На следующий день, в десять часов утра, старый граф стоял перед зеркалом и бросил последний взгляд на свое отражение, которое улыбалось ему с приятной улыбкой. Графиня держалась на расстоянии нескольких шагов и смотрела на него с задумчивым удовольствием. Фрак с высоким воротником и спинкой похожей на ласточкин хвост, который он носил, датировался 1930-ми годами и больше подошел бы музею, чем модному гардеробу. Черные бриджи, белый жилет и галстук, которые надел старик, были не менее «юными».

«Немного староват мой наряд!» – сказал он, разглаживая складки на галстуке, – «но это не имеет значения».

Госпожа Хайсенштайн воспримет это как намек на цвет ее лица, который я не хочу затмевать. А теперь, мой знак отличия!» – крикнул он, шагнув вперед, чтобы встретиться лицом к лицу с женой. Графиня вставила небольшой букетик с крошечным бантиком в петлицу его старого сюртука, из которой торчала выцветшая лента ордена Леопольда. Ее пальцы дрожали, и он чуть не рассердился на ее неуклюжесть, но взял себя в руки, глубоко вздохнул сквозь стиснутые зубы и просто спросил: «Петр еще не пришел?» Он вернулся к зеркалу и пригладил свои густые серебристые волосы. Несмотря на изношенную, даже потрепанную одежду, которая висела четкими складками на его изможденной фигуре, он выглядел определенно аристократично.

Его старая жена следила взглядом за тем, как он расхаживал взад и вперед по комнате, такой быстрый и прямой, с нетерпеливым выражением лица. Она вспоминала времена, когда этот человек казался ей самым лучшим из всех. Свою долгую жизнь она провела рядом со своим единственным возлюбленным. Она думала о том, как в конце концов все было терпимо, потому что, хотя он уже не любил сам, зато всегда верил в ее любовь. В этот момент ее душа вспыхнула чувством благодарности к нему; ведь он собирался завоевать сердце самой прекрасной невесты для своего сына! Мог ли он сомневаться в успехе, если сделает это? Счастье, на которое робкий Рональд не смел надеяться, отец завоюет для него. А потом… там Бог поможет! – подумала благочестивая старуха. Графиня сказала: «Я подожду тебя здесь», – ее муж кивнул в знак согласия, взял шляпу и перчатки и с важным видом покинул комнату.

Когда Регуле сообщили о визите графа, она как раз писала письмо Бауэру. Оно начиналось так: «Знаешь, дорогой друг, как глубоко я всегда восхищалась Хоувальд: и благословения лились на ее шаги, как роса на цветы – вот… вот… вот такой должна быть моя жизнь! … Но разве человек не встречает свой мир со слезами? – Есть ли что-нибудь, что сильнее нас, дорогие мои, если не обстоятельства? … Те, кто меня понимает, непременно любят меня!! Понимаешь ли ты, на какие жертвы человек идет ради своего лучшего „я“? … Уважай меня!! … О друг! – оставайся таковым!…» Затем Пётр объявил о приходе своего господина, и в восторге от триумфа Регула хотела закончить словами: Я – невеста графа Рональда фон Рондсперга. Но, написав «Я», она отложила перо. Суеверные тревоги удержали ее от объявления еще не сбывшегося факта. Она поднялась с кресла в нише у окна, пересела на диван и предалась предвкушению приятного. Сердце ее затрепетало, как у ягненка. В качестве будущей графини Рондсперг она вернется в Вайнберг, свой родной город. Ее встретят с безмерной радостью; у нее не будет завистливых соперниц. Напротив, все будут чувствовать себя польщенными ее присутствием, и будет пир, словно все население было возведено в графский сан. Она решила быть любезной и снисходительной, и такой же приветливой, как будто ничего не изменилось в ее отношениях со знакомыми. Они будут в восторге, а ее поклонники будут еще больше очарованы. Когда она прибудет в город на четверке лошадей, огненных и фыркающих, как драконы, шляпы мужчин взлетят в воздух, женщины станут делать реверансы, и все спросят: «Вы видели нашу графиню?» Будет еще одна овация…

Затем раздался стук в дверь. Она воскликнула: «Входите!»

На пороге стоял граф. «О, мой дорогой граф, – запинаясь, произносла Регула, поднимаясь, – in pontificalibus *… Что это значит…?» Старик кланяется и, улыбаясь, указывает на небольшой букет в петлице. «Почти как у жениха», – тихо говорит молодая женщина, но тут же пугается этого неуместного замечания. На самом деле, она не понимает, что говорит; ей нужно взять себя в руки.

Пожилой господин принял торжественную позу, сжал пятки, прижал шляпу к груди обеими руками, склонил голову и с радостной торжественностью произнес: «Прихожу, госпожа Хайсенштайн, от имени моего сына, чтобы официально и почтительно попросить руки вашей племянницы, госпожи Розы фон Фейзе». Черт побери, что это еще такое?! – Регула, улыбаясь, наклонилась вперед, чтобы услышать самую приятную новость, и получила пощечину. Она вздрогнула и, не в силах произнести ни слова, отступила на шаг назад.

Граф не был знатоком человеческой натуры; он принял ее молчаливый ужас за безмолвное удивление и подумал лишь: «Эта старая дева выглядит отвратительно даже в своей радости». Он дал ей несколько мгновений, чтобы прийти в себя от неожиданной радости, о которой он ей сообщил, а затем снова начал с искренним самодовольством: «Ну что ж, моя дорогая госпожа? Могу ли я сообщить сыну хорошие новости?»

Тоном, который смутил его своим раздражением и враждебностью, ответила Регула: «Могу ли я спросить, Вы пришли качестве представителя Вашего сына, с его ведома и согласия, граф?»

Без колебаний, с предельной откровенностью, старик воскликнул: «Да, моя дорогая госпожа! И я не могу поверить, что это Вас удивляет. Ваши острые чувства не упустили того, что мой добрый Рональд не может скрыть: свою любовь к фройляйн Розе».

Регула воскликнула: «О!», что, несмотря на всю его уверенность, смутило старика. Может быть, «торговка вином» на самом деле не приняла предложение Рональда выдать ее племянницу за него с безусловной радостью? Мгновенно, при первом же признаке сомнения, его гордость взбунтовалась. «Я никогда не думал, моя дорогая, что мне придется так долго стоять перед вами в качестве просителя», – сказал он. Молодая женщина жестом пригласила его сесть и сама села на диван. Постепенно придя в себя, она сказала, как можно спокойнее:

«Признаюсь Вам, граф, это предложение руки ребенку кажется мне странным…»

Он хотел было возразить, но она не дала ему сказать: «…и, что я еще не думала выдавать Розу замуж».

«Тем более стоит задуматься об этом сейчас!» – воскликнул граф. «Представляющаяся возможность не должна быть упущена. Вы можете найти для своей племянницы партию более блестящую, чем мой Рональд, но нет никого более добродетельного. – Кстати, не мне хвалить своего сына».

«Для меня, – резко и насмешливо сказала Регула, – «это все равно что везти уголь в Ньюкасл. Я знаю его ценность».

«Ну, тогда не сомневайтесь больше», – весело сказал старик. – «Сложите руки молодой пары; им так хотелось бы оказаться в объятиях друг друга».

«Неужели?» – выдохнула Регула. Нет! – Она никогда бы не подумала, что такое унижение может с ней случиться. Ее заманили сюда обманным путем, а теперь ей предъявляют требование отказаться от своих притязаний, что она должна уступить место другому – и кому? Существу, живущему по ее милости, которое без нее будет просить милостыню!

Регула прервала его: «Я не откажу ей, граф. Мне будет только приятно видеть мою племянницу в семье, где земные блага ценятся так мало, ведь ей ничего не досталось».

«Не тратьте на это ни слова, фройляйн!» – воскликнул граф. «Брак по расчету никогда не был обычаем в нашем доме, и даже сегодня, несмотря на неблагоприятные времена, владелец Рондсперга может выбрать невесту по своему сердцу». Регула дрожала с головы до ног. Ее противник сам вложил ей в руку отравленную стрелу, которую ей оставалось лишь выпустить, чтобы нанести смертельный удар и освободиться от жгучей жажды мести, которая так мучительно терзала ее, требуя удовлетворения. На секунду она заколебалась… Она дала слово, но, будучи глупцом, держащим слово перед мошенниками, Регула не желает защищать несправедливость, а скорее – разоблачать ее! «Ваш сын больше не является владельцем Рондсперга,» – сказала она, с трудом сдерживая эмоции и заикаясь, – «он продал его мне».

Старик вскочил и уставился на нее – молча, ничего не понимая. Регула тоже поднялась и повторила, теперь уже более твердо, ровным голосом: «Он продал его мне. Рондсперг мой – со вчерашнего дня». Он отшатнулся от удара – был мертвенно бледен, дыхание перехватило. Испуганная, но не сломленная, Регула посмотрела на него. «Успокойтесь, граф», – холодно сказала она. «Значит, я Ваша гостья?»…

«Гостья в Рондсперге?!» – воскликнул старик, и сила гнева, негодования и стыда, боровшихся внутри него, мучительно переплелась с осознанием его беспомощности. Внезапно он собрал все силы, выпрямился и выбежал из комнаты. Регулу охватила нервная дрожь, которая мучительно сотрясала ее с головы до ног. Ей потребовалось много времени, чтобы подойти к столу у окна и закончить начатое предложение: «Я…». Теперь оно закончилось иначе, чем она планировала ранее: «Я твоя. Регула Хайсенштайн». Она позвала Божену и велела ей немедленно отправить письмо с посыльным на вокзал. Оно должно было оказаться в руках Бауэра к пяти часам вечера.

Итак, профессор Бауэр?… Это конец… Профессор Бауэр! Регула разрыдалась. Баронесса фон Ваффенау, стоявшая рядом с матерью, с тревогой ожидала исхода разговора графа с Регулой. Когда появился старик, взгляд на его растерянное лицо подсказал ей, что произошло. «О, змея, она предала нас!» – воскликнула Тильда. Эти слова еще больше разозлили графа. «Ты… ты, я!» – выдохнул он; голос его подвел, он яростно топнул ногой и с трудом произнес: «Рональд… сюда… сюда».

«Я пошлю за ним», – сказала баронесса успокаивающим тоном. «Не волнуйся так, папа». Что случилось, случилось потому, что так должно было случиться, потому что другого выхода не было. Матери она тихо сказала: «Не теряй надежду, мама, я сейчас вернусь», и поспешила прочь, бросив обеспокоенный взгляд на родителей. Старик плюхнулся в плетеное кресло перед своим столом, и графиня подошла к нему. «Карл», – взмолилась она, положив руку ему на плечо. Он отшатнулся, словно его коснулось предательство, и оттолкнул ее руку.

«Ты всё знала! Ты согласилась на это… племя… Тихо!» – рявкнул он на неё, когда она собиралась ответить, и бедная женщина, дрожащая и испуганная, пошатнулась и вернулась на своё прежнее место. Тяжёлые шаги эхом разнеслись по залу; появился бургграф. «Ах!» – окликнул его господин со зловещим смехом, – «Ты уже знаешь? Рондсперг… продан, продан!» Старик громко хлопнул в ладоши: «Я так и знал!»

«Да, – продолжил граф, – да, конечно! Мои дети продают мне крышу над головой в благодарность за то, что я им её дал. Я живу здесь, в своём Рондсперге, по милости лавочника – выставляя себя смешным старым дураком, играющим роль хозяина в чужом доме. Но какая разница? Мои дети получат компенсацию за позор своего отца. За деньги продаётся всё: отцовское наследство, давшее нам имя, родовые могилы – всё доступно за деньги… Давайте раздобудем денег! Миллионерша купит всё, и мой сын заключит блестящую сделку».

Баронесса, вернувшаяся тем временем, бесстрашно подошла к отцу. В руках она несла огромную деловую книгу, которую положила на стол перед ним.

«Больше нет времени скрывать или щадить тебя, папа. Вся правда причинит тебе меньше боли, чем половина правды», – сказала она, открывая книгу. «Открой глаза, будь справедлив к своему лучшему сыну. Здесь, в цифрах, представлена история его долгой, бесплодной борьбы. Ты также легко можешь увидеть, что он получает от блестящей сделки, которую заключил с фройляйн Хайсенштайн». Бургграф поспешно надел очки и набросился на книгу, как хищная птица. Больше всего его раздражало то, что ему постоянно отказывали в доступе к счетам Рональда. Теперь, наконец, перед ним лежал предмет его любопытства; теперь он мог убедить себя и других, что управление имениями Рондспергов было чередой ошибок с тех пор, как его отняли у него и его друга, директора. По кивку бургграфа он сел рядом с ним, и они вдвоем начали считать и усердно читать. Граф, годами живший лишь в своих оптимистичных фантазиях, вдруг потребовал от своего разума огромных усилий. Он подавил эмоции и пробудил дремлющие силы своего разума, чтобы с невозмутимым спокойствием сказать: «Вот сколько я отдал – и вот как меня отблагодарили!»

Страница за страницей переворачивались. Время от времени граф спрашивал: «Что? – Поле не включено? – Что? Лес даже не упомянут?» И каждый раз баронесса вставала и, с проницательностью и быстрым пониманием ситуации, демонстрировала из книги: «Принято в качестве оплаты таким-то. – Оплачено таким-то». Ее глаза, возможно, горели лихорадкой, и она, возможно, была красной, как мак, но внутреннее спокойствие, которое никогда ее не покидало, несмотря на всю ее внешнюю живость, оставалось с ней и сейчас. Прошло почти два часа; лицо графа становилось все более напряженным, выражение – все более мрачным, и холодный пот выступил на его лбу. Тем временем интерес бургграфа к изучению отчетов, казалось, постепенно угасал. С различными «ах» и «о», он выпрямлялся из сгорбленного положения, потирал свой длинный нос указательным пальцем с перстнем и, наконец, встал. Его бесцветные, жесткие волосы, которые он постоянно приглаживал против роста, встали дыбом; он повернулся к баронессе и со смесью дерзости, злобы и стыда произнес: «Бумага стерпит».

Желчь баронессы на мгновение закипела. «Вы прекрасно знаете…» – начала она сердито, но тут же сдержалась, опустила взгляд на вязание, над которым неустанно работала, и пробормотала: «Кто посмеет с Вами спорить, тот дурак!» Когда она снова подняла глаза через некоторое время, место, где стоял бургграф, было пустым. Сельский интриган тихо ускользнул. Граф же сидел напряженно и молча в своем кресле. Правая рука покоилась на открытой книге, левая безвольно свисала вдоль тела. Ни жена, ни дочь не смели с ним заговорить. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Затем церковная башня пробила двенадцать, и полуденный колокол наполнил своими яркими звуками окрестность и ворвался в открытое окно, словно говоря: «Отдохните, измученные люди! Вам дарована минута прохладного отдыха в этот жаркий день». Баронесса приложила руку к горящему лбу, графиня тихо помолилась. И тут: «О, Небеса, помилуй нас!» – дверь тихо открылась, и вошел Рональд. Он вопросительно посмотрел на мать и сестру, встревоженный выражением смертельного страха на их лицах.

«Вы меня звали, отец», – сказал он. Услышав его голос, старик резко выпрямился, покачиваясь, словно его охватило головокружение. Глаза его закрылись, губы зашевелились. «Рональд», – произнес он дрожащим, прерывистым голосом. Он протянул руки к сыну: «Рональд, прости меня!» Граф хотел немедленно покинуть Рондсперг и отправиться в Галушку, где его дочь должна была временно приютить его и его жену. С трудом они уговорили его отложить отъезд до следующего дня, чтобы барон фон Ваффенау мог быть проинформирован о прибытии тестя и организовать их прием. Рональд приготовился немедленно отправиться в Галушку, чтобы объяснить ситуацию своему зятю. Он намеревался вернуться на следующее утро. Баронесса написала Регуле от его имени, сообщив ей, что Рональд будет готов к официальной передаче Рондсперга на следующий день в полдень.

День прошёл в суете подготовки к отъезду; старик словно чувствовал, как земля горит у него под ногами, а графиня занималась упаковкой своих вещей. Она молча и бесшумно передвигалась по комнате с обычным для неё выражением терпеливого смирения перед неизбежным. Её горничная сидела в кресле, страдая от подагры и ожирения, и сетовала, что ничем не сможет помочь своей госпоже. Рядом с чемоданом Розочка, опустившись на колени, складывала в него каждую вещь и смачивала слезами руку графини, которую та ей протягивала. Старуха не пыталась её утешить, но когда девочка слишком горько заплакала, она нежно погладила её по волосам и щекам и сказала своим тревожным и беспомощным голосом: «Мужайся, мужайся!» Регула тем временем получила письмо баронессы и отправила второго гонца на железнодорожную станцию. Он был доставлен телеграммой, адресованной доктору Венцелю, с приглашением в Рондсперг в сопровождении господ Веберляйна и Шиммельрайтера. Присутствия адвоката было бы вполне достаточно для передачи имения, но Регула в этот сложный момент почувствовала необходимость окружить себя своими доверенными лицами. После того, как эта договоренность была достигнута, она несколько успокоилась, но ее терзало чувство, которого она никогда прежде не испытывала, чувство, которое всегда казалось ей самым большим из всех ужасов: чувство, что есть люди, которые не восхищаются мной, которые обвиняют меня, которые, возможно, даже презирают меня!

Она обдумывала мотивы своих действий, оправдывала каждое из них, изнуряла себя, доказывая, что сделала все, что необходимо, все правильно, – и все же в груди все еще сжималось, и гнетущее, тяжелое давление не утихало. Тихий голос, мягко обратившийся к ней, вывел ее из задумчивости. Она подняла голову. Рядом с ней стояла Божена. Ее губы дрожали, она была мертвенно бледна, и страстное, но подавленное волнение сотрясало все ее существо.

«Дворяне собирают свои вещи,» – сказала она. – «Они говорят, что хотят навсегда покинуть Рондсперг».

«Пусть так и будет, – ответила Регула с явным безразличием. «Я купила Рондсперг, я здесь хозяйка поместья, и я не могу заставить кого-либо, кто не хочет быть моим гостем, им стать. Они хотят уехать; я не буду просить их остаться».

«Продолжайте, фройляйн», – сказала Божена. – Внезапный отъезд старых дворян вызовет к вам неприязнь».

Регель тихонько и насмешливо хихикнула, что ничуть не смутило Божену; она продолжила: «Никто не знает, насколько сильно вы были оскорблены…»

«Вы знаете?»

«Да, госпожа, я живу неподалеку и держу глаза открытыми. Другие – те, кто Вас не знают, скажут: она вообразила, что молодой немецкий граф женится на ней, и поскольку он предпочел ей Розочку, она в отместку выгоняет его родителей из дома».

«Верно, верно! – подумала Регула; ее самые худшие, самые сокровенные страхи, едва утихшие, обретают голос, который звучит вдвойне ужасно, исходящий от незнакомых. «Божена,» – воскликнула она, одновременно возмущенная и неуверенная, «как ты смеешь…» —

«Мой долг предупредить Вас», сказала служанка. Что Вы знаете о людской злобе? …Величайшая радость людей – сплетничать, сплетничать о лучшем, потому что со злом это не приносит пользы. Вы, госпожа, были – как и должны были быть…» Божена склонила голову, услышав эти последние слова, – «до сих пор только уважаемы и почитаемы». «Остерегайтесь того, что произойдет, когда скажут: она этого не заслужила – она обманула нас, лишившись уважения и почтения!»

«Никто этого не скажет», – воскликнула Регель, протягивая дрожащие холодные руки. – «И это скажут, и гораздо хуже, можете быть уверены», – резко и неумолимо продолжила Божена. – «Внезапно все узнают. Кто-то скажет: старшая сестра должна была умереть в нищете, чтобы все досталось ей, охотнице за состоянием…»

«Молчите!» – взвизгнула госпожа.

Божена, однако, успокаиваясь по мере нарастания ужасного волнения Регулы, продолжала говорить медленно и настойчиво: «Другой человек встанет и скажет: на смертном одре старик доверил ей ребенка своей бедной Розы и, испуская последний вздох, воскликнул: «Твой священнейший долг!“… Она не исполнила его, не дала ребенку того, что ему причиталось». Регула отчаянно пыталась взять себя в руки: «Причиталось?» – повторила она, – «Ничего не причиталось. То, что я сделала для ребенка, было сделано из благодушия и доброй воли. Каждый здравомыслящий человек это понимает. Мне не нужно беспокоиться о суждениях злобных языков, клеветников».

Как же эти слова противоречили выражению, которым они были произнесены!

«Госпожа,» – предостерегающе и настойчиво сказала Божена. – «Вы не знаете, Ваш дом построен на несправедливости. Фундамент настолько узок, что вы выстоите, только если будете идти прямо… Сверните с правильного пути хотя бы на волосок, и всё рухнет у вас под ногами!… Вам нужна защита Божья… Дайте ребёнку не то, чего он заслуживает перед людьми, а то, чего он заслуживает перед Богом. Делайте это, потому что вы щедры и добры! Делайте это по собственной воле, госпожа, иначе мне придётся вас заставить – ради вашего же блага, добрая госпожа!»

Глаза Регулы сверкнули – она опустила их; вся её фигура вытянулась вверх, – но Божена поклонилась.

Регула бросила на неё подозрительный взгляд из-под опущенных бровей, не понимая, льстит ли ей служанка или угрожает. Божена продолжила, выделяя каждый слог: «Из-за вас вашу сестру изгнали…»

.«Потому что она этого заслужила, а не из-за меня!» – воскликнула молодая женщина.

«Но… ради вас! Розу ограбили, чтобы получить прощение отца. Я знаю это, потому что, мучимая чувством вины, Ваша мать доверилась мне на смертном одре. Письмо…» – «Молчи!» – воскликнула Регула, – «Я ничего не знаю; я ничего не хочу знать о письме – клянусь: я не видела письма… и… кто его видел?» – «Никто», – ответила Божена с холодным спокойствием, – «потому что оно было присвоено и… сожжено». – «Ха!» – Регула вздохнула с облегчением, избавившись от огромного груза. – «Значит, никакого присвоенного письма нет!… Кто может доказать, что оно было? Кто поверит?»

Служанка стояла там, окутанная чудесным, безмолвным, гордым величием; ее огромный рост, казалось, стал еще выше, все ее существо излучало силу, а голос звучал, как бронза, когда она произнесла: «Я не могу это доказать, но я скажу это, и… мне поверят!» С ужасающей силой эти слова обрушились на душу Регулы. Да, ей поверят! Ясный и яркий во всех деталях, перед ней возник давно забытый образ. Она увидела, как ее служанка встала между Мансюэ и охотником, и услышала, как та сказала: «Это правда!…» Божена тогда бы не солгала; ей нужно было лишь промолчать, и охотника заклеймили бы клеветником; никто бы в ней не усомнился. Но она заговорила; она воздала честь правде. Да, ей поверят!… И перед Регулой возник второй образ. Она увидела себя на узкой тропинке, о которой говорила Божена, высоко над всеми людьми и почитаемой всеми. И вот, несчастный шаг, сделанный из мести, в гневе уязвленного тщеславия, и великолепие, окружавшее ее, угасает, и она тонет, тонет все глубже в бездну – ужасную, пугающую: презрение к мужчинам! … Все покидают ее – сначала тот, кто так искренне любил ее и так искренне ненавидел ее богатство… Ненавидел ее еще до того, как узнал, что она ему что-то должна.

«Божена», – простонала Регула, стиснув зубы и отчаянно пытаясь удержаться. «Божена, что мне делать? Чего ты требуешь?» Она думала только о спасении, о спасении любой ценой. С трудом сохраняя самообладание, с бешено бьющимся сердцем, Божена смиренно и нерешительно ответила: «Я не имею власти над моей юной госпожой, но на Вашем месте я бы сказала старикам: «Остановитесь, Рондсперг принадлежит Вашему сыну. Розочка приносит это в качестве приданного». Регула пронзительно рассмеялась, а затем разрыдалась в конвульсиях. Внезапно в ней вспыхнула слабая искорка надежды. «Божена», – произнесла она о, с очень слабой уверенностью и дрожа, как лист осины, – «Если бы я… умоляла вас… молчать?» Служанка не ответила ни словом, но поднялась в таком диком, гордом, полном мрачного презрения жесте, что Регула, не видя выхода, прошептала: «Нет, нет, я не умоляю тебя – я сделаю – то, что ты попросишь…» Тогда из груди Божены вырвался крик безграничного ликования. «Ангел!» – воскликнула она ликующе, – «Спасительница!… Я обязана тебе своим вечным блаженством и земным покоем!»

Она бросилась к своей госпоже и коснулась лбом земли; все ее тело дрожало, и дыхание с трудом вырывалось из груди. «Спасительница! Спасительница!» – повторяла она, плача и радуясь, в оцепенении от восторга, граничащего с болью.

Регула на мгновение подумала, что её обычно такая спокойная и сдержанная служанка сошла с ума. Божена встала на колени, подняла голову и руки, словно принося жертву небесам, и воскликнула: «Счастье ребёнка

взамен счастья матери… Господи! Господи! Она бы променяла! Возьми это и прости мой грех!»

Примечание переводчика:

* In pontificalibus – (лат.) во всей красе, при полном параде, в официальном облачении.