Шли годы. Розочка росла, странным образом сочетая при этом материальную и духовную составляющие: донашивая одежду за Регулой, и получая своеобразное собрание знаний от Мансюэ. Будучи беднейшей в одной из самых богатых семей, она ничего не имела; в детстве у нее не было даже игрушек, а позже и тех маленьких сокровищ, таких бесполезных, но таких драгоценных, которые так радуют сердце девочки, украшая ее комнату. Мансюэ копил, как хомяк: «Ради ее будущего. Чтобы она ни в чем не нуждалась». И Божена полностью с ним соглашалась.

«Они не делают для нее ничего хорошего. Ей просто нужно научиться обходиться без этого».

Но Розочка ни в чем и не нуждалась, потому что у нее никогда ничего не было и потому, что у нее не было возможности сравнивать себя с другими. У нее было лишь одно желание, и даже оно было неосознанным: ей нужны были свежий воздух и солнечный свет, которыми она могла бы наслаждаться и которых не было в мрачном доме.

У Божены не было времени вывести ее на прогулку, а Мансюэ практически перестал выходить из своей комнаты. Он очень постарел и стал довольно болтливым, ежедневно повторяя одни и те же шутки. Молодая девушка не могла пройти мимо в своем шелковом платье, чтобы он не запел: «Корабль скользит по волнам: Фидолин! Фидолин!» И Шиммельрайтер не мог пересечь площадь, чтобы Мансюэ не воскликнул: «Добрый месяц, ты так тихо плывешь!», и так далее. Секретарь же, напротив, расцвел, как юноша. Он был неописуемо счастлив со своей Кати и воспевал ее перед всеми, кто готов был его слушать, и перед всеми, кто этого не хотел. Фройлайн Регула почти не изменилась; только кожа на ее лице стала немного натянутой, только зубы немного удлинились. Хотя ее годы пролетели, а число ее поклонников не уменьшилось, ведь богатство, особенно когда оно постоянно растет, всегда сохраняет молодость. Город Вайнберг, тем временем, извлек выгоду из процветающей торговли. С тех пор как рядом с достопримечательностями города вырос величественный железнодорожный вокзал, с тех пор как железнодорожная линия опоясала город полукругом, с тех пор как телеграфные провода передавали сообщения со всех сторон света, в Вайнберг хлынул огромный приток иностранных переселенцев – предприимчивых людей, желавших попытать счастья в бурно развивающемся городе. Новые дома росли как грибы; Регула заказала строительство трех домов, и городской совет решил назвать переулок, в котором их возводили – белые и гладкие, как огромные листы бумаги – Хайсенштайнгассе.

Всякий раз, проходя мимо этих своих творений, Регула сожалела, что благочестие запрещало ей поселиться в каком-либо из них. Как идеально острые углы, прямые лестницы, выбеленные коридоры этих зданий соответствовали её вкусу! Она боялась старого дома с детства. Его деревянные панели так странно скрипели; всегда что-то шумело и шуршало в половицах и потолках. Словно серые стены впитали в себя частичку жизни людей, свидетелем которых они были на протяжении веков, в них можно было услышать таинственные голоса неодушевлённых предметов, голоса, которые наполняли душу тихим ужасом.

Но как бы ей ни хотелось, Регула не покидала дом своего отца; ведь люди могли бы осудить её за это, счесть легкомысленной или неуважительной по отношению к предкам. Кроме того, никто ведь не может знать, что произойдет в будущем; на данный момент она бы решилась покинуть наследный дом только замужней женщиной. Директор и секретарь настойчиво уверяли, что этот момент уже очень близок. Граф Рональд, дела которого пришли в упадок, как говорили вокруг, уже пускает слюни, зная, как близко для него находится прекрасное спасение от полного разорения. Шиммельрайтер спросил его, не хотел бы он сам посоветовать ему это место… Но директор тонко заметил, что баронесса фон Ваффенау справедливо возмутилась бы такому посягательству на её права.

Отношения между Регулой и этой занятой дамой не были оживленными. Они виделись дважды в год. Весной молодая дама навещала Галушку, а в конце лета баронесса отвечала ей тем же. Она приезжала в Вайнберг с мужем и двумя сыновьями – всего их было шестеро. Каждый год некоторых из этих юношей отвозили в гимназию на выпускные экзамены. Они регулярно проваливали их. Баронесса говорила: «О боже, какой позор!» Барон отвечал: «Ученым нужно родиться», и жители Вайнберга повторяли свою старую шутку: барон Ваффенау приехал в Вайнберг на четверке лошадей, а уехал с двумя ослами – и все было хорошо.

В те часы, что отец проводил с сыновьями в храме знаний, мать покупала сахар и кофе и навещала Регулу. Баронесса была женщиной среднего роста, с тонкими чертами лица, темными, все еще огненными глазами и

пятнами на коже, говорящими о болезни печени; несравненной домохозяйкой и женой, а также хрупкой матерью. Когда-то она была очень красива, но не ценила это. Заботы о собственном доме полностью поглощали ее; она помогала другим в их страданиях, насколько позволяли ее скромные средства, но без особого сочувствия. С ее губ не слетало ни одного слова утешения, кроме: «Так уж получилось», и – в зависимости от ситуации: «Это их вина», или: «Что можно с этим поделать?» Ей казалось совершенно непостижимым, и даже совершенно неестественным, что женщина может быть так сильно заинтересована чем-либо или кем-либо, кроме мужа, детей и домашнего хозяйства. Она даже постепенно отдалилась от своих родителей. Она упоминала Рондсперг лишь для того, чтобы сказать, что там всё в порядке. Когда Регула осмелилась заметить, что слышала о недомогании «графини-матери», та отвечала: «У моей матери просто очередной приступ слабости. Это ничего не значит».

И про себя она думала: Какая тебе разница, любопытная старая дева! Через несколько дней после разговора с Шиммельрайтером и директором баронесса прибыла в гостиницу «Зеленое дерево», на этот раз одна и в двуколке. Она распорядилась оставить там свою карету, велела кучеру не напиваться, хорошо заботиться о лошадях и подготовить все к отправлению в три часа дня. Затем она отправилась пешком в дом Хайсенштайнов. Войдя в дом Регулы, баронесса была в состоянии сильного волнения и не пыталась это скрыть. Она уже давно знала, сказала она Регуле сразу после первых приветствий, и это, в конце концов, было секретом Полишинеля, что финансовое положение ее родителей отнюдь не безупречно. Тем не менее, новость, которую Рональд сообщил ей вчера, печально удивила ее: Рондсперг нужно было продать, и как можно скорее; сохранить имение для семьи было невозможно. Регула склонила голову и сказала: «Это ужасно».

«В самом деле!» – воскликнула баронесса, в ее голосе звучало отчаяние, – «особенно если подумать о наших престарелых родителях… Но… что же делать? – Поверьте мне, дорогая Регула, когда я скажу вам, что пришла не для того, чтобы вас обвинять». Регула заверила ее, что убеждена в этом, и баронесса продолжила: «Скорее, чтобы сделать Вам предложение, к которому обстоятельства вынуждают моего брата: купите ли вы Рондсперг, дорогая Регула?» Лицо молодой женщины озарилось триумфом радостного предвкушения победы, и баронесса поспешила добавить: «А именно – при одном условии!» Регула поспешно прервала ее, сказав, что прежде чем обсуждать какие-либо условия, ей следует дать время тщательно обдумать это неожиданное предложение. Она еще не знала, сможет ли она вообще на него согласиться.

«Ну что ж!» – подумала баронесса, – «вы собираетесь держать нас в подвешенном состоянии… вы собираетесь держать нас на коротком поводке, дорогая?» И вдруг резким и совершенно изменившимся тоном она сказала: «Это само собой разумеется; такое решение не принимают за одну ночь. А теперь скажите мне – где вы покупаете кофе? Я была крайне недовольна своим последним „Золотым кофе“!» Баронесса не упомянула о том, что снова привело ее в Вайнберг, но Регула затронула эту тему. Это произошло по дороге в гостиницу, куда она сопровождала баронессу. Обе дамы теперь раскрылись и вскоре достаточно хорошо поняли друг друга, чтобы баронесса могла сказать, что ее брат приедет в ближайшие несколько дней поговорить с Регулой. Молодая женщина ответила, что будет рада, хотя «обычно» не принимает мужчин. Баронесса остановилась в изумлении и, откровенно, собиралась воскликнуть: «Ну так прими!!» Но она передумала; Выражение лица Регулы и ее наигранная неловкость показались ей странными. В голове промелькнула мысль: «Винная торговка считает ее опасной!» – и она искоса взглянула на молодую женщину с желтым цветом лица… Возможно, ее богатство соблазнило бы одного-двух человек. Да-да, деньги правят миром. Если бы только она не была такой совершенно непривлекательной – самое простое решение всех этих затруднительных ситуаций было бы прямо здесь. Бедный Рональд, в принципе, имеет меньше прав предъявлять какие-либо требования, чем она, но тонущий человек тянется к любому спасительному средству – к Регуле!

Они молча подошли к воротам гостиницы. Карета баронессы уже была готова к отъезду; она оплатила счет, обменялась несколькими словами с хозяином гостиницы и, прощаясь, повернулась к Регуле, протянув ей обе руки. Молодая хозяйка вложила в них кончики пальцев: она не понимала простого, но не поддающегося обучению искусства теплого и искреннего рукопожатия. «Значит, Рональд будет здесь в понедельник», – сказала баронесса. Горькие слезы навернулись ей на глаза, когда она отъехала. Она не плакала со смерти своего старшего сына. «Бедный Рональд!» – вздохнула она, – «это не твои страдания, – ты бы их вынес, – это страдания твоих родителей, да еще эта женщина! – Бедный Рональд – какой жребий!» Ее долго дремавшее сестринское сердце внезапно пробудилось.

Время, которое так много меняет, обеспечило профессору Бауэру положение друга семьи в доме Регулы. То есть ему больше не приходилось постоянно терпеть издевательства, и иногда ему позволяли самому издеваться над другими. Его робкие дни стали реже, а меланхоличные и бурные – гораздо чаще. Он часто мучил Регулу своей ревностью. Она же, однако, привыкла к его грубому обожанию и не могла без него обойтись. Действительно, очень лестно иметь возможность по своему желанию сделать кого-то счастливым или грустным, иметь возможность настроить его сердце, как часы, знать, что эта преданность подобна хорошему ружью; она никогда не подводит.

Профессор дулся, негодовал, терял терпение тысячу раз, но всегда находил его снова, ибо любил и был верен. Регула довела его до отчаяния, предложив дружбу и сказав, что хочет жить и умереть, как её идеалы: королевы Елизавета Английская и Кристина Шведская. Профессор мрачно покачал головой и напомнил ей о графах Эссексе* и Мональдески*. Молодая хозяйка серьёзно рассердилась и заявила, что эти два господина – историческая ложь. Из-за этого регулярно вспыхивали жаркие споры; Людвиг Бауэр вытаскивал всевозможные исторические труды, которые якобы должны были свидетельствовать о жизни этих личностей. Регула отказывалась читать подобные вещи; они расставались с взаимной неприязнью, и случилось так, что однажды профессор Бауэр не появлялся в старом доме целых три дня из-за графов Эссекса и Мональдески. Услышав о предстоящем визите графа Рональда, он пришёл в сильное волнение. Он продолжал спрашивать: «Что ему нужно? Что он здесь собирается делать?», пока Регула пренебрежительно не сказала: «Вам скучно, дорогой профессор!» Подготовка к встрече редкого гостя причиняла жизни жителя дома невыносимую боль. Он, как обычно, когда ему было тяжело на душе, ходил к Божене и говорил: «Прошу прощения – что она, по-вашему, делает? Сейчас расставляют столовые приборы на буфете… Я только что встретил слугу, который нес ковры из подвала… И снимают чехлы с люстр… Кто-нибудь когда-нибудь видел что-нибудь подобное?.. Что все это значит, скажите мне, ради Бога?!»

Регула прекрасно знала, что профессор приходил пожаловаться на неё Божене, но это её ничуть не беспокоило, хотя обычно она боялась, если даже сверчок издавал что-либо, кроме похвалы. Она была убеждена, что эти жалобы были продиктованы любовью и обидой, и, что все сказанное умрет в четырёх стенах комнаты Божены. С ней её госпожа была в надёжных руках; благодарность женщины к ней никогда не угаснет. Божена скорее откусит свой язык, чем произнесёт хоть слово упрека в её адрес, скорее погибнет, чем кивнет в знак согласия, если кто-то вынесет о ней неблагоприятное суждение: Регула проверяла её надёжность сотни раз.

Настал день прибытия графа Рональда в Вайнберг, и фройляйн «фон» Хайсенштайн, как её любезно называли сограждане, приняла гостя в красном салоне в назначенное время. «Добро пожаловать, граф Рондсперг», – сказала она и сделала один из своих изящных поклонов, с помощью которого умела выразить почтение гостю и уверенность в себе, смягченную девичьей скромностью. «Как же он стал красив!» – подумала она, почти ошеломлённая, и чопорным жестом пригласила его сесть. Действительно, он великолепно выглядел в зрелые годы. На его лице всё ещё чувствовалась юношеская непосредственность, но всё его существо говорило об энергичной решимости и безмятежности, и уверенности в своей силе. Совершенная откровенность во многих случаях может компенсировать даже самый житейский опыт. Не смущаясь придирчивостью Регулы, простодушный Рональд постепенно перевел разговор на то, что было для него так важно и так болезненно: причины, которые заставили его расстаться со своей собственностью. Затем он объяснил молодой хозяйке преимущества и недостатки, которые возникнут в результате приобретения Рондсперга. Он продемонстрировал, как сумма, потраченная на покупку, принесет надежную и существенную прибыль, хотя и только через несколько лет.

Регула внимательно следила за ним. «Извините!» – перебила она. – «Если я сложу две суммы, которые вы упомянули как необходимые для освобождения Рондсперга от долгов и получения инструкций, я получу цену, которую вы просите за имущество. Предположим, я завершу покупку, сколько вы получите?»

«Ничего», – с большим спокойствием ответил Рональд. – «Но не думайте, что я позволю вам получить Рондсперг так дешево без причины. Мой альтруизм притворен. Следует с подозрением относиться к продавцу, предлагающему такие низкие цены; он может пытаться получить прибыль, продавая что-то не ценное».

Регула уже собиралась воскликнуть: «Слишком быстро! Все происходит слишком быстро!», когда украдкой брошенный на Рональда взгляд заставил ее на мгновение замолчать. На его губах застыла печальная улыбка, которая ее смутила. Она молчала, смущенная, и, как ни странно, еще больше смущалась. Рональд продолжил: «Видите ли, дорогая, когда мой отец шесть лет назад подарил мне Рондсперг, он сделал это, считая его бесценным подарком, и я принял его именно так. Должен ли я был сказать старику: «Вы отдаете то, что едва ли принадлежит Вам, Ваше имущество ускользнуло из ваших рук. Ваш подарок – бремя; не обременяйте меня им?»

«Конфликт обязанностей», – пробормотала Регула, стараясь выразить глубокие чувства. «Ты тоже любила своего отца!» – искренне воскликнул Рональд. «Неужели тебе придётся вырывать его из блаженного заблуждения? … Старик, настолько погрязший в собственных убеждениях, едва ли способен постичь истину, или, если и сможет, то рухнет под её тяжестью?» Регула опустила глаза и вздохнула: «Что есть истина?» Рональд не позволил себя перебить; он продолжил: «Нет, я думал: оставайся в своём заблуждении и мягко, убаюканный им, погружайся в лоно вечного покоя, к которому ты так близок… Я думал, что смогу одержать победу и сохранить Рондсперг для него до конца – я ошибался». Невозможно сохранить имение, не навредив моим сёстрам, не навредив тем, кто доверился нам… Поэтому я ищу покупателя для Рондсперга, и поскольку мне нужен благородный покупатель, я пришёл предложить его Вам.»

«Его жена должна быть благородной», – подумала Регула про себя. Он достал платок, просто чтобы что-то сделать; ее взгляд устремился на красиво вышитую надпись RH в углу, и в своем воображении она увидела девятиконечную графскую корону, возвышающуюся над ней. Рональд, казалось, ожидал ответа, знака ободрения, и Регула наконец спросила: «В чем именно тебе нужно, чтобы он был благородным?»

«Потому что я ожидаю, – ответил Рональд, – что он приобретет имущество, которым ему не разрешили бы владеть, пока живы мои родители. Мое предложение таково: Вы покупаете Рондсперг, но держите договор купли-продажи в секрете между нами и назначенными нами свидетелями. Я буду управлять имуществом для Вас в настоящее время, а затем передам его Вам взамен заброшенного – благоустроенного имения… Вам не придется ждать много лет… Я буду верным управляющим для вас – нет ничего, чего бы я не сделал для того, кому мои родители обязаны тем, что смогут умереть на своей земле».

Регула задавалась вопросом, не являются ли эти последние слова почти обещанием брака – если так можно выразиться. Она долго размышляла. Всё сложилось не совсем так, как она себе представляла. Граф на самом деле предложил выгодную сделку – на сентиментальном условии. Он сделал это, будучи уверенным в её репутации. Регула вспомнила, что её репутация благородной и великодушной души уже стоила ей немалого количества гульденов. На этот раз это принесёт нечто гораздо большее. Ей предлагали покупку будущего, но блестящего. Она так хорошо знала Рондсперг, благодаря директору! … Но одной покупки ей было недостаточно – она намеревалась жить там, как графиня Рондсперг. Рональд вопросительно посмотрел на неё; не сейчас ли ей следует протянуть руку, а ему – пожать ее?

«Что скажете, моя дорогая?» – спросил он. «Скажу… да», – прошептала она, протягивая ему дрожащую правую руку. Он схватил её и крепко сжал: «Спасибо!» Последовала пауза. Он слегка склонил голову. Затем снова поднял её и продолжил решительным тоном: «Приятная часть нашего дела будет улажена; теперь перейдём к деловой стороне».

«Уже улажена?» – невольно воскликнула Регула. Рональд посмотрел на неё с изумлением, а она в тревоге заерзала, стараясь лишь избежать его взгляда. В тот момент она действительно яростно ненавидела его! Она задавалась вопросом: неужели этот граф считает меня дурой? Не скрывается ли за его кажущейся откровенностью насмешка? Она уже замышляла месть, но прежде всего, её замешательство нужно было скрыть от него. Регула мило улыбнулась и сказала: «Пожалуйста, уладьте деловые вопросы с моим другом-юристом, доктором Венцелем». «Он и мой друг тоже,» – ответил Рональд, – «и, если Вы позволите, я немедленно к нему пойду».

«Вы, вероятно, встретите его по дороге сюда; он будет обедать с нами».

«Тем лучше, если я смогу обсудить это с ним в Вашем присутствии. И когда Вы собираетесь приехать в Рондсперг, фройлайн?»

«Что Вы хотите, чтобы я там сделала?» «Познакомьтесь с ним. Вы должны увидеть Рондсперг, прежде чем покупать его; я настаиваю на этом». Он провел рукой по лбу и, после короткого молчания, добавил: «Вы будете в ужасе от запущенности, с которой столкнетесь там на каждом шагу. Я не хотел бы стать свидетелем Вашего первого разочарования. Позвольте мне приехать через несколько дней после Вас, чтобы поприветствовать Вас в вашем новом доме».

Регула оживилась. Все ее угасшие надежды вернулись в мгновение ока. Возможно, он просто колебался, прежде чем заговорить; он едва успел это сделать, как она, увидев свое будущее жилище, заявила, что довольна им. И Регула застенчиво прошептала: «Под каким предлогом я могу появиться?»

«Предлог не нужен. Вы получите приглашение от моей матери. Моя мать прекрасно знает о нашем положении!» Рональд говорил быстро и с волнением, которое он не мог сдержать. «Хотя она об этом не говорила, она знает, почему я здесь. Что касается моего отца, он давно хотел пригласить Вас в Рондсперг. Мы с матерью отговорили его. Разница между гостеприимством, которым мы когда-то пользовались в вашем доме, и тем, которое мы могли бы Вам предложить, была бы слишком велика».

«О, граф!» воскликнула польщенная Регула, – «Ни слова больше. Я приеду, как только графиня меня позовет. Однако, пожалуйста, позвольте мне привести мою маленькую племянницу и служанку… наедине – это может вызвать кривотолки… Вы так не думаете?» Она была в самом приподнятом настроении. Когда на ужин пришли ее гости – доктор Венцель, профессор Бауэр и директор, ее щеки засияли живым желтым румянцем, что обрадовало профессора. Никогда она не казалась ему такой приятной и, как он выразился, «такой изысканной». Ее глаза буквально сияли интеллектом, и она говорила такие умные вещи. О, как он ненавидел богатство, которое делало ее независимой и в то же время желанной для стольких людей! Ему хотелось бы сжечь ее дома, взломать ее сейф и развеять его содержимое по ветру. Он был убежден, что они созданы друг для друга и что ничто не стоит между ними, кроме этого отвратительного богатства. Когда Регула изредка любезно говорила: «Да, мой друг, я понимаю глубину твоей привязанности ко мне», он представлял себя ближе к воплощению блаженства. Людвиг Бауэр был подобен углю, который влюбился в глыбу льда и думал, что тот плачет от внутренних переживаний, потому что его присутствие растопило ее.

Ужин был превосходным. Стол был безупречно сервирован, официант в простой, но изысканной форме ловко и бесшумно подавал изысканные блюда и мягкие и крепкие вина. «Настоящий Хайсенштайн!» – восторженно восклицал директор после каждого глотка. Господа отлично справились с ужином – за исключением профессора, который обычно отличался хорошим аппетитом, но сегодня не мог есть. Он пожирал взглядом только Рональда. У него было плохое предчувствие. И Рональд подумал: этот ученый, кажется, очень взволнован; он наверняка на пороге важного открытия. Однако профессор не сделал никакого другого открытия, кроме вновь пробудившейся любви к Регуле.

Примечания переводчика:

* Елизавета Английская и Кристина Шведская объединены тем, что Кристина Шведская восхищалась примером Елизаветы Английской.

При этом каждая из королев имела свои особенности: Елизавета Английская была королевой Англии и Ирландии из династии Тюдоров, а Кристина Шведская – королевой Швеции в 1632—1654 годах.

* Мятеж графа Эссекса, много летнего любимца королевы Елизаветы I, – один из самых нелепых мятежей в истории… Был казнен по приказу Елизаветы..

* Джованни Ринальдо Мональдески – итальянский маркиз, обер-шталмейстер шведской королевы Кристины, убитый по её приказу.