Через четыре недели после отъезда Веберляйна пришло от него письмо из Арада. В нем он сообщал, что ему пока не удалось найти никаких следов тех, кого он искал. Он просил опубликовать во всех австрийских газетах обращение к Божене с настоятельной просьбой вернуться в Вайнберг.

«Это был бы скандал!» – заметила Регель. Наннетта ценила тонкое чутье своей дочери, и всякий раз, когда Хайсенштайн говорил: «Объявление, добрая женщина, Вы договорились о публикации объявления в газетах – через Венцеля, не так ли? Вам нужно только спросить его… Вы это сделали, дорогая?» – она застенчиво поворачивала голову и отвечала: «Это должно произойти завтра».

И каждый раз Хайсенштайн доброжелательно кивал ей в знак благодарности и говорил: «Когда объявление будет напечатано, я хотел бы его прочитать».

Иногда он выражал желание посоветоваться с Венцелем по поводу своего завещания. Но врач категорически запрещал впускать кого-либо, с кем больной мог бы обсудить деловые вопросы, и Наннетте приходилось отказывать адвокату в приеме – как бы это ни было больно для её чувствительного сердца. Кстати, Хайсенштайн больше не настаивал на своем желании; оно обычно забывалось, также как возникало. Год подходил к концу, а вместе с ним и жизнь больного старика. Его мысли начали путаться; он больше не различал свои фантазии и реальность. Каждый день он говорил Шиммельрайтеру, что скоро приедет его внучка. И обычно уверял приказчика, что обязан предстоящей радостью своей жене, которая всё устроила для возвращения Божены.

«И Божена принесет мне ребенка», – таинственно прошептал больной. «Моя жена разместила обращение в газете; пожалуйста, прочитайте его мне, умоляю вас». Шиммельрайтер ничего не слышал об этом обращении, так как письмо Мансюэ ему не доставили. Не зная, что делать или говорить, он брал газету и пробормотал несколько слов, на которые старик, однако, погруженный в свои мечты, больше не обращал внимания. Он лежал спокойно день и ночь, не отрывая глаз от двери, и время от времени говорил: «Разве это не шаги Божены? – Кажется, я слышал, как она приближается».

Он умоляюще смотрел на Наннетту: «Наверняка кто-нибудь должен пойти и

встретить её. Возможно, она уже забыла дорогу». Эта тоска мужа по ребёнку его нерадивой дочери очень смущала Наннетту, и Регель ясно давала понять, что она чувствует себя обиженной и надеялась быть лучшей подругой для отца. Примерно в Новый год Шиммельрайтер получил письмо от Мансюэ из Клаузенберга. Веберляйн болел там четыре недели, но, тем не менее, ни на минуту не забывал о цели своей поездки. Он писал, делал много запросов, посылал много гонцов и, наконец, узнал так много, что посчитал возможным предположить, что Божена уже едет домой с ребёнком. Конечно, вероятно, у нее не было «ни гроша за душой».

«Вероятно», – завершалось странное послание Мансюэ, – «она не доставит неудобств ни одной другой почтовой лошади, кроме двух, которые есть у каждого человека. Надо просто отдавать команды по очереди то одной, то другой ноге. Божена взялась за дело; Божена доведет его до конца». Что меня действительно задевает и раздражает, так это то, что старая полевка (Hypudaeus arvalis,* самый опасный грызун) в конце концов оказалась права, и мне было бы лучше сидеть у печи, чем, как и сейчас, бродя здесь, вблизи Самоса, пока у меня не поднялась температура и в кармане не появилось известие о том, что птички, которых я искал, уже упорхнули.

Шиммельрайтер старательно скрывал от госпожи Хайсенштайн содержание письма. Утром она поговорила с врачом, который был крайне обеспокоен и объяснил, что силы пациента слабеют. Наннетта мягко сообщила дочери о заключении врача. Регула оставалась спокойной и невозмутимой. Как всегда, пытаясь подбодрить мать, она сказала: «Странно, сегодня отцу, кажется, стало лучше». Однако Наннетту это не успокаивало. Беспокойная, как маятник, она расхаживала взад и вперед между своей комнатой и комнатой мужа. Регула неоднократно уговаривала ее не волноваться, так как это никому не пойдет на пользу и повредит ей самой. Она посоветовала матери выйти на улицу хоть на некоторое время; свежий воздух успокаивает нервы. Следуя этому совету, госпожа Хайсенштайн медленно подошла к зеркалу и, притворяясь спокойной и заботливой, надела шляпу. Затем вбежала горничная и позвала к больному, который внезапно потерял сознание.

Наннетта и ее дочь поспешили в комнату Хайсенштайна. Сиделка и Шиммельрайгер

суетились вокруг обреченного. Одного взгляда на лицо мужа было достаточно, чтобы Наннетта вздрогнула и закричала служанке и слуге: «Доктора! Священника!» Они убежали, оставив открытой входную дверь.

А в этот момент через большую площадь прошла высокая женщина в рваной одежде со следами долгого путешествия. На руках она держала спящего ребенка, бережно завернутого в тонкое одеяльце. Усталыми шагами она направилась к старому дому и медленно поднялась по лестнице. Ее лицо просветлело, когда она посмотрела на темную обшивку входа, ее взгляд встретил знакомые комнаты. Словно оживившись, она прошла по длинному ряду комнат и, наконец, остановилась, с бешено бьющимся сердцем, перед спальней своего старого хозяина. Оттуда слышны были шорохи и торопливые шаги, тревожные вопросы и шепот, тяжелые стоны больного… Она толкнула дверь и вошла.

С ужасом и изумлением взгляды всех присутствующих обратились к странной женщине, к ней протянулись руки, и вдруг раздался тонкий, словно от смертельного страха, вопль: «Божена!» «Божена!» – беззвучно и прерывисто повторил из глубины комнаты второй голос, и, поддерживаемая Наннеттой и Регель, фигура старика приподнялась с подушек кровати. «Господин!» – воскликнула женщина с криком боли, глядя на его страдания, и опустилась на колени у порога. «Ближе… ближе», – прошептал он, и Божена, собрав последние силы, поднялась, шагнула вперед, положила ребенка у изножья кровати и рухнула. Никто не подумал прийти ей на помощь; все застыли на месте.

Больной долго и пристально смотрел на ребёнка, с любовью. Он был мал для своего возраста и обладал такими совершенными пропорциями, что каждое движение его тела ласкало глаз. Здоровье расцветало на его нежных, румяных щеках, а полнота жизни сияла в глазах, которыми он с удивлением, сквозь смех и слезы, смотрел на незнакомое окружение. Наконец, старик отвёл взгляд от ребёнка и устремил его на свою жену, взгляд был полон невыразимой благодарности. И Наннетта задрожала до глубины души, когда этот уже почти погасший взгляд встретился с её взглядом, и когда умирающий мужчина сказал ей: «Это счастье – я благодарю тебя за него. Будь благословенна за него».

Тень скользнула по его лицу: «Сирота!..» – выдохнул он, и тяжелая слеза скатилась по щеке. Внезапно он очнулся; в нем зажглась искра прежней силы, он поднял голову и повернул ее к Регуле… Его рука, которая так долго оставалась неподвижной, указала на ребенка. «Твой священнейший долг!» – властно крикнул он своей бледной дочери… «Ты меня понимаешь?!..» С этими словами он откинулся назад. Его грудь снова поднялась – и его страдания закончились.

Почтовый фургон, доставивший Мансюэ обратно в Вайнберг, проехал через ворота в тот самый момент, когда парадная процессия, сопровождавшая Хайсенштайна к месту его последнего упокоения, направилась к кладбищу. Когда Веберляйн вошел в старый дом, оттуда уже вынесли тело его покойного господина. Приказчик воспринял эту новость с ужасом. Он опоздал! Он не успел пожать старику руку и спросить: «Что случилось с вашей внучкой?» В бешеной спешке Мансюэ побежал на кладбище. Церковная церемония еще не закончилась, когда он прибыл туда; он прорвался сквозь собравшуюся толпу и направился к тому месту, откуда увидел мерцающие огни и голубоватые клубы ладана, поднимающиеся в чистый зимний воздух. Могила над его господином еще не была «закрыта». Рядом с молящимся священником, опираясь на руку графа Рональда, стояла Наннетта, с измученным лицом и едва держалась на ногах. Рядом с ней была Регула, спокойная, напряженная, с плотно сжатыми суровыми губами. А позади неё, возвышаясь высоко над ней: – Кто?!… О, Боже, милосердный: – Кто?! Это великая, это… была прекрасная Божена. Рядом с ней, прижавшись к её руке, стояло маленькое, милое создание – Мансюэ пришлось собрать все силы, чтобы не выкрикнуть вслух трогательное имя. Маленькая Роза! – воскликнул он про себя с тоскливым ликованием. Во время завершения скорбной церемонии он ни разу не взглянул на ребёнка, а когда всё закончилось и присутствующие знакомые окружили Наннетту и Регулу, чтобы выразить соболезнования, он подошёл к Божене, возле которой остался только Шиммелрайтер. Она поприветствовала его серьёзным кивком, а он, чьё сердце, тем не менее, было достаточно мягким, чтобы растаять, встал перед ней, напряжённый и угловатый, как светлячок, и, долго глядя на свою возлюбленную, сказал: «Вы сильно изменились».

«Я поседела», – ответила Божена, вытаскивая из укрытия маленькую Розочку, полностью запутанную в складки ее юбки, и поднимая ее на руки.

«Не совсем поседела, скорее, это как перец и соль», – сказал Мансюэ, и когда Божена заверила его, что он, наоборот, выглядит так же, как и семь лет назад, он равнодушно произнес: «Говорят».

Шиммельрайтер часто рассказывал позже, что Мансюэ показался ему тогда очень возбужденным. В нем можно было увидеть трудную борьбу между болью и радостью, и в то же время стремление не раскрывать больше, чем он считал совместимым со своим мужским достоинством. «Но я», – продолжила Божена после паузы, – по-прежнему бодра, как и прежде, и прошу Вас, передайте этой женщине, что то, что для нее делают две другие служанки, я делаю одна, и я также присмотрю за ребенком; пока я здесь, у нее не будет хлопот. Прошу вас, господин Мансюэ, замолвите за меня словечко, чтобы мне разрешили остаться вместе с ребенком здесь».

«Это излишне,» ответил приказчик, «она с удовольствием Вас примет. Она свою выгоду знает».

Медленно шли они позади толпы, которая расходилась во все стороны, пока все не покинули кладбище. Мансюэ постоянно поглядывал на ребенка, который, прижавшись головой к шее Божены, моргал ему с озорством, свойственным только шестилетней девочке. «Вы будете еще долго нести ребенка вот так?» – спросил приказчик и, повернувшись к Розе, ворчливо добавил: «Вы знаете, что это позор – сидеть на руках в таком возрасте?»

«Снега много, – извинилась Божена, – а она не тяжелее куклы».

«Возможно», – ответил Мансюэ. «Во что Вы с ней ввязались?»

«Она маленькая, это правда», – сказала Божена.

«И немая к тому же», – добавил Мансюэ. После этого девочка разразилась громким смехом и закричала изо всех сил: «Я не немая! – и я могу ходить… И я хочу ходить прямо сейчас, Божена. Возьми на руки этого непослушного человечка, чтобы он снова стал хорошим».

Божена была очень встревожена этим неуместным замечанием своей воспитанницы и велела ей замолчать. Но Мансюэ она сказала: «Надеюсь, ты не будешь злиться на глупого ребенка».

На что он величественно ответил: «Не позволяйте ей смеяться над Вами». Шиммельрайтер, однако, поцеловал руку маленькой девочки, свисавшую с плеча Божены, словно очарованный. Группа молча добралась до дома. Перед воротами Божена поставила свою легкую ношу; она остановилась, скрестила руки и некоторое время молча смотрела на дом.

«Кто здесь теперь живет?» – наконец спросила она, преодолев первоначальное колебание.

«Очень многие, – ответил Мансюэ, – у нас в Вайнберге нехватка жилья. Окружной администратор, граф, уехал в 1948 году. А наш знакомый, его охотник… – Мансюэ повернул голову и так пристально уставился на один из каменных столбов ворот, словно там происходило что-то неслыханное, – он женился на горничной графини и получил охотничьи угодья неподалеку…» – «Неподалеку?» – повторила Божена. «Но он давно уехал, говорят, ему там не повезло, – продолжил Мансюэ. «Поэтому граф отправил его в одно из больших владений, которые у него в Богемии. Бернхард живет там под надзором главного лесничего, который не терпит никаких шуток… по крайней мере, так говорят. По крайней мере! Я знаю все это только по слухам…»

«Значит, в Богемии», – пробормотала Божена себе под нос.

«Да, у него высокий пост. Говорят, он чаще пьян, чем трезв, но я не буду говорить о нем плохо. Говорят, он бьет свою жену; ну, это их дело. Кстати, это не удивительно. Эта избалованная старая дева ему точно не подходит. Ему нужна была нормальная жена, которая бы держала его в узде».

Посланник фрау Хайсенштайн, вызвавший Мансюэ и Шиммельрайтера в гостиную, где им должны были зачитать завещание, о котором они еще не знали, прервал их разговор. Оба приказчика попрощались и последовали за госпожой. Войдя, они застали Наннетту, которая очень настойчиво – как утверждал Мансюэ, очень настойчиво – пыталась удержать графа Рональда, желавшего уйти. С горько-сладкой улыбкой она дала ему понять, что было бы бестактно так спешно покидать скорбящую семью человека, которого он знал. Рональда наконец убедили остаться, но он не мог скрыть, насколько неуместным ему казалось его присутствие в доме в тот момент.

Они сели за стол. Доктор Венцель зачитал завещание Хайсенштайна. В нем покойный назначил свою единственную дочь, Регулу Хайсенштайн, единственной наследницей всего своего состояния. Право пользования имуществом оставалось за его верной женой, Наннеттой Хайсенштайн, на всю жизнь. Было завещано несколько крупных наследств. Шиммельрайтер получил щедрое наследство, а Мансюэ – королевскую долю. Кроме того, ему была предоставлена квартира на первом этаже дома для свободного пользования до конца жизни. Хайсенштайн тепло отзывался о своем «самом верном слуге», советуя жене и дочери высоко ценить его и не принимать важных решений без его совета.

Пока доктор Венцель торжественно зачитывал этот раздел завещания, Мансюэ, казалось, становился все меньше и меньше, и наконец так низко опустился, что его голова, наклоненная вперед, оказалась на одной линии с краем стола, и никто из присутствующих не мог видеть его лица. Далее следовали несколько положений в пользу городских бедняков, кульминацией которых стал приказ о немедленном закрытии купеческого бизнеса после его смерти и запрете продажи фирмы при любых обстоятельствах. С Леопольдом Хайсенштайном торговый дом прекратил свое существование. Завещание было написано семь лет назад, и с тех пор ни одно слово не было изменено, не было ни малейшего дополнения. Час спустя граф Рональд попрощался с дамами. Мансюэ и Шиммельрайтер проводили его до кареты, а затем отправились на долгую прогулку по проселочной дороге. Они вернулись домой только с наступлением ночи. Все это время они шли почти молча бок о бок. Когда они уже переступили порог дома, Шиммельрайтер произнес: «Да-да, вы теперь великолепная пара, и я тоже очень подходящая».

«А вы кто?» – спросил Мансюэ.

«Подходящая пара», – повторил Шиммельрайтер, поправляя свою тонкую, жесткую, широкую бороду. С его круглым лицом, плоским носом и большими глазами он больше походил на тюленя, чем когда-либо. «Ваши пятьдесят пять лет особенно привлекут дам», – пренебрежительно заметил Веберляйн. «Мне не нужен молодой выскочка!» – с энтузиазмом воскликнул его коллега, и после паузы, во время которой Мансюэ насмешливо посмотрел на него искоса, он сбивчиво и с большим смущением добавил: «Тот, кто… уже в среднем возрасте». Но в следующее мгновение, подобно Лазарильо, он предпочел бы умереть, чем произнести это, потому что услышал рядом с собой резкое «И что?!», словно прошипела змея. Маленький Мансюэ засунул обе руки в карманы пальто, поднялся на цыпочки как можно выше и сухо сказал в бороду высокого Шиммельрайтера: «Успокойся!»

«Их она не возьмет». С этими словами он повернулся и исчез так же быстро, словно земля поглотила его.

Пока это происходило на первом этаже, Наннетта с дочерью ужинали в тускло освещенной столовой на втором. У Регулы не было аппетита, и она во второй раз заметила, что граф Рональд – приятный, но очень тихий и немногословный молодой человек. Например, он не произнес ни слова. Наннетта положила на стол кусок хлеба, который только что собиралась положить в рот, задумчиво посмотрела на него и, бросив на дочь почти лукавый взгляд, сказала, что ничто не может говорить в его пользу лучше, чем – то, что он не произнес ни слова.

В своей комнате, на втором этаже дома, Божена сидела у мерцающей свечи и шила детское платье. Рядом с большой кроватью стояла маленькая, когда-то принадлежавшая Розе в детстве. Теперь на ней спала ее осиротевшая дочь. Но сама она, и Божена думала о ней, в этот час, спала у подножия горы Негой*, в тихой альпийской долине, в далекой могиле. Там она отдыхала, окруженная таинственными песнями бури, окутанная мерцающим снежным покрывалом, мертвая для всех; живая лишь в воспоминаниях бедной служанки и в снах спящего ребенка. Мансюэ был прав. Наннетта старалась не пренебрегать Боженой. Она была слишком умна, чтобы ошибаться в оценке ее способностей к ведению домашнего хозяйства, и она также знала, что Регель идет по ее стопам в этом отношении. Ничто не могло быть для нее более желанным, чем активная и благоразумная помощь Божены. И ее присутствие приносило не только практические, но и моральные преимущества. То, что фрау Хайсенштайн приютила ребенка и служанку сбежавшей падчерицы, от которой отрекся собственный отец, вызвало восхищение всего города. Извлечь выгоду из поступка, который принес пользу ей самой, – как же это идеально соответствовало характеру Наннетты!

Божена старалась как можно реже показывать девочку «женщине», потому что ее вид очень смущал мачеху. Однако Божена ни при каких обстоятельствах не признавала, что можно было бы сказать, будто она пренебрегла хотя бы малейшим долгом на службе у Наннетты или Регулы ради ребенка. Так случилось, что в результате негласного соглашения между служанкой и ее старым благодетелем, он очень часто выступал в роли опекуна и наставника девочки. Он посвятил ее в тайны чтения и письма, научил петь национальный гимн, водил ее в церковь по воскресеньям и ежедневно в полдень гулял с ней по набережной. И как гордо он шагал рядом с ней! Таким образом, лишь знаменитый артиллерист еще шагает рядом с прекрасной поварихой своего сердца. Шестидесятилетний Мансюэ вновь влюбился в Розочку; эта новая страсть затмила даже его прежнюю привязанность к Божене. Да, да – этого нельзя отрицать: очарование молодости всемогуще, магия грации непреодолима, она покоряет даже самую стойкую душу, и: «хрупкое существо есть – человек.»

Неделя за неделей, месяц за месяцем. В доме Хайсенштайна становилось все тише, потому что его жена болела и чахла. Глубокая меланхолия охватила ее после смерти мужа. «Он тянет ее за собой», – говорили люди. Она заметно похудела; но, когда ее спрашивали, не чувствует ли она себя плохо, она почти встревоженно отвечала, что никогда не чувствовала себя лучше. Врач предположил, что у нее ослаблена нервная система, и что приближающаяся весна, с ее частым пребыванием на открытом воздухе, восстановит ее. Весна пришла, но не внесла никаких изменений в состояние Наннетты. Она страдала от бессонницы и лихорадки.

Однажды она вызвала доктора Венцеля и попросила его предпринять все необходимые юридические шаги, чтобы Регула, которой вот-вот должно было исполниться двадцать лет, смогла заявить о своем совершеннолетии. Наннетта ждала исполнения этого с нетерпением, которое выдавало, что она отнюдь не так спокойна в отношении своего здоровья, как притворялась. Однако ее мучил не страх смерти, а неприятное воспоминание, от которого она тщетно пыталась избавиться. Она стала тем, кем никогда прежде не была: нарушая заповедь, она одновременно была необычайно набожна. Несмотря на все предупреждения доктора, который рекомендовал максимальный покой, она проводила дни, навещая знакомых и посещая церковь. Она возвращалась домой измученной или взволнованной, но никогда не была так взволнована, как после исповеди. В такие дни вид Розочки ужасал ее. Никто не мог этого объяснить; только Божена сказала Мансюэ, что понимает. Божена, кстати, была воплощением осторожности; с ее губ не слетело ни слова, даже намекающего на упрек в адрес «этой женщины».

Врач наконец-то нашел название болезни Наннетты; он назвал ее истощающей лихорадкой и посоветовал пациентке поехать в Швейцарию. «Выздоровею ли я там? Вы можете за это поручиться?» – спросила она, и когда он дал уклончивый ответ, она воскликнула: «Хорошо, хорошо. Лучше я останусь дома…» Она не договорила, бросила враждебный взгляд на врача и отпустила его. Он ушел, преисполненный восхищения сильной волей женщины, и позаботился о том, чтобы слава о ней распространилась.

Как только Регула достигла совершеннолетия, её мать начала оживлённую переписку с баронессой фон Ваффенау, в которой часто упоминался граф Рональд. Сам же он оставался вне поля зрения. Помимо социальных обязательств и благочестивых занятий, которые она сама на себя возложила, вдова занималась урегулированием наследства и расформированием бизнеса Хайсенштайна. Она проявляла удивительную активность, стремясь лично быть в курсе каждой мелочи. Она поручала Венцелю ежедневно отчитываться перед ней, вела переговоры с Мансюэ и консультировалась с Шиммельрайтером, которого назначила своим секретарем.

Но, как ни странно, все увлечения, которыми она так усердно занималась, не успокаивали её душу. Что-то загадочное, мысль, ни разу не высказанная вслух, всегда отвергаемая, всегда возвращающаяся, мучительное напоминание и нечто гнетущее держало её в плену. В самый разгар беседы это внезапно овладевало ею, хватало невидимыми руками, и звук замирал в горле, слова – на языке. Её тусклые глаза беспокойно и бесцельно блуждали; погруженная в мучительные размышления, она казалась оторванной от настоящего и всего, что её окружало. Однажды, в подобном приступе, Наннетта быстро поднялась, поспешила к шкафу, открыла его и замерла перед ним. Её руки опустились… «Мама!» – воскликнула Регула не очень ласково, – «что? Что ты ищешь?»

Наннетта повернулась к ней, словно погруженная в сон, с лицом лунатика: «Письмо, – прошептала она, – чтобы сжечь. Но… оно уже сгорело».

«Какое письмо, мама?» Наннета приложила палец к губам, тревожно огляделась и сказала: «Тише! Тише!»

Вскоре Регула обнаружила бледную женщину, стоящую в полумраке посреди комнаты; неподвижная, как восковая фигура, она смотрела перед собой, ее прямая осанка резко контрастировала со смертельной усталостью на лице. Регула подошла к ней и с тихим ужасом спросила: «Мама, о чем ты думаешь?» Женщина вздрогнула, по ее телу пробежал холодок; подняв глаза и узнав дочь, она наклонилась к ней и прошептала на ухо: «Последний взгляд умирающего».

«Успокойся, успокойся, ты взволнована», – упрекнула Регула, подводя Наннетту к дивану и уговаривая ее сесть.

«Я не расстроена, дитя мое», – холодно ответила больная женщина, ее губы изогнулись в слабой улыбке. «Я просто думаю, как жаль, что я тогда выступила против поездки Мансюэ и не опубликовала это обращение. Ничего бы от этого не пострадало; все бы сложилось так, как сложилось, и… как благородно мы бы поступили!»

«Теперь нас никто не может упрекнуть», – сказала Регула. Наннетта помолчала немного, а затем сказала:

«И благодарность умирающего, дитя мое, разве она не была бы тогда оправдана?» «Видимо, мама», – сказала Регула.

Она не понимала этого странного сожаления. Госпожа Хайсенштайн положила руку на руку дочери.

«Видимо… Никогда не недооценивайте значение видимости. Видимость – это все, что нельзя постичь, подсчитать, взвесить. Честь, репутация перед миром – доброе имя – где проходит грань между видимостью и сущностью?»

«Кажется, вы достойны уважения – так и есть!» – добавила она, слегка повышая голос, и Регула не знала, что ответить, кроме как: «Вы такая странная, мама!»

Состояние Наннетты неуклонно ухудшалось. Врач всем, кто готов был слушать, внушал, что она, скорее всего, не переживет осень. Ему не хватало ни смелости, ни возможности сообщить эту печальную новость Регуле. Она тревожно избегала его, в лучшем случае мимоходом спрашивая: «Ей стало лучше, не так ли?», и ускользала, не дожидаясь ответа. Ее главной заботой было как можно дольше пребывать в иллюзиях относительно надвигающейся беды; если она была неизбежна, то она хотела, чтобы это стало для нее неожиданностью. Она сдерживала свои эмоции, боясь конечно, бессознательно, что преждевременная слеза может пролиться в ущерб приличиям, которые были необходимы в решающий момент. Настал момент, когда Наннетта перестала выходить из комнаты; ее конец был быстрым. В последние дни она цеплялась исключительно за Божену, которой почти не позволяли отходить от нее. Если гостю разрешали войти, больная женщина с удовольствием представляла служанку и говорила: «Это наша добрая Божена, она вернула внучку моего мужа. Ну, вы понимаете, ребенка его несчастной дочери».

Через год после смерти Хайсенштайна его вдова вела последнюю неравную борьбу. Однажды вечером доктор объявил, что останется на ночь в доме. Регула молча и тревожно расхаживала взад-вперед, постоянно пытаясь взять себя в руки. Всякий раз, когда она подходила к постели матери, та гнала ее прочь: «Потому что, – шепнула больная Божене, – это слишком тяжело для нее». Словно по негласному соглашению, около десяти часов домочадцы собрались в комнате, примыкающей к спальне фрау Наннетты. Лампа стояла на столе, а Регула сидела на диване, вязала крючком что-то очень тонкое и замысловатое, постоянно считая петли. Справа от нее доктор занял свое место, положив обе руки на подлокотники кресла, и с приятным вниманием смотрел на свои толстые, богато украшенные перстнями пальцы, выставленные на всеобщее обозрение.

Священник, который восемь дней назад по её просьбе совершил над больной обряд последнего причастия, Мансюэ, сидевший, сгорбившись, как крошечная точка, на маленьком угловом диване, и Шиммельрайтер, уже немного похрапывавший, находились в дальней части комнаты. Около полуночи послышался громкий и оживлённый разговор Наннетты. Доктор и священник подошли к ней, но тут же вернулись, потому что больная, находясь в полном сознании, хотела остаться наедине с Боженой.

Мансюэ тихо задал доктору вопрос, на который тот ответил достаточно громко, чтобы все услышали: «Вероятно, до утра». Он снова сел в кресло и задремал. Остальные, даже священник, очень молодой человек, который до сих пор мужественно боролся со сном, последовали его примеру. Часы пробили час ночи, лампа стала гореть тусклее, и в соседней комнате воцарилась тишина. Регула откинулась назад, скрестила руки и закрыла глаза. По спине пробежал холодный озноб. «Мне следует пойти к матери, – подумала она, – мне следует…» Но видеть смерть человека ужасно; она уже однажды это пережила. Она колебалась и, наконец, погрузилась в беспокойный сон, от которого внезапно проснулась. Напротив нее стояла Божена, мертвенно бледная.

«Моя мать умирает!» – воскликнула молодая женщина.

«Она мертва, – тихо ответила служанка, «иди сюда». Она схватила дрожащую женщину и, повела ее за собой, Регула пошла к смертному одру своей матери.

Никто из спящих не проснулся. Ни врач, ни священник не признали своего отсутствия в решающий момент и не стали опровергать утверждения тех, кто говорил, что Наннетта умерла на руках дочери после душераздирающего прощания.

Примечания переводчика:

* Hypudaeus arvalis – мышь полевка

* Негой – самая высокая гора в Румынии, в Трансильванских Альпах