх. Тем временем люди, находившиеся внизу, принесли пожарные крюки и изо всех сил тянули ветви горящего дерева, до которых могли дотянуться, вниз. А огонь все дальше распространялся, его языки лизали сухую древесину ствола, уже вспыхивая у ног Рональда… Затем, словно из внезапно открывшихся шлюзов, с облаков хлынул поток дождя, и почти одновременно, дымясь и ломаясь, огромная ветвь с оглушительным треском рухнула на землю. Группа мужчин у подножия липы набросилась на нее и потушила мерцающее пламя, все еще бушевавшее вокруг «тела их жертвы». Бургграф, кучер Флориан и, прежде всего, мастер Петр проявили себя в этой ситуации с лучшей стороны.

С того момента, как начался ливень, граф потерял терпение. «Вот и всё!» – воскликнул он, – «сами небеса гасят то, что зажгли… Зачем портить мою прекраснейшую липу?..» Он обернулся – и увидел посреди зала, как можно дальше от окон и дверей, фигуру, окутанную чёрным покрывалом, сидящую в кресле. Пока присутствующие с пристальным интересом наблюдали за этим зрелищем у парковой стены, она, должно быть, появилась незамеченной.

«Фройляйн Хайсенштайн?» – спросил граф. «Да, господин граф», – ответил голос из-под шёлковой мантильи, которую её владелица набросила на голову. «Но… не говорите! Малейший ветерок может вызвать молнию». Граф заверил её, что буря прошла, и попросил «уйти».

Графиня и Розочка помогли ей в этом, потому что она не могла справиться сама. Она была всё ещё слишком слаба и могла лишь заикаться бледными губами шептать: «Я думала, что мне следует бежать в самую большую комнату в доме и укрыться в шёлке… из-за опасного электричества, граф, которое теперь витает над нашей атмосферой». «Браво, браво, моя дорогая госпожа,» – сказал старик, – «это осторожность, о ее родстве с мудростью мы знаем». Тут появился горожанин, пыхтя и вытирая пот со лба: «Больше никакой опасности!… Мы всё спасли!»

«Спасли! Спасли! – Боже мой! – Вы наделали только глупостей, изуродовали моё дерево… Разве не было пожарного насоса? Неужели ни один из этих идиотов не догадался взять пожарный насос?» – сердито воскликнул граф, – в этот момент ему пришла в голову самая очевидная информация.

«Пожарный насос еще не привезли из леса, куда его отправили вчера, потому что несколько пустых амбаров сгорели – совершенно напрасно – я же вам говорил», – ответил бургграф.

Его хозяин резко ответил: «Ты совершенно прав! Но давай на этом остановимся. Позаботься и обо мне немного – убедись, что еда наконец-то подана. Весь порядок в моем доме нарушен… Где Питер?»

Несмотря на спешку, с которой подавали обед, господа смогли сесть за стол только к четырем часам. Гроза переросла в сильный, непрекращающийся дождь, и им пришлось провести остаток дня в помещении, что только усугубило плохое настроение графа. Он поприветствовал Рональда словами: «Слишком много суеты, мой добрый Рональд – слишком много суеты», и, надувшись, как ребенок, либо смотрел на него неодобрительно, либо вообще не смотрел. Послеобеденное время грозило стать скучным; компания переместилась в большой зал. Регула молча гадала, понимает ли ее Рональд. Граф был поглощен удивительным капуцинским песнопением; графиня и Рональд тоже молчали. Затем Розочка, которая до этого была довольно тиха и задумчива, вдруг сказала: «Гроза была ужасная!»

«Ты испугалась?» – спросил Рональд.

«О, очень», – ответила Розочка, – «за тебя!»

Регула бросила неодобрительный взгляд на свою племянницу, но граф поднял голову, и озорная улыбка озарила его старое лицо. Его любовь к детям мгновенно вспыхнула, как только другие проявили о них заботу. С неподражаемым обаянием он сказал Розочке: «Позвольте мне, моя дорогая госпожа, смиренно поблагодарить Вас от имени этого деревенского кавалера с плохими манерами!» Его дурное настроение исчезло, словно по волшебству; он льстил фройляйн Хайсенштайн, что её обрадовало, и наконец предложил Регуле сыграть с ним в Безик*: «Конечно, не на деньги, просто так». Рональд тем временем мог что-нибудь почитать графине и Розочке. «Что-нибудь лёгкое, что-нибудь из Коцебу*. Но не тратьте времени для дам на классику!» Граф и Регула подошли к игорному столу, стоявшему в углу зала, и Рональд поинтересовался литературными вкусами фройляйн Розочки. Ученица Мансюэ Веберлейна невинно продемонстрировала свои знания, и представила удивительную коллекцию редких произведений! Рональд не переставал удивляться. Эта невероятно одаренная, полная энтузиазма девушка никогда даже не соприкасалась с сияющим, волшебным миром поэзии; все прекрасное, когда-либо воспеваемое и произносимое, оставалось для нее чуждым.

После недолгого раздумья Рональд взял красивую книгу; зачитанная до дыр, она свидетельствовала о дружбе, которая связывала её владельца с ней. В книге были простые и возвышенные песни древних времён. Частично читая, частично рассказывая радостно смотрящей на него девушке, Рональд повествовал о битвах славных героев ради заколдованной женщины, ради города, который, как архетип красоты, впитал в свои стены разрушение; о непримиримой ненависти людей и богов, но также и о патриотизме, семейной добродетели и верности детям и мужьям. Он читал о том, как самый храбрый из всех сыновей короля, вышедший на защиту осаждённого очага, попрощался со своей женой и любимым ребёнком, как он поцеловал его и нежно обнял… Глубокий вздох, тихий всхлип прервал Рональда. Роза, которая всего несколько мгновений назад смотрела на него сияющими глазами, теперь сидела с опущенными веками, дрожащими губами, сдерживая слёзы.

Графиня обняла ее, Рональд вскочил в ужасе…

«Двойная Безик!» – триумфально воскликнул граф, от души смеясь: «Вы могли бы предотвратить это, фройляйн!» Но леди отвлеклась. Вместо того чтобы сосредоточиться на игре, она слушала проклятое «тик-так-так», которое произносил Рональд, имитируя слоговое падение гексаметра.

«О, граф!» – сказала Регель, выкладывая карты на стол, – «не клевещите на дорогого певца Хиоса!*»

Она хотела, чтобы Рональд продолжил читать, но он извинился и выглядел таким смущенным, почти растерянным, что фройляйн Хайсенштайн всерьез поверила утверждению графа о том, что такая образованная дама, как она, произвела на его сына слишком большое впечатление.

Розочка молчала до конца вечера; она была потрясена, увидев новый мир, фигуры, исполненные бессмертия, великие в добродетели и грехе. И из этого образа возвышенности и великолепия, омытого величием скорби, возникла милая, прекрасная пара, напомнившая ей картины из раннего детства, которое все еще мелькало в ее памяти. «Это слишком сильно Вас задело,» – сказал Рональд Розочке, – «мы больше не будем читать прощание воина с женой и ребенком».

«Наоборот, часто, очень часто!» – ответила она. Мысли Рональда долго не давали ей покоя, постоянно возвращаясь к вымышленному образу, к человеку, которому однажды предстояло привести её домой. Будет ли он достоин своего счастья? Поймёт ли он его ценность? Завидно! – ему будет позволено не только учить её жизни, но и её идеализированному образу – поэзии. Среди сотен людей, кто-нибудь поймет, что это значит? Что это будет значить для неё?

На следующее утро Рональд отправился к фройляйн Хайсенштайн в сад, куда, как указала Божена, она пошла, чтобы передать ей уже завершенное описание имения и обсудить дела, касающиеся Рондсперга. Регула несколько раз пыталась оживить разговор, но безуспешно. В какой-то момент Рональд отвлекся и в ответ на ее замечание о том, что нет ничего прекраснее солнечного летнего дня, особенно после дождливого, он невпопад ответил: «Восемьсот гектаров, дорогая!» Несколькими минутами ранее они встретили Розочку и Аничку, которые несли большие букеты полевых цветов. Розочка держала свой букет высоко и, проходя мимо, крикнула Рональду: «Для твоей матери!»

Он продолжал идти рядом с Регулой, а неподалеку его отец прогуливался по саду с бургграфом; он, конечно же, заметил Рональда и молодую даму, но, казалось, тщательно избегал их. Плохое предзнаменование! Рональд знал, что если старик избегает разговоров с ним по утрам, то это потому, что он что-то против него замышляет. Однако за столом не допускались неприятные разговоры; это противоречило бы всем правилам здорового пищеварения. Только днем позволительно было раздражаться, не нанося вреда здоровью. До тех пор старик и сегодня воздерживался от выражения своего недовольства; коварного зачинщика, его любимца, в порядке исключения пригласили на террасу выпить черный кофе. И едва группа собралась за круглым столом, как граф окликнул своего сына, сидевшего напротив: «Между прочим! Мне сообщили, что крестьяне охотятся днем и ночью вдоль границы. Ты об этом знаешь?»

«Нет, отец», – ответил Рональд, бросив на бургграфа неодобрительный взгляд, который тот выдержал с дерзким спокойствием.

«Мой добрый сын не заботится о таких мелочах», – насмешливо сказал граф. «А что ему до этого? … Почему бы крестьянину не поохотиться? Ему это тоже нравится, и его радость перевешивает радость дворянина. Перед Богом мы все равны. Наверное, поэтому, как я слышал, ханаки* никогда не вынимают трубки изо рта, когда разговаривают с тобой».

Старик начал свою речь, обращаясь ко всей компании, а последняя фраза предназначалась конкретно сыну; это была прямая атака, которую Рональд принял с улыбкой и спокойствием, ответив открытым признанием:

«Такое, конечно, случается».

Граф содрогнулся, словно охваченный отвращением.

«В мое время,» – продолжил он, – «крестьянин, увидев меня издалека, прятал свою горящую трубку в карман, рискуя обжечься. А с тобой – он просто потушит её о твой нос». Это должно было прозвучать как шутка, но звучало тем обидней, чем больше граф пытался скрыть кипящее в нём негодование за насмешкой.

Графиня слегка вздрогнула, Регула поджала губы и подумала: как можно допускать такое? Бургараф подобострастно усмехнулся, а Розочка испугалась и побледнела… Что будет? – Неужели Рональд придет в ярость?… Испуганная, она перевела взгляд на него и встретила серьезное, но неподвижное лицо, на котором остановились ее глаза, полные сострадания, восхищения, от которого мужчина покраснел под этим восторженным детским взглядом и опустил свой собственный взгляд.

Это была томительная секунда, и всем было приятно услышать, как во двор въехала карета, и Пётр объявил: «Баронесса приехала».

«Моя Тильда!» – оживлённо воскликнул граф, поднимаясь навстречу дочери, чей звучный голос уже был слышен в зале.

Как только она появилась, то сразу же заявила, что приехала сегодня не ради папы или мамы, а только ради Регулы, к которой она подошла первой и которую мимолетно поцеловала в щеку.

«Мы с Рональдом, – воскликнула баронесса, – хотим познакомить эту городскую девушку с нашей фермой, к которой она проявляет необычайный интерес».

Граф подумал, что до сих пор ничего подобного не замечал, но ему всегда нравилось, когда кто-то проявлял желание лично увидеть прелести Рондсперга.

По просьбе баронессы лошадь пришлось запрячь без промедления; она рассмеялась, когда мать попросила ее немного отдохнуть с дороги. Что еще делать в пути, кроме как отдыхать? Времени терять было нельзя; послезавтра, на рассвете, ей снова нужно было уезжать, потому что: «В понедельник мы будем собирать летние груши и начнем обмолот зерна». Пока баронесса говорила о приближающемся урожае, она не переставала наблюдать за Розочкой, и делала это с интересом и доброжелательностью, которые незнакомые люди не так-то легко могли у нее вызвать. Она пролила горькие слезы по поводу несчастья брата, но на этом сентиментальность закончилась; теперь оставалось лишь смириться с ситуацией, принять неизбежное. Рональду ничего не оставалось, как стиснуть зубы и жениться на торговке вином. Став ее невесткой, Тильда наверняка убедит ее оставить своей любимой племяннице такое щедрое наследство, чтобы та по праву могла претендовать на счастье стать невесткой баронессы Ваффенау.

«Всё само собой уладится», – подумала практичная женщина и поспешно уговорила их уйти. «До свидания, папа, до свидания, мама, до свидания, малышка!»

Она нежно погладила Розу по макушке. «Удивительно, – сказала она себе, – что умная Регула взяла с собой это очаровательное создание. Рональд очень рассудителен, но… он же мужчина; и осознанно приглашать его к такому сравнению… я бы на её месте не рискнула». Она взяла Регулу за руку и увела. Однако мисс Хайсенштайн считала, что баронесса проявляет любезность, которую по праву должна была бы оставить своему брату.

Подъехала высокая охотничья карета; две дамы устроились в ней, Рональд перебрался на переднее сиденье и взялся за вожжи. Флориан, к своему большому неудовольствию, остался дома. Он с удовольствием стал бы гидом у этой городской дамы, потому что молодой граф просто не понимал, как нужно ловко обманывать людей, как это принято.

Рональд направился к респектабельной ферме Рондсперга, которая возвышалась на холме над окрестностями. После четверти часа бодрой езды повозка остановилась перед зданием, которое когда-то было небольшим замком, а позже было переоборудовано в амбар. Вокруг него, в форме подковы, стояли еще пустые амбары и конюшни. Посреди двора рос каштан, в тени которого старый петух с подагрическими подёргивающимися ногами и взъерошенным оперением охранял свой гарем. В нескольких шагах дальше находился колодец, рядом с которым на земле лежали несколько деревянных кормушек, которые мальчик как раз наполнял водой. Этого мальчика позвали и поручили ухаживать за лошадьми. «Присмотри за Кошкой и Мышкой!» – крикнула ему баронесса, легко выскочив из кареты, словно шестнадцатилетняя девушка. Регула так неуклюже выходила из кареты, не зная, куда поставить ногу, что Рональд почувствовал непреодолимое желание взять ее на руки и вынести из кареты, что он и сделал без колебаний, и, похоже, ее это вполне устроило. Затем он провел ее через открытую дверь сарая на поляну, заросшую ольхой, откуда открывался широкий вид.

«Отсюда, – сказал Рональд, – Вы можете видеть почти все окрестности Рондсперга. Луг вон там, за тем широким ячменным полем… Боже мой, фройляйн, куда вы смотрите? Налево – дальше – вот так! Луг там, тополя на том хребте, у подножия которого вы видите замок… видите его?»

Регула заверила его, что «видела его совершенно отчетливо». «…а маленькая речка в долине, которая местами мерцает там, где ее берега выравниваются, образует границы Ваших владений. Вот, фройляйн, я передаю вам Рондсперг. Юридическими процедурами займется доктор Венцель, наш общий доверенный человек. Для нас с вами эта сделка скреплена этим рукопожатием».

Он протянул ей руку, и его сестра заметила, что он слегка побледнел, когда рука Регулы легла в его ладонь. Фройляйн Хайсенштайн смотрела на него с тоскливым ожиданием и выглядела настолько комично, что баронесса едва сдержала смех, хотя у нее было определенное настроение – определенное настроение! … Ей хотелось избить весь мир.

Регула многозначительно огляделась, спросила у куста яблони, не горечавка ли это; перепутала цветы болиголова с цветами алтея, просо с рапсом и, наконец, заявила, что должна признаться, что окружающие поля ей очень нравятся. «Все они сданы в аренду на долгие годы, – воскликнула баронесса, – сданы по участкам, и – на каких условиях!..» Она в отчаянии металась между сараем и курятником. «Вот это старый добрый папаша, понимаете, старый добрый папаша! Сдал в аренду весь Рондсперг, который мог бы спасти нас много лет назад – о, лучше умереть! … Но тут и там отданные поля кредиторам, почему бы и нет? – Но тогда, хотя бы за кусок хлеба!..»

Рональд перебил сестру. «Сейчас есть возможность», – сказал он, – «компенсировать большинству арендаторов потери минимальными средствами. Вы должны это сделать, фройляйн. Я советую вам выкупить эту вашу лучшую ферму и оставить ее под своим управлением, по крайней мере, пока я буду здесь вашим представителем».

«Я сделаю, как вы посоветуете, граф», – сказала Регула, подойдя к нему. Стоя рядом, баронесса подумала: «Не может быть! – Нет, не может быть!»

«Я также хотела сообщить вам, – продолжила Регула, – что мой секретарь прибудет сюда завтра утром с первым взносом покупной цены, и…»

«Но, дорогая Регула! – перебила баронесса, – что вы делаете, вызывая сюда этого человека? Его приезд вызовет переполох в Рондсперге. Он не должен приезжать. Рональд должен дождаться вашего Шиммельрайтера» – она так и не удосужилась произнести полное имя приказчика, – «на вокзале, получить деньги, но ради Бога, попросите посыльного вернуться домой. Если бургграф обменяется с секретарем десятью словами, он обнаружит ваш благочестивый обман и донесет об этом папе так, что это не оставит хорошего следа ни на ком из нас!»

Старый пастух, похожий на пасущихся им животных, поднялся в горы со своим небольшим стадом и пожелал всем «доброго дня». Пока Рональд вел с ним беседу, Тильда ходила от одного здания к другому, открывая двери, заглядывая в окна и восклицая: «Эта стена вот-вот рухнет – нам нужна новая крыша – сарай нужно снести! … Разве вам не хочется поучаствовать? Разве вы сами не хотите помочь?»

И тут подошла жена пастуха и с великой радостью поприветствовала баронессу, но тут же разрыдалась и, постоянно взывая к божественному Спасителю и «*Свате Паненке» Марии, стала сетовать: «Как редко я вижу своих милостивых господ! Тринадцать лет – тринадцать лет прошло с тех пор, как мои отец и мать были с нами в последний раз… Как им здесь грустно… Действительно, как могло быть иначе!»

Баронесса утешила её: «Успокойся, Либорка! Всё изменится. Правда ведь?» – сказала она подошедшему брату. – «Не успеешь оглянуться, как пришлют каменщиков и плотников?» Рональд ответил, что с разрешения госпожи Хайсенштайн это может произойти уже завтра. Госпожа Хайсенштайн была очень рада этому, поинтересовалась ценами на кирпич и продемонстрировала немалые познания в строительстве.

Дорога домой прошла в глубокой тишине. Баронесса была погружена в свои мысли, и в результате она пришла к выводу: Рональд совершенно прав, что смирился с этим. Если бы мой бизнес был в таком же состоянии, как его, и мне пришлось бы стать женой дьявола, чтобы его спасти, – я бы выбрала дьявола, кто знает! Рональд подумал о паре карих глаз, о лучезарном взгляде. Он подумал: Маленькая Роза, маленькая Роза, как тебе живется в этом жестоком мире, с твоим сердцем, полным сострадания, твоей душой, полной энтузиазма?

Однако Регула подумала про себя: «Бедный граф, его нужно пожалеть… Он не может говорить – из-за деликатности… Мне… это… ужасно – придётся сделать первые шаги!» Солнце уже село, когда карета подъехала к парку; баронесса вдруг воскликнула: «Неслыханно! Вот папа с Розочкой стоят под липами – за пределами своих четырёх стен, за пределами своей „добровольной тюрьмы“… событие! Это настоящее событие!» – крикнула она графу, перед которым карета остановилась.

«Там, конечно, но», – старик указал на свою спутницу, – «там, где есть феи, там непременно появляются знамения и чудеса. Они повелевают, смертные повинуются. Позвольте мне поехать с вами. Тильда, пожалуйста, помоги мне сесть, возьми поводья. Мой сын будет иметь честь проводить Вас и защищать по дороге домой, он в полном Вашем распоряжении» – сказал он Розочке.

Баронесса поспешила сойти и помогла отцу сесть в повозку. Она хотела остаться наедине с Розочкой, но, когда она посмотрела на брата, глаза которого так лучились счастьем, то она подумала: он и так много страдал, пусть порадуется хоть чуть-чуть. Она быстро забралась на козлы и взяла поводья из рук Рональда. Одним прыжком Рональд спрыгнул с повозки. Баронесса взмахнула кнутом, и повозка быстро покатилась вдоль стен парка.

Рональд смотрел, как карета уезжает, и ему казалось, будто эта стремительно несущаяся карета уносит все его заботы, и будто он теперь стоит один и свободен на земле рядом с самым прекрасным существом на земле. Его охватило чувство блаженства, которого он не испытывал с детства; с тех дней бессознательного восторга, когда ощущение счастья является естественным. Розочка, казалось, была не менее рада, чем он, и, когда он спросил: «Куда теперь? Какой дорогой мы пойдем?», она без колебаний ответила: «Самой длинной!»

«Вот что я имею в виду», – воскликнул он, – «я бы с удовольствием отвез тебя через те горы!»

Он быстро прикрыл глаза рукой. «А что, как ты думаешь, если мы пойдем гулять вместе, далеко-далеко, и вернемся домой только через бесчисленные годы…» Затем в ворота замка постучали бы два очень старых человека: «Кто там?» – спросил бы незнакомый голос. «Рональд и Розочка, отправившиеся на прогулку одним прекрасным вечером и задержавшиеся на тропинке дольше, чем планировали изначально…»

«Какое печальное возвращение домой!» – сказала Розочка. «Твоя мать умерла бы, Божена тоже умерла бы, а мы бы были такими старыми!…»

«Хорошо! Если ты боишься долгого пути, мы поедем по короткому. Мы пройдем через деревню, через рощу, через пастбище к тополям, а оттуда по той же дороге, по которой ты шла сюда. Тебе это подходит?»

«Все в порядке. Но ты не должен думать, что я боюсь долгого пути. Еще в детстве я путешествовала пешком из Трансильвании в Вайнберг, через всю Венгрию».

«Да – на руках у Божены».

«И пешком тоже».

«Какая от тебя польза, что ты такая смелая путешественница, если не хочешь путешествовать со мной?» Рональд остановился и вдруг спросил: «Ты знаешь, что я мог бы быть твоим отцом?»

Роза ответила, не отрывая от него глаз: «Я могу только представить своего отца таким, каким я видела его в последний раз…» Она замолчала.

«Ты его помнишь?»

«О, совершенно отчетливо – и все же…»

Она снова остановилась.

«Роза, о чем ты теперь думаешь?

«Похожи ли Вы на него. Он был молод, как Вы, и был… Просто спросите Божену и Мансюэ, они его знали».

Они шли дальше, медленно и торжественно, счастливые, как дети. Крестьяне проходили и проезжали мимо них, и Рональд обменивался с каждым приветствием или несколькими словами.

Жители деревни уже закончили свой день. Перед красивым домом, выделявшимся на фоне соседей своим очевидным богатством, на скамейке сидели трое мужчин: дед, отец и внук. Когда Рональд подошел к ним, старик снял свою меховую шапку и встал; молодой человек остался сидеть, но в знак приветствия снял широкополую шляпу. Самый юный человек скрестил руки, остался неподвижным и равнодушно смотрел перед собой

Рональд сказал Розочке: «Это лишь один из многих примеров. Мой отец привык к манерам старика». Он поблагодарил мужчин за приветствие, подошёл к юноше и спокойно снял свою кепку. «Не ради меня,» – сказал он, – «а ради тебя. Снимай шляпу, мальчик, когда твой отец и дед снимут свои, иначе однажды ты окажешься перед своими детьми со шляпой в руке». Юноша посмотрел на него вызывающе и, казалось, не был впечатлён уроком. Но дед сказал внуку: «Ты это заслужил». Молодая женщина, стоявшая у ограды своего сада, широко раскрыла глаза, увидев приближающегося Рональда, задушевно беседующего с Розочкой, и крикнула ему: «Ага! Это же городская невеста!» Она уперла руки в бока и с удовольствием посмотрела на девушку: «Честное слово, ты выбрал красавицу».

«Что ты говоришь? – ответил он. – «Она не моя невеста. Она не возьмет меня; она ждет кого-то помоложе».

«Ей не следовало бы грешить!» – сказала женщина, явно в отличном настроении, чтобы отчитать Розочку из благих побуждений. Но Рональд опередил её и в шутку сказал: «У женщины благие намерения!»

Розочка быстро пробежала мимо одного из последних домов в деревне: «Потому что,» – сказала она, – «здесь живёт Аничка, и, если она меня увидит, то захочет снова пойти со мной. Мне пришлось бы вести её домой за руку; иначе она бы не отстала».

«Что?» – спросил Рональд. – «Ты уже была здесь сегодня?»

«Только что – с твоим отцом».

Бедный отец, подумал он, сегодня он забыл свою давнюю обиду, сегодня последняя связь между ним и жителями его Рондсперга была разорвана. Он, сам того не осознавая, попрощался с ними.

На окраине деревни росла роща с густым подлеском, над которой возвышались одинокие буки и березы. Чистый ручей извивался по лесу, тропинка вела вдоль его берега к открытому пространству. Склон холма окружал зеленую лощину, в центре которой возвышался могучий дуб. Старый великан угрожающе протянул в воздух сухую ветку; его ветви переплетались, словно защищаясь и бросая вызов. Мрачно он стоял там со своим корявым стволом и широкой кроной, истерзанный многими бурями, среди пышной, буйной растительности, и казалось, говорил: «Я видел много таких, как ты, приходящих и исчезающих».

У их ног, под покрытой черепицей крышей, стояла статуя Святой Анны, держащей книгу, по которой она учила читать совсем маленькую Деву Марию. Фигурки были сделаны из дерева и раскрашены яркими красками местным художником. На страницах открытой книги был написан алфавит, точно воспроизводящий тот, который учитель из Рондсперга читал своим ученикам.

На соседнем склоне горы стояла небольшая часовня. У неё был низкий треугольный фронтон, а арка возвышалась над колодцем, наполненным чистейшей водой. Розочка тут же зачерпнула из него воды сложенной ладонью. – Нет! Никогда прежде вода не освежала её так. Она опустилась на колени у края колодца и посмотрела в него. Поверхность воды спокойно мерцала из темноты, а из глубины доносились булькающие звуки, повторяющиеся регулярно. Поднялся лёгкий ветерок и зашелестел, словно песня, в верхушках буков и берёз, и словно глухой рёв, в ветвях дуба. Смелые маленькие птички, жившие там, прилетели с весёлым щебетанием и суетливо летали вокруг уютного, безопасного жилища, которое им предлагало старое дерево в переплетении своих ветвей.

Маленькая Роза устроилась на одном из корней, торчащих из земли, словно застывшие змеи; она блаженно смотрела перед собой. Тонкий голубой колокольчик, высоко пробивающийся из мха, словно приковывал ее внимание; Рональду хотелось его сорвать. «Пусть цветок живет!» – воскликнула Маленькая Роза, – «еще не все его колокольчики распустились, и… разве ты не видишь, как он счастлив стоять здесь, в прохладной тени, на своем бархатном ковре?… Но…» – вдруг спросила она с вопросительным выражением лица, – «почему он такой грустный?»

«О, фройляйн Розочка!» – ответил Рональд. – «Я не так уж и печален, как мне кажется… Глупое утверждение, не правда ли?» – поспешил он добавить, заметив, как радость на её лице исчезла после этих слов. – «Не может быть такой великой печали, которая не могла бы хотя бы немного огорчить нас. И кроме того, у каждого свои заботы, не так ли?»

До сих пор у меня не было никаких забот», – сказала Роза.

«Но теперь есть?» – ответил он, наклоняясь к ней ближе с улыбкой. В ее глазах застыл легкий упрек, и в пророческом взгляде любви с искренним восторгом он прочитал ответ Розы, а также все ее невысказанные мысли. Они говорили на своем безмолвном языке: «Как ты можешь задавать такой вопрос? Разве ты не знаешь, что отныне твои заботы – мои? … Отныне – с того самого момента, когда я восхитилась твоей добротой, ты сильный мужчина! Это пришло внезапно и навсегда останется, чувство, которое притягивает нас друг к другу, оно никогда не умрет. Могу ли я перестать любить то, что благородно? Можешь ли ты перестать защищать то, что так доверчиво отдалось тебе?»

Искушение приблизилось к нему в самом прекрасном обличье, но он должен был ему противостоять. Детская мечта слишком прекрасна, чтобы стать реальностью… Одно слово разрушит волшебство. Стоит ли ему произнести его? Роза поднялась. «Мы забыли, что идем домой!» – сказала она. Он пошел вперед, раздвигая обеими руками ветви, покрывавшие узкую, круто поднимающуюся тропинку, тем самым расчищая путь для своей спутницы. Она молча последовала за ним. Позади нее ветви снова сомкнулись, и когда он остановился и обернулся, то увидел ее, стоящую там под зеленым, живым пологом, словно изображение святой в украшенной листьями нише. «Значит, ты моя, – подумал он, – значит, я один с тобой, отрезанный от всего мира». Глубокая тишина опустилась на рощу; лишь кое-где в верхушках деревьев тихо щебетал серебристый голос, листья шевелились на поникших ветвях березы. Розово-красный отблеск пронзил заросли; они становились все реже и реже, и Рональд с Розой вышли на открытое пространство. – Небо было покрыто круглыми пушистыми облаками, которые, отражаясь в заходящем солнце, ярко сияли на небосклоне, словно огромное пурпурное руно.

Роза широко раскинула руки: «Прекрасно!» – воскликнула она, – «чудо как прекрасно!»

«Я так рад, фройляйн Роза,» – начал Рональд несколько неуверенно и нерешительно, – «что Вам здесь нравится. Рондспергу, возможно, предназначено стать вашим будущим домом». Она посмотрела на него с болезненным изумлением; тон, которым он произнес эти слова, звучал так странно, чуждо и холодно. «В том, что я сказал Вам раньше шутя, есть и что-то серьезное», – продолжил он. – «Мне предстоит странствовать, дорогая Роза, кто знает, как скоро – кто знает, как далеко… через горы, которые казались Вам такими далекими от лип. Я пойду навстречу неопределенному будущему и не должен никому говорить: раздели его со мной. Но судьба ко мне благосклонна… Вы будете дома в месте, которое я любил с детства, и я не смогу думать о Рондсперге, не думая одновременно о Вас… Это будет озарять мою душу – всегда и везде!»

Розочка сильно побледнела, сердце бешено колотилось, на губах застряла тысяча вопросов, но она произнесла лишь один:

«Вы хотите уйти?»

«Ни сегодня, ни завтра,» – поспешно и тревожно ответил он, – «и то, что я ухожу, – это секрет, который будете знать только Вы, потому что я не хочу скрывать его от Вас и потому, что я доверяю Вам все хорошее, включая осмотрительность».

Ее взгляд с тревогой устремился на него; он отвел взгляд и поспешил дальше. Она шла рядом с ним, и через несколько минут они достигли аллеи.

«Мы так весело отправились в путь, а теперь возвращаемся домой такими грустными,» – сказал Рональд, «и в этом моя вина.»

«Неважно, – ответила Роза, – быть грустным тоже хорошо».

«Ты никогда не был… никогда… разве ты не говорил?» Она покачала головой и улыбнулась ему влажными глазами.

«О, Роза!» – сказал он…

«Добро пожаловать!» – воскликнул голос, и из двора замка старый граф вышел им навстречу, шляпа была надвинута на ухо, осанка прямая, глаза свежие и яркие, как у юноши. Он неотрывно смотрел на лицо сына и с самым искренним удовольствием наслаждался его замешательством.

«Ну что ж, моя дорогая фройляйн», – сказал он Розе, – «надеюсь, Вы очень скучали по общению со мной?»

«Да… нет… да», – пробормотала она в полном смущении и убежала в дом.

«Я брошусь к вашим ногам!» – крикнул ей старик и, внезапно охваченный нежностью, похлопал сына по плечу: «Неплоха, эта малышка… что скажешь?…Она вызывает у тебя отвращение?… Какая жалость!»

Он рассмеялся, и когда Рональд запинаясь ответил: «Что ты думаешь, дорогой отец?», тот сказал: «Ничего… а что мне думать?… старик… кого сейчас волнуют мысли старика?…»

Он посмотрел на Рональда, и его охватило чувство нежности и привязанности, чувство, которого он давно не испытывал.

«Вот и всё… Давай на этом остановимся…» – и снова похлопал его по плечу. «Мы поняли друг друга!»

Он был в этом убежден. На этот раз, как ни странно, он оказался прав.

Розочка очнулась ото сна, в который погрузилась, как только положила голову на подушку, от мелодичных звуков, мягко и сладко доносившихся в открытое окно. Они поднимались из комнаты на первом этаже к спальне девушки. Скрипка пела красноречивую песню на своем безмолвном языке… Не песню тоски и любви! – Какими бы интимными и пылкими ни звучали её звуки, они не говорили о порывистых желаниях человеческого сердца; они говорили о преодоленной боли, о сдержанной страсти, о мире и о блаженном возвышении над всеми земными невзгодами.

Розочка слушала, сидя прямо на своей кровати. Ее лицо, казавшееся полупрозрачным, мерцало в лунном свете. Она не услышала, как распахнулась дверь или кто-то вошел; она вздрогнула, когда ее коснулась знакомая рука, и – в следующее мгновение – она лежала, плача, на руках у Божены.

Божена прижала ребенка к груди и успокаивала ее, пока Маленькая Роза не погрузилась в сладкий и глубокий сон, который так быстро опускается на усталые юные веки. Божена склонилась над спящей девочкой: Бедное дитя, неужели ты тянешься к чужим вещам? … Что уготовано тебе Небесами? Накажут ли они её через тебя, или тебе тоже суждено погибнуть, чтобы на том свете кто-то другой свидетельствовал против неё перед престолом Божьим? … Против неё – и против меня! меня!»

Божена заламывала руки: «О, если бы только у меня еще были прежние силы!»

Тем временем в соседней комнате произошло следующее: Регула, немного послушав игру Рональда, встала со своей безупречно чистой постели, надела желтые тапочки и подошла к столу, где в бокале стояла роза, подаренная ей баронессой фон Ваффенау. Регула взяла розу и выбросила ее в окно, которое она открыла как можно тише. При этом она подумала о «Проклятии певца»*. Затем она снова забралась под одеяло и заснула под звуки скрипки Рональда. Ближе к утру ей приснилось, что Наполеон I прибыл и просит

ее руки

Примечания переводчика:

* Певец с Хиоса. Вероятно, речь идет о Гомере, поскольку Хиос входит в перечень семи городов, которые оспаривали между собой право называться родиной слепого аэда

* Безик – это карточная игра 19 века, в которую играли все слои общества от парижских кафе, до аристократических салонов Вены и Санкт-Петербурга

* Август фон Коцебу – фигура в истории европейской литературы и политики уникальная. Это немецкий драматургб состоявший на русской службе, чья слава при жизни затмевала Гете и Шиллера

* Ханаки – представители этнической группы чехов

* «Проклятие певца» баллада Людвига Уланда о том, как королева бросила в подарок за пение розу певцу, а конунг в ярости от ревности убил юношу.

* Свате Паненке» Марии (чешский) – Святая Дева Мария

* Наполеон I или Наполеон Богапарт