Поездка на поезде длилась всего несколько часов. К полудню путешественники прибыли на станцию, где их ждала четырехместная зеленая коляска из Рондсперга на рессорах в форме улитки с узким сиденьем для возничего, которое, казалось, парило в воздухе. Тепло улыбаясь, кучер поприветствовал дам и помог им сесть внутрь. С помощью двух добровольцев, предложивших свои услуги, он приладил чемодан молодой хозяйки и дорожные сумки её свиты понадежней и забрался на своё воздушное сиденье. Добровольцы потребовали за свои усилия непомерную плату; Регула хмуро скривилась, пробормотала что-то про «идиллические условия», но заплатила. Коляска, словно убаюкивая, ритмично покачиваясь, отправилась в путь, что очень нравилось Розочке. Несмотря на предостережения тёти, она встала, опустилась на колени на заднем сиденье коляски, прислонилась к сиденью возничего и начала с ним оживлённую беседу. Кучером был старик с искривленной спиной, в длинном пальто из грубой серой ткани и высоком цилиндре, который, несмотря на хорошую погоду, он всегда надевал.

Регулу сначала очень раздражала жара, но она не могла заставить себя поднять зеленую марлевую вуаль, под которой чуть не задыхалась. Наконец, она так разозлилась, что совсем замолчала, поднесла веер к лицу и, забившись в угол кареты, закрыла глаза, в то время как Божена, словно японская служанка, держала над головой своей госпожи большой зонтик.

Тем временем Розочка продолжала оживленно беседовать с кучером. Темой их разговора были две гнедые лошади, которые везли карету вверх и вниз по холмам комфортной, покачивающейся рысью. У обеих были длинные, торчащие уши, которыми они постоянно шевелили. Их звали Коцка и Мишка (Кошка и Мышка), и Флориан заботился о них с самого дня их рождения по достижении ими почтенного материнского возраста. Он рассказал внимательной слушательнице, что они сестры, одной шестнадцать лет – Розочка воскликнула: «Совсем как мне!», – «другой семнадцать, и у обеих уже есть взрослые дети». Он описал своих подопечных как настолько умных, что легко понять, почему он считал ненужным давать им какие-либо наставления или увещевания. «Они такие работящие», – сказал он, – «что, если надо, они будут прыгать всю дорогу!» Поводья весело плясали на крупах гнедых, словно их единственной целью было отпугивать мух. Когда Мышка спотыкалась, что случалось регулярно, так же часто, как и спуск с горы, Флориан с притворным удивлением восклицал: «О?!» Розочке казалось, что поездка едва началась, как она уже подошла к концу. Они достигли края небольшого смешанного леса. Флориан выпрямился настолько, насколько позволяло состояние его спины, указал хлыстом на большое квадратное здание, лежащее посреди полей перед длинной узкой деревней, и, выпятив грудь от гордости, наклонив голову набок, произнес через плечо: «Рондсперг!»

Затем они свернули на узкую проселочную дорогу, которая так странно извивалась и петляла, казалось, будто она уводит далеко от места назначения, а не подводит к нему. Но Кошка и Мышка знали, что это не так. Они легонько толкали друг друга головами и тихонько ржали, совсем не шумно, а скорее с чувством удовлетворения. Каждый ребенок, понял бы, что они говорят: «Мы дома!»

Теперь повозка ехала по пастбищу, по которому бродили коровы в поисках корма, но не находили его, о чем свидетельствовали их впалые бока и дрожащее вымя. Флориан боролся сам с собой, решая, сказать что-то или промолчать. Через некоторое время он решился на первое и с сожалением воскликнул: «Хозяйский скот!» Но быстро, словно желая стереть любое неприятное впечатление, которое могли произвести его слова, он протянул руку с кнутом, очертил дугу, охватывающую половину горизонта, и сказал: «Хозяйская земля!» Огромная стая испуганных гусей, хлопая крыльями, приветствовала новоприбывших громким гоготом. Не испугавшись, гнедые переехали широкий мост без перил, перекинутый через берег неглубокого, плавно текущего ручья, и продолжили путь к тополиной аллее, в конце которой показался въезд в замок. Это была кирпичная арка между двумя каменными колоннами, на которых сидели обветренные каменные чудовища, уродливые лапы которых покоились на геральдических щитах, а эмблемы уже почти не были видны. Лошади свернули внутрь, карета загрохотала по булыжникам замкового двора и остановилась у входа.

После того как Флориан изо всех сил щёлкнул кнутом, появился слуга в развевающемся тиковом рабочем халате, открыл дверь кареты и помог дамам выйти. Божена, которой Флориан помогал больше всех, принялась за багаж, а Регула и Розочка вошли в замок. По обе стороны помещения находились высокие стеклянные двери, занавешенные шторами; двойная лестница напротив входа вела на второй этаж. Скульптуры на каменном пандусе и лепнина на стенах так часто подвергались побелке, что в них едва угадывались их первоначальные изящные формы. Из коридора вышли граф и графиня и, ожидая гостей, остановились на верхней площадке. Регула не ускорила шаг; она медленно поднималась, оглядываясь по сторонам и думая про себя: «Бедно!… Как бедно!»

Полная смущения и нетерпения, Розочка следовала за своей тётей и шептала ей: «Они ждут, старики ждут!»

Наконец, подойдя к пожилой паре, Регула глубоко поклонилась, на что граф любезно ответил тем же, обнажив голову. Графиня поклонилась несколько раз подряд; ее губы двигались быстро и, казалось, непроизвольно. Тронутая видом старушки, Розочка подошла к ней и поцеловала ей руку. Граф предложил свою руку тете, графиня взяла под руку племянницу, и таким образом они проводили гостей в отведенные им покои. На пороге хозяин остановился и сказал: «Все готово к вашему приезду; пожалуйста, прошу вас, дамы». Хозяйка пробормотала несколько слов извинения и попросила их довольствоваться тем, что есть. Ее муж недовольно прервал ее: «Без комплиментов! Не правда ли, дамы? Наслаждайтесь. Через полчаса вас пригласят на обед, до встречи!»

Комнаты для гостей были большими и пустыми: из окон открывался вид на деревенский пруд и часть заросшего парка. Для Божены была приготовлена комната поменьше, примыкающая к комнате Розочки. Регула позволила Божене одеть себя и насмешливо спросила: «Как тебе здесь нравится? Красивый дом? Красивый парк?» Говоря это, она потёрла руки миндальными отрубями и сказала себе: «Это все изменится». Она едва закончила приводить себя в порядок, когда раздался глухой звонок, и тот же старый слуга, который встретил её у кареты, доложил, что обед подан.

Лакей теперь был одет во фрак, сшитый портным Рондспергера. На шее у него был белый шарф, на ногах гетры, но руки без перчаток. Геральдические пуговицы на его одежде, возможно, когда-то были посеребренными. С некоторой небрежной грацией дворецкий, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что дамы следуют за ним, проводил дам в гостиную. Она располагалась в центре садового крыла, имела пять окон и по размерам напоминала конный манеж средних размеров. На стенах можно было увидеть следы очень тонкой и изящной росписи, а также остатки позолоты на белой лакированной мебели в стиле имперской эпохи. Над диваном, на котором могли комфортно разместиться шесть человек, висел портрет матери старого графа в образе Гебы (по типу средневековой женщины) и одетой только в красную шаль из прозрачной ткани. Регула, чей взгляд случайно упал на нее первой, подумала с немым ужасом: Гебу сжигают! И все же эта картина была единственной во всей комнате, которая не говорила с жестоким красноречием о разрушении. Синяя шелковая обивка мебели, такая тусклая и старая, вся была в заплатках; искусно вырезанные карнизы над окнами и дверьми, которые их когда-то украшали, драгоценные занавески теперь бесполезно висели на железных крючках; потускневшие зеркала на колоннах, печально отражающие все это увядшее великолепие только подчеркивали контраст между прошлым и настоящим!

У входа в зал стояла пожилая пара, точно так же, как и на лестничной площадке. Он был доволен собой и уверен в себе; она – печальна и сконфужена. На почтительном расстоянии стоял высокий старик с суровым лицом, его густые седые волосы были собраны в пучок над лбом, на костлявом указательном пальце – золотой перстень-печатка. Хозяин представил его как «мой бургграф», и они подошли к столу. Сама графиня подала шафраново-желтый суп, а Пётр суетливо разносил наполненные тарелки, несмотря на то, что горячее содержимое обжигало его большие пальцы. За ним следовал крестьянский парень, помощник Петра, которого он долгое время пытался посвятить в секреты своего ремесла, но безуспешно и уже теряя терпение. Все это сопровождалось еле слышными обращениями, одно из которых – «Олух!» – было подслушано графом, пугало графиню, вызывало негодование Регулы и радовало бургграфа.

На столе были великолепные фрукты в фарфоровых чашах из Севрского фарфора, а среди них по центру бронзовая композиция: чудесное произведение искусства флорентийского периода, произведение огромной ценности. Регула решила написать Венцелю в тот же день, настаивая на том, чтобы пункт в договоре купли-продажи, касающийся приобретения замка и его обстановки, был особо подчеркнут. И она сказала: «Восхитительное украшение стола! Фигуры выполненные в прерафаэлитском стиле вполне могли быть созданы Донателло или Брунелески, если не Гиберти – я бы даже осмелилась приписать их Бенвенуто Челлини»*. «Вы настоящий знаток!» – с восторгом отметил граф. «Я и понятия не имел о ценности этой вещи. Негодяй-антиквар, который разъезжает здесь, воруя из замков под предлогом покупок для Сабатье в Париже, предложил мне за нее несколько тысяч франков». Но мы обычно не занимаемся делами, и я приказал отказать этому человеку. Среди прочего, – оживленно спросил старик у бургграфа, – Вы это сделали? Я забыл спросить: «Вы это сделали?» Бурграф поклонился и ответил: «Да, Ваша Светлость».

Пока ели суп, Пётр стоял у буфета, скрестив руки, и бросал дерзкие взгляды на двух незнакомцев. Он подумал про себя: «Ну, вы, торговцы вином, вам здесь нравится? Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное в своей жизни? Что вы на это скажете?» Затем он подал вареную белую говядину на серебряном блюде и репу в синем сотейнике со сломанной ручкой. У хозяйки на лбу выступили капельки пота, хозяин дома был в прекрасном настроении, а когда помощник Петра уронил одну из севрских мисок и разбил её, граф сказал: «Неважно; мой Пётр починит. Правда ведь, Пётр?» Пётр так скривил губы, словно собирался укусить его за ухо, и ответил: «Да». Граф несколько раз упомянул имя Рональда, но всегда раздражённым тоном. Он редко говорил что-либо, не добавив: «Мой сын не согласен». Он сожалел, что Рональд не смог присутствовать и оказать дамам честь своим присутствием, но добавил: «Мой сын никогда не бывает там, где должен быть».

«Он приедет завтра», – вмешалась графиня. Игнорируя слова жены, старик объяснил гостям, почему он не может сопровождать их в коротких прогулках по окрестностям, которые он им предложил. Он не выходил за пределы парка с 1948 года, так как не хотел рисковать встречей с крестьянином, который мог бы колебаться, прежде чем снять шляпу, или даже с тем, кто несёт винтовку за спиной. «Когда ты слишком стар, чтобы бороться с анархией,» – сказал он, – «ты должен хотя бы как-то протестовать против неё. Мой сын, конечно, с ней сладит», – добавил он, пожав плечами. После ужина они отправились в сад. Кофе подавали на террасе, окружающей садовое крыло замка, в которое можно было попасть через зал, который когда-то служил летней столовой из-за своего прохладного расположения и приятного вида. С террасы была видна часть парка, которая идеально соответствовала всем требованиям Жан-Жака Руссо к такому месту. Вокруг простиралась плодородная, ухоженная земля. Каждый клочок земли использовался, каждая обочина была засажена фруктовыми деревьями. Художник вряд ли нашел бы здесь свои «мотивы»; безликие холмы поблизости, зеленая горная цепь, почти прямой линией обрамляющая горизонт, не могли похвастаться никакой красотой, но, как и щедрость, как и благодарность, воодушевляло зрелище тысячекратной благодарности, которой эта земля вознаградила бы заботу, проявленную к ней человеческими руками.

Граф остановился рядом с Регулой и выжидающе посмотрел на нее. Она все время молчала и молчала. Наконец, он нетерпеливо спросил: «Что вы думаете о моем пейзаже?» Регула не любила, когда ее допрашивали. В напряженной позе и с лукавой улыбкой она ответила: «Если бы я говорила с Поликратом*, как вы, граф: „Все это подчинено мне“, я бы, несомненно, нашла ваш вид прекрасным». Розочка молча села рядом с графиней и восхищалась: «Какие обширные пшеничные поля, какое зрелище! И как игриво ветер скользит по ним, образуя нежные волны, которые то мерцают, как серебро, то как золото. Тень облака летит и отражается в этом море колосьев. Рядом с желтыми полями стоят зеленые, перемежающиеся разноцветными маками – они бы украсили сад!» На углу парковой стены, где тропинка ведет в деревню, возвышаются три старые липы, их ветви так плотно переплетены, что вместе они образуют лишь одну корону – гигантский купол над каменной статуей святого Иоанна, смиренно склонившего свою седую голову перед крестом.

Женщины, возвращаясь с полей с тяжелыми снопами за спиной, устало поднимаются по ступеням статуи и целуют полустертое имя Иисуса на ее постаменте. Старые крестьяне делают то же самое, а их более просвещенные сыновья, по крайней мере, обнажают головы перед покровителем деревни. – Солнце клонится к закату, тропинки становятся все более пустынными, лишь несколько отстающих крестьян медленно идут по ним. Мимо них проносится группа маленьких босоногих мальчишек; они скачут на лошадях домой с пастбища с радостными криками и громкими возгласами… Розочке так и хочется кричать от радости вместе с ними, так она счастлива. Она видит, как взгляд графини устремлен на нее с таким глубоким, таким материнским восторгом. Ах, если бы она только могла что-нибудь сделать для бедной старушки! …Но она ничего не может сделать, кроме как наклониться к ней и сказать: «Как прекрасно у вас!» Старушка нежно поглаживает ей щеку, старик лукаво смотрит на нее и грозит пальцем: «Ох… ох, уж эти глаза! Они причинят достаточно бед этому миру… Не смотрите на меня, фройляйн фон Фейзе, не смотрите на меня!»

На следующее утро, на рассвете, Розочка уже была в саду, и к полудню – никто не знал, благодаря какой магии – все дети в окрестностях замка оказались под властью её чар. Двое младших детей управляющего, младший ребёнок кузнеца и все дети помощника садовника следовали за ней, как щенки. Маленькая, пухленькая Аничка с коротким носиком и румяными щёчками, как только Розочка скрылась внутри дома, встала перед воротами замка и, словно верный часовой, не сходила со своего поста. Как только объект её привязанности снова появился, она надула губы, схватила Розочку за складку платья и поковыляла рядом с ней с такой решительностью, словно это был особый случай «Через трудности и смерть!». Пока Розочка завоевывала молодость, Божена побеждала старость. При первой же встрече она завоевала расположение старого графа. Он тут же назвал её одним из самых умных людей, которых когда-либо встречал. Она просто обязана была появиться на террасе в тот же день и полюбоваться видом. По счастливой случайности – это совпадение всегда случилось, как только старик обменивался парой слов с незнакомцами – разговор переходил к событиям 1848 года. Подгоняемая его вопросами, Божена рассказала о своём пребывании в Венгрии, о своих странствиях по едва умиротворённой стране. Граф – честь для дамы! – пригласил её присесть, и, когда Божена улыбнулась и отказала в этой просьбе, как будто это было сказано только в шутку, старик снял шляпу и положил её рядом с собой на скамейку. За обедом он несколько раз обратился к Регуле с разговором о её горничной: «Либуше, Ваша – как её зовут? … Принцесса Либуше!«* …Такая служанка делает честь своей госпоже. За Ваше здоровье, фройляйн!»

Он с таким удовольствием опустошил бокал кислого деревенского вина, словно оно превращалось у него на языке в изысканное вино Йоханнисбергер. Регула посвятила весь день переписке. Она написала длинное письмо Венцелю и чуть более короткое – Мансюэ. Через последнего она передала привет всем своим знакомым и поклонникам. В длинном списке упомянутых имен не хватало только имени профессора Бауэра. Она уже ожидала завтра письма от своего верного друга, на которое намеревалась ответить. Ее последняя мысль, когда она положила голову на подушку своей скромной кровати, была о нем: Что он скажет, когда узнает о моей помолвке? … Бедняга – может, он застрелится!

В замке Рондсперг было принято ложиться спать в девять часов. За три часа до полуночи граф должен был спать; иначе, по его мнению, он совсем не спал. К десяти часам в доме не должно было быть включено ни одного светильника. Поэтому, как обычно, когда Рональд медленно въехал во двор замка, всё было тихо и темно. Лишь слабый проблеск света мерцал в одном окне, словно потайной фонарь. Рональд некоторое время задумчиво и нерешительно смотрел на него, затем быстро принял решение, передал свою клячу – сына Мышки – приближающемуся Флориану и через несколько минут, и тихонько постучав,

вошёл в спальню матери. Старая графиня, ещё одетая, сидела за маленьким рабочим столом у окна. Перед ней на подушке лежала потрёпанная книга: «Священные отголоски» Альбаха. – При виде сына она вздрогнула от испуга; Он заметил это и с тревогой спросил: «Ты еще не спишь, матушка…»

«Я сейчас же пойду спать – я просто хотела…» – она виновато указала на книгу, – «немного помолиться».

«Отец спит?»

«Час». Она не смела смотреть на него; ее охватило мучительное чувство страха, истинно женское чувство страха перед принятием решения. Ах, если бы он снова ушел! … Ах, если бы он только не говорил! – подумала она и сказала: «Уже поздно».

Графиня окончательно перестала пытаться найти понимание у мужа и дочери, живших неподалеку; они были слишком непохожи на нее. Более сорока лет она ежедневно сталкивалась с этим: они любят меня, но не знают. Обстоятельства разлучили ее со второй дочерью, любимицей. Годы проходили без их встреч, месяцы – без каких-либо вестей. Все письма, адресованные жене, проходили через руки графа, и он с неодобрением отмечал всякий раз, когда переписка между матерью и дочерью становилась хоть немного оживленнее.

«Счастливой женщине нечего писать,» – сказал он, – «а быть счастливой – это долг каждой женщины, у которой есть хороший муж».

Наконец, дело дошло до того, что графиня с тревогой и отчаянием ждала писем. Рональд сидел, скрестив руки, и смотрел перед собой, думая: «Если бы только я мог избавить её от этого!» Тишина становилась невыносимой; старая женщина нарушила её вопросом: «Завтра вы идёте на охоту, не так ли?» Он машинально кивнул: «Конечно, конечно».

Его голос звучал как-то странно; графиня с тревогой посмотрела на него и увидела его встревоженное лицо. Каждая черта его лица выдавала внутреннюю борьбу – горький упрек себе, своей трусливой робости перед лицом признанной печали, пробуждавшийся в ней. «Бедное дитя», – подумала она, и жалость к сыну придала слабой женщине сил сказать самое трудное сразу, всего несколькими словами:

«Рональд, дорогой мой, говори. Когда нам нужно отсюда уехать?» С облегчением вздохнув, он обеими руками взял протянутую ею руку и воскликнул: «Никогда, добрая мама! Вы никогда не покинете Рондсперг!»

«Как это может быть, если мы не можем этого гарантировать?»

«Продажа возможна только при условии, что ты продолжишь жить здесь точно так же, как и раньше».

Старая дама задумчиво покачала головой: «Если Вы согласились на это условие, то дорого за него заплатили…» Он хотел возразить. «Не отрицайте», – сказала она, – «иначе быть не может…»

«О, мама,» – перебил он ее с натянутой веселостью, – госпожа Хайсенштайн рада отказаться от счастья жить в нашем старом гнезде. От нее требуют большего. Она не должна отстаивать приобретенные права, если мы хотим продолжать жить здесь – как вы говорите – как прежде».

«Она и к этому готова».

«Потому что ей так подсказывает ее право. Разве не так?… Разве не так?» – испуганно повторила она. «Ты растратил свое имущество, чтобы два старика могли провести свои последние годы так, как жили до сих пор!»

«Растратил? О чем ты думаешь? Не беспокойся об этом».

Она тяжело вздохнула: «Наш возраст высасывает твою молодость… Если бы это зависело от меня, этого бы не происходило. Если бы я могла говорить, я бы умоляла тебя, дитя: не трать свою жизнь больше! – Иди, тысячу раз благословенный, – построй себе будущее, и пусть то, что прогнило и созрело для разрушения, рухнет – все земное требует перемен».

Он попытался подавить захлестнувшее его чувство и ответил: «Как красноречива моя мать сегодня! И с какой целью?»

«Чтобы сказать то, что ей не позволено говорить». Лучезарная улыбка преобразила ее лицо:

«Красноречиво – да. Разве я не похожа на старую арфу со порванными струнами, которая вдруг начинает звучать? Это чудо – мимолетное. Но поскольку мой язык болтлив, послушай, сынок, твоя немая мать видит и считает каждую каплю пота на твоем милом лбу, каждый подавленный протест, каждую молчаливую и радостную жертву…» Внезапно она наклонилась и прижала губы к его руке. В тот же миг он опустился на колени и с благоговейной нежностью обнял сгорбленную фигуру… «А ты, мама?» – прошептал он, – «разве ты тоже не страдаешь?»

«Молчи, дитя мое!» – прошептала она, прижимая его голову к своей груди. И в тот трудный день их сердцам стало легче, чем когда-либо за последнее время.

Предисловие переводчика:

* Поликрат – тиран (единоличный правитель) греческого остврова Самос в Эгейском море. Он вошел в историю как один из самых могущественных и ярких правителей. Он считается создателем мощной морской державы и покровителем искусств.

* Филиппо Брунелески (1377 – 15.04.1446) – итальянский учёный, архитектор Когда пишут о первых деятелях искусства эпохи Возрождения, то в качестве первопроходца в архитектуре называют Филиппо Брунелески, а первым ренессансным скульптором почему-то принято считать не Лоренцо Гиберти, создавшего «Райские врата» флорентийского баптистерия, а Дона́то ди Нико́ло ди Бетто Ба́рди, более известного под прозвищем Донате́лло (1386 – 1466). А ведь все они были современниками, коллегами, единомышленниками, а иногда и конкурентами.

* Бенвенутто Челлини – (3 ноября 1500 – 13 февраля 1571) – итальянский скульптор, ювелир, гравёр, писатель-историограф. Человек беспокойного и буйного нрава, он прожил авантюрную жизнь, отмеченную контрастами, страстями, преступлениями, из-за чего часто был вынужден отправляться в изгнание или бежать. Он оставил важные литературные памятники эпохи: собственное жизнеописание, трактаты и многочисленные письма.

* Прерафаэлиты (англ. Pre-Raphaelites; от лат. рrае – перед и Рафаэль, группа англ. художников и писателей 2-й пол. 19 в., ставивших целью возрождение «искренности», «наивной религиозности» средних веков и раннеренессансного искусства («до Рафаэля»). «Братство прерафаэлитов»

* Либуше (чеш. Libuše, нем. Libussa или Libuscha, происходит от праслав. Любослава) – мифическая чешская княгиня, дочь Крока, супруга Пржемысла Пахаря.