Разговор, на который госпожа Хайсенштайн вызвала доктора Венцеля на следующий день, был серьезным и долгим. Обсуждался важный вопрос: может ли Божена, после вчерашнего возмутительного инцидента в гостинице «Зеленое дерево», остаться в доме? Человек, который признается в своем позоре прилюдно, вряд ли является подходящей компанией для приличной молодой девушки. С другой стороны, трудно отпустить Божену, «потому что она верно служила семье столько лет», потому что она очень полезна мне, думала про себя Регула. Мы ужасно скучали по ней все эти годы!

«Уважаемая, госпожа», – сказал мудрый и практичный доктор Венцель после тщательного обдумывания, – «вчерашнее событие имеет такое же значение, какое ему придают».

«Разве я не обязана придавать ему большое значение?» – спросила Регула, – «разве я не обязана перед собой? Конечно, я бы не проявила такой строгости к преступлению…»

«К проступку – проступку!» – поправил адвокат с улыбкой.

«Разве это не пятнает и мое собственное имя?!» продолжала Регула, а Венцель снова перебил ее, заверив: «Вовсе нет».

«Что скажут люди, если я никак не выражу своё отношение к такому вопиющему позору – вообще ничем? Разве она не часть этого дома? – это ужасная мысль! – не отразится на мне?» – возразила фройляйн Хайсенштайн, по спине которой пробежал холодок. Венцель начал немного терять терпение, что проявилось в его удвоенной дружелюбности. Он взял руку Регулы, поцеловал её и сказал: «Не унывайте! … Будьте бодры! Никто не станет обвинять вас в юношеской неосторожности вашей пожилой служанки».

«Вероятно, Вас даже не было на свете, когда был совершён этот грех», – заверил её адвокат, глядя на нее нежным взглядом и встал, «это снимает с Вас» – он поискал взглядом свою шляпу – «всякую ответственность».

«Вы действительно в это верите?» – прошептала Регула.

Доктор схватил шляпу и сделал несколько шагов к двери.

«Воистину!» – повторил он своим самым нежным голосом, – «воистину и искренне, Глубокоуважаемая. Вы предстаёте во всём этом деле – невинной, как белая голубка! – А эта бедняжка, Божена! – Боже мой… У этих людей несколько иные взгляды на некоторые природные процессы, чем у Вас, ангельская дева…»

«Доктор Венцель!» – строго и укоризненно воскликнула Регула, – «ничего подобного в моём присутствии… Я умоляю Вас…» «Приказывайте! Приказывайте! – Вы всегда должны приказывать», – сказал галантный старик, и девушка признала, что в основном он прав: «Вполне возможно, и было бы вполне естественно, что для низших слоёв населения существуют и низшие слои морали. Между положением человека в жизни и его связями, безусловно, существует большая гармония. Происхождение и представления, деликатность, такт, совесть – всё совпадает». Я верю в это. Я даже понимаю это – и – как уже сказала мадам Шталь-Гольштейн: «Понять – значит простить». Разве не так, дорогой доктор?» Венцель еще раз поцеловал руку Регулы, поблагодарил ее за благородные

слова, которые она только что произнесла, был рад великодушному решению, и ушел, как он сказал, «воодушевленный и тронутый».

В коридоре он встретил Шиммельрайтера, его жену и Божену. Молодожены пришли в полном парадном облачении, чтобы поблагодарить фройляйн Хайсенштайн за оказанную им вчера честь – присутствие на их свадебном торжестве. По дороге они встретили служанку и не могли с ней не заговорить.

Невысокая, полная женщина, Кати, чье лицо сияло в дневном свете, словно смазанное маслом, крепко держала правую руку Божены в своими толстыми пальцами, одетыми в вязаные перчатки. Она смотрела на великаншу с выражением переполняющей ее любви, энтузиазма и преданности. Шиммельрайтер гордо и нежно обходил эту группу, словно лебедь вокруг гнезда, и время от времени говорил Божене: «Моя дорогая подруга!» Итак, было решено: Божена останется, но ее положение в доме изменится. Пожалуй, наименьшей наградой, которую добродетель может предложить за многочисленные лишения, является привилегия напоминать греху о непреодолимой пропасти, разделяющей их.

Вскоре произошло нечто странное, почти чудо. Молодая женщина теряла голос и зрение в присутствии своей служанки. И как бы близко к ней ни подходила Божена, предлагая стакан воды, обращаясь с просьбой о назначении или задавая вопросы, всё было одно и то же: молодая женщина была поражена слепотой, более полной, чем у Валаама, и немотой более стойкой, чем у Захарии. Однако спустя некоторое время стали очевидны неприятные последствия такого игнорирования. Несмотря на все свои намерения угадать невысказанные желания госпожи, Божена не всегда преуспевала; возникало много недоразумений, и Регула наконец решила попробовать другой подход. Но сначала ей нужно было открыть глаза заблудшей женщине, нужно было бросить искру своей собственной сияющей морали во тьму, в которой бродила несчастная.

Госпожа скромно проводила Божену в красную гостиную, где та села на самый большой диван. Бросив взгляд в зеркало в колонне, она обнаружила, что выглядит весьма хорошо в этом величественном зале, который обычно был пуст и всегда пах яблоками, по причинам, которые никому не были известны. «Божена, – сказала госпожа новоприбывшей после паузы, во время которой она тщетно пыталась встретиться с изумленным, но доверчивым взглядом служанки, – «Божена, я долгое время сомневалась, стоит ли мне позволять тебе оставаться у меня дальше. Да, очень сомневалась».

Говорящая ждала возражений, и, не дождавшись их, продолжила: «Вы знаете почему? … Вы знаете почему?» Божена опустила глаза, губы слегка дрожали, и она почти неслышно ответила: «Да».

«У каждого есть обязанности перед собой, Божена», – снова заговорила молодая хозяйка, – «Вы понимаете это? … Возможно, Вы этого не понимаете, но это не имеет значения. Я не должна была пренебрегать своими обязанностями перед собой… и все же я сделала это, чтобы спасти душу – Вашу – Вы понимаете это?»

Молодая девушка постепенно впала в ядовитое и горькое настроение, которое значительно усиливалось перед кажущимся спокойствием Божены, но прежде всего из-за ее молчания. Она пробормотала что-то вроде «Тупица!» и затем произнесла вслух дрожащим голосом, словно у нее перехватило дыхание: «Если я так много делаю, Вы, конечно же, соизволите что-нибудь сделать, надеюсь, Вы не злоупотребите моим доверием… Что?» Она внезапно прервала себя: «Что Вы сказали?»

«Ничего, милостивая госпожа», – ответила Божена. Под глазами у нее горели темно-красные пятна, а грудь вздымалась.

Регула повторила, подрагивая ноздрями: «Ничего? – Конечно… Но я должна попросить тебя кое-что сказать. Я должна попросить тебя дать мне священное обещание, что твое поведение в будущем будет… – она искала подходящее слово, – добродетельным».

Божена молчала.

«Обещай!» – воскликнула молодая женщина, ее дыхание становилось все короче, уголки губ – все более резкими, – «Я требую твоего обещания, как я уже сказала, твоего самого священного обещания, что ты… что…» Регула сделала паузу, несколько раз сглотнула, а затем заговорила, словно решив, несмотря на все внутреннее сопротивление, нанести решающий удар: «Что ты останешься в изоляции… что ты впредь больше не будешь встречаться со своим… любовником». Молодая хозяйка искоса взглянула на свою служанку. Служанка прижала руку к груди, и на ее лице читалась боль, которую невозможно было выразить словами, боль, безмолвно взывающая к небесам. Нет! Нет!… Если бы Регула знала, что делает, она бы этого не сделала, даже она, бессердечная марионетка!

«Госпожа!» воскликнула Божена, на мгновение ошеломленная, вне себя от ярости. Однако вскоре к ней вернулась сила самообладания. С невероятно натянутым спокойствием в тоне и поведении, со звуком правды, который должен был убедить даже самое глубоко укоренившееся недоверие, она произнесла: «Между нами все кончено, было кончено уже много лет назад».

Странно и непостижимо! Регула почувствовала в этих словах и в том, как они были сказаны, угнетение и тревогу, которые в душах ограниченных людей сменяют благоговение. Из всех мудрых уроков, которые она подготовила, ни один не пришел больше ей на ум. Поэтому у нее не было другого выбора, кроме как покончить с этим. Пробормотав несколько невнятных слов, она отпустила свою служанку. Божена позаботилась о том, чтобы барьер, воздвигнутый молодой женщиной между ними никогда не был преодолен. Все ее поведение по отношению к госпоже ясно говорило: ты здесь – я там. У тебя нет ничего общего со мной.

Однако беспокойство Регулы по поводу пагубного влияния «падших» ограничивалось только ею самой; казалось, она ничуть не боялась за свою племянницу. Ребенок оставался под опекой Божены. Регула была заядлой театралкой, и как только она приходила туда в сопровождении господина или госпожи Венцель, появлялся Мансюэ, чтобы забрать Божену и Розочку и отвести их в свои покои. Старик пришел к выводу, что предметы, которые профессор Бауэр преподавал девочке, едва ли можно было назвать обучением. А девочка растет, ей нужно чему-то научиться, ей нужно также развить и привить вкус и понимание литературы. Он достал старые тетради, в которых когда-то записывал стихи и любимые отрывки из патриотических произведений. Пока Божена шила, а Розочка держала в руках вязание, которое уже выглядело довольно серым и замусоленным, но наотрез отказывалось расти, он читал обеим дамам.

Среди самых восхитительных фрагментов поэтического пиршества Мансюэ были «Геркулес на перекрестке», «Плач Психеи» и «Плач Купидона» Бергеля, «Первые гении человечества» (посвященные любящим родителям) Пауля Ламатша фон Варнемюнде, «Песнь застолья весной» (по мотивам «Песни застолья зимой» Хёльти):

«Стакан наполнен! Северный ветер больше не ревет – » и так далее. «Последнее желание» Шарлемона, которое начиналось так красиво: «Когда приближается мрачный час расставания, глаза тускнеют, а сердце тихо бьется, когда тревожная скорбь вырывается из напряженных уст, и боль поглощает всю радость…» и так далее. Или даже «Горный дух Белых гор», любимая баллада Розочки, которая доставляла ей такое восхитительное удовольствие, а ее последние стихи заставляли ее маленькое сердечко так громко биться! – Она всегда прижималась к Божене, когда Мансюэ читал:

«И солнце, заходящее кровавым светом, опускается в лоно гор,

и весь замок оглашается дикими тресками

кнута. Затем оно ревет, как буря,

вселяя страх и ужас вокруг, и, запряженный четырьмя лошадьми, дух выезжает из замка!»

Когда приходило время порадовать своего старого друга, Розочка с большим энтузиазмом и своеобразной интонацией декламировала «Австрийские Фермопилы (1809)» Шарлемона. Как пылали её щёки, как блестели слёзы в его глазах! Как же приятно заканчивался день и для старика, и для ребёнка после такого восхитительного угощения! В других случаях историческим традициям отдавалось должное. Мансюэ знакомил свою небольшую аудиторию с знаменательной историей Костки фон Поступиц*. Чтобы пробудить в Розочке любовь к знаниям и дать ей представление о почестях, которых можно достичь благодаря учёбе, он рассказывал историю Иоганны фон Босковиц, знаменитой аббатисы цистерцианского монастыря Марии Зааль в Альтбрюнне. Она жила в XVI веке и была настолько образована, что филологи Опат и Кзель* посвятили ей свой перевод Нового Завета. Мансюэ также рассказывал о жизни великого Святого Иоанна Крестителя, мудрого Бертольдуса де Висшоу и выдающегося певца Бличковского. Если Розочка начинала во время этих рассказов дремать, старик быстро предлагал что-нибудь более забавное. Он переносился в Королевский муниципальный национальный театр в Брно и рассказывал о «Фее из Франции», «о графе Момбелли» или о «Чёрном Чудо-человеке», чтобы поднять настроение своей любимице.

Вечера у Мансюэ были восхитительны, но лучше всего они проходили, когда говорила Божена. Никто не мог говорить так, как Божена, заметила Розочка, ведь она рассказывала ей о ее родителях. И Мансюэ тоже никогда не уставал слушать истории об этой паре.

«Расскажи мне», – спросил старик, – «каково это было, когда лейтенанту пришлось уехать на фронт?»

«Как я тебе часто говорила: это было грустно, – ответила Божена. – «Врач уже сказал лейтенанту: она должна умереть, и я сама это знала… Лейтенант был очень спокоен, когда прощался».

«Конечно, солдат!» – пробормотал Мансюэ. – Он очень нежно поцеловал ее и просто сказал: «Прощай и береги себя».

Она тоже не хотела обременять его сердце и говорила только о том, что хотела бы снова увидеть его. Все внутри у него застыло». Но, когда он уже собирался уходить, она внезапно протянула к нему руки, и в этот момент он потерял самообладание.

Божена замолчала, сделала жест рукой, словно отмахиваясь от чего-то, и продолжила с облегчением: «Я думала, она никогда не отпустит его, он никогда не вырвется на свободу… Они были как дети. О, такие юные, такие красивые, такие хорошие, и оба были всего в шаге от могилы!»

Розочка положила голову на колени Божены; теперь она подняла ее и с блаженной улыбкой сказала: «Они были такими хорошими, Божена?»

«А потом?» – спросил Мансюэ.

«Потом ничего больше. Вот ее…» – служанка погладила лицо девочки, – «он взял ее на руки и нежно поцеловал…»

«Потому что он так сильно меня любил!» – вмешалась девочка, полная гордой уверенности. «И вернул ее мне, – заключила рассказчица, – и сказал: «Божена, ты будешь о ней заботиться!»

Наступила долгая тишина, Розочка, казалось, уснула. Но вдруг она открыла свои сонные глаза и, взглянув на Божену, сказала: «Ты, конечно же, была подружкой невесты на свадьбе моих родителей!»

Мансюэ и Божена обменялись быстрым взглядом; на его лице читалось смятение, на её – мрачность и растерянность.

«Разве не так?» – пробормотала Розочка, язык её отяжелел, и она опустила усталые веки. Божена склонилась над ней: «Нет, дитя… нет».

«Почему нет?»

«Это было бы неуместно». Ребенок прошептал второе «Почему?» и уже крепко уснул, не успев произнести эти слова.

«О, господин Мансюэ!» – начала Божена спустя некоторое время, впервые открывая своё закрытое сердце своему верному спутнику. «По ночам мне часто кажется, что я слышу слова моего господина: „Божена, ты будешь заботиться“. Тогда, когда он их произносил, я думала только: Конечно. А теперь мои руки связаны, теперь всё потеряно, я больше не могу ни о ком заботиться, никому помогать; ибо я… презираема!»

«Ты?!» – воскликнул Мансюэ.

«Да-да, это я! Даже самое трудное для меня – я это чувствую! … На моей совести несчастье матери, и несчастье ребенка тоже! … Я больше ничего не могу сделать для ребенка…»

«Что ты хотела сделать, Божена?»

«Помочь получить то, что ей причитается – что ж еще?»

«Как? … Вопреки молодой хозяйке…»

«Не вопреки ей! По ее воле. Я бы добилась этого от нее… Еще несколько лет, господин Мансюэ, и она бы сделала то, что я ей бы посоветовала. Верите или нет – еще несколько лет, и я бы ее за волосы схватила! … Бог сурово наказывает меня – я беспомощна и сломлена, и я никогда не смогу сказать ребенку моей Розы на пороге дома ее отца: «Входи, ты дома».

Мансюэ посмотрел на нее с изумлением. Так вот что она осмелилась сделать? Отсюда и молчаливое подчинение, беспрекословное повиновение, ежечасное самоотречение? … Все это было осознанным, преднамеренным – плодом ее великой любви и глубокого раскаяния.

Нет, подумал он, Божене никогда не перестанешь удивляться. Старик Мансюэ приложил руку ко лбу и произнес: «Как знать! Как знать!»

Примечания переводчика:

* Костка фон Поступиц – это не одна личность, а древний чешский дворянский род, целая династия, которая оставила заметный след в политической военной и культурной жизни Богемского королевства.

* Филологои Бенеш Опат из Телч, Пётр Гзель из Праги и Вацлав Филоматес – три утраквистских священника, которые в первой трети XVI века собрали первый грамматический сборник чешского языка. Хоть сборник был не полным, но положил начало кодификации чешского языка, особенно фонетическому и морфологическому.