Теперь они остались одни: старшая Регель, неукротимая Божена и всегда жизнерадостная Розочка; редко, когда «Его Величество Шанс» собирает воедино такие контрасты. Мансюэ оберегал это странное трио. После смерти Наннетты старик стал более благосклонно относиться к фройляйн Хайсенштайн; он думал, что она больше не находится под пагубным влиянием матери, но на самом деле лишь потому, что теперь чувствовал себя защитником Регель. Несмотря на всю свою серьезность и мудрость, она нуждалась в его совете, охотно обращалась к нему и даже следовала ему. «В ее жилах течет кровь Хайсенштайн; это очевидно, хочешь-не хочешь!» – заверил однажды Мансюэ Божену и секретаря. «Подождите, увидите: не успеете оглянуться, как она что-нибудь сделает для ребенка». Но Шиммельрайтер с сомнением покачал головой и сказал: «Она не обязана ничего делать для ребенка, поэтому и не будет. А каково ваше мнение?» – галантно обратился он к Божене.

Она ответила сдержанным тоном, которым стала говорить после возвращения: «Надеюсь на её великодушие!»

«Ура!» – сказал Шиммельрайтер, которому удалось, благодаря некоторым усилиям, перенять некоторые обороты речи Мансюэ. «Легче выжать малиновый сок из лимона, чем вызвать у этой души великодушный порыв». Божена молчала и отказывалась от дальнейших дискуссий.

«Она не любит мне противоречить», – позже с уверенностью объяснил секретарь Шиммельрайтер.

«Она больше никому не противоречит», – подумал Мансюэ. «Неужели она нам не доверяет? Или всё стало для неё настолько безразличным, что она даже не хочет ни словом об этом обмолвиться? Что происходит у неё внутри? … Бог знает!»

После смерти фрау Хайсенштайн граф Рональд написал письмо с соболезнованиями её дочери, но сам так и не приехал. Должно быть, вся работа, которую он взял на себя, удерживала его от приезда, предположила Регель; Ему предстоит взять на себя обязанности чиновников, уволенных в Рондсперге из-за задержки выплаты заработной платы.

Теперь он был одновременно директором, управляющим имением, лесником и распорядителем. С железной выдержкой и старательностью он трудился, чтобы отцовский дом не обнищал окончательно. Старый граф не хотел знать об истинном положении дел и масштабах его финансового положения. Если Рональду когда-либо не удавалось помешать нетерпеливому кредитору навязать свои требования старику, граф отправлял его к сыну, который единолично взял на себя управление делами. Но он с некоторой злорадной радостью спрашивал сына, когда же наконец-то начнут действовать блага нового режима, который он ввел. Он не мог поверить в то, что его богатство исчезло навсегда, так же как не мог поверить в незыблемость нового политического порядка. Рондсперг действительно был драгоценным камнем; Рондсперг обладал неисчерпаемыми ресурсами. Его владелец мог быть втянут в кратковременные трудности из-за неблагоприятных обстоятельств, но не в долгосрочные. Даже если бы Рональду удалось лишить отца этого блаженного заблуждения, он бы этого не сделал. Он слишком сильно любил его для этого. Поэтому он неустанно продолжал свою тщетную работу. Однако одно решение могло бы хотя бы отсрочить надвигающуюся катастрофу и спасти его сына от части потери отцовского состояния: Рондспергу следовало заняться сдачей в аренду. Но слово «аренда» вызывало у старого графа такой же резонанс, как слово «конституция» у любого абсолютного правителя. Рональд произнес его один раз – и больше не повторял.

Регула Хайсенштайн прекрасно знала об этих обстоятельствах. Бывший директор Рондсперга построил себе уютный дом в Вайнберге и жил там в достатке. Он часто встречался с Шиммельрайтером в трактире «Зеленое дерево» и с удовольствием беседовал с ним о своих прежних делах. Он был добродушным человеком и сохранял дружеский интерес даже к любезным господам и дамам, которых он обворовывал на протяжении двадцати пяти лет, насколько это было возможно. Он это не скрывал, и мягко намекал секретарю Регулы, насколько благородным поступком было бы спасти доброго молодого графа от всех его бед, помогая ему заключить выгодный брак. «Золотая рыбка, вроде фройляйн Хайсенштайн, это было бы как раз то, что ему нужно!» – сказал директор с дипломатичной улыбкой.

«Красивый, благородный мужчина, вроде графа Рондсперга, – вот это было бы для нее идеально!» – ответил секретарь, услужливо улыбаясь.

Два свата приблизительно оценили расходы, необходимые для того, чтобы дело Рондсперга снова стало прибыльным, чтобы выкупить заложенное имущество, восстановить разрушенные фермерские постройки и обновить инвентарь; и час спустя секретарь сообщил своей госпоже результаты этих расчетов. Она восприняла его отчет равнодушно, как будто это ее совсем не касалось, но тут же села за стол и начала усердно подсчитывать самостоятельно. К своему радостному удовлетворению, она обнаружила, что указанная сумма, какой бы значительной она ни была, составляет едва ли четверть ее движимого имущества. Этот результат так воодушевил ее и придал ей уверенности, что в тот же день она написала Рональду письмо, чтобы поблагодарить его за сочувствие, выраженное по случаю смерти ее незабвенной матери. Ее письмо было написано со всей сдержанностью, на которую молодая женщина была способна, обращаясь к молодому человеку. Стиль письма был отточен, почерк безупречен. Это было образцовое письмо, которое непременно должно было произвести наилучшее впечатление на Рональда и его родителей, которым получатель, несомненно, переслал бы его. Ответ с благодарностью был почти неизбежен, и Регула решила не оставлять его без ответа. Началась переписка, и, вероятно, за ней последует личная встреча. Капиталистка любезно поинтересовалась успехами фермера. Доверие оправдало её интерес. Она – в исключительно деликатной манере – предложила помощь. Он – не менее деликатно – сначала колебался, а затем уступил: «При одном условии, дорогая!» – «…рука, из которой я принимаю, должна стать моей!» – «О граф, Вы неправильно поняли – Вы, возможно, не распознали бескорыстное намерение…» – «Ни слова больше, благороднейшая!…»

Его усы касаются кончиков ее пальцев; – остальное – тишина – дебеты и кредиты урегулированы. Пока Регула мечтала завоевать Рональда, все холостяки-спекулянты и все вдовцы, готовые к браку, в Вайнберге мечтали о счастье заполучить ее руку. Некоторые делали это с большей уверенностью, другие – с меньшей; и все же каждому из них приходила в голову мысль, пусть даже в момент самонадеянности, что богатства Хайсенштайна предназначены именно ему. Вскоре Регула оказалась в окружении множества обожающих ее женихов, которые больше всего на свете стремились показать ей свое почтение и восхищение, выразить свое горячее желание предложить незамужней женщине свою защиту и галантно встать между ней и опасностями порочного мира.

Естественно, благовоспитанная юная дама не торопилась принимать судьбоносные решения, которые стояли у нее по счету на третьем месте, как и рабы-мужчины. Не менее серьезно её осаждала женская свита её женихов – их любящие матери, сёстры и кузины. Эти женщины не жалели средств на лесть, и Регула впитывала этот опасный яд с возрастающим удовольствием. Как же расцвело её тщеславие, уже нежно взращенное Наннеттой! Сами обстоятельства способствовали усилению её жажды похвалы! Она была абсолютной госпожой своей уважаемой персоны; ей не нужно было сначала завоевывать расположение сварливого отца, капризной матери или влиятельного родственника, чтобы приблизиться к объекту своего желания. Ни одно выражение преданности не терялось на этом пути, каждое восторженное слово мгновенно достигало своего адресата, аромат каждой щепотки благовоний, которую благочестивый верующий считал уместным возжигать ради любви к Регуле, впитывался самой богиней.

Год спустя после смерти матери Регула уже сложила в сундук, где хранила самые дорогие сердцу воспоминания, столько писем, сколько прошло с тех пор дней. И все эти письма содержали, более или менее прямо, предложения руки и сердца. Ни один из соискателей её руки не мог похвастаться тем, что она вселила в него хоть малейшую надежду, и никто не мог пожаловаться на то, что она разрушила его самые смелые надежды. Она никогда не рассматривала никакого другого брака, кроме брака с графом Рональдом, но не хотела упустить ни одного из своих многочисленных женихов. Целую неделю она была расстроена, потому что пятидесятилетний вдовец, которого, к тому же, звали Краутвурм (что означает «капустный червь»), недовольный её уклончивым ответом, быстро решил сделать другой выбор, который был немедленно одобрен.

Фройляйн Регула обращалась с подпиткой для своего тщеславия так же, как Вольтер обращался со своей славой: у него было достаточно всего на миллион, но ему все равно хотелось большего хоть на один су. После случая с господином Краутвурмом она стала несколько осторожнее в отношениях со своими поклонниками. Тем не менее, среди них был один, с которым она плохо обращалась; в то же время, единственный, кому разрешалось посещать ее дом, поскольку со временем он стал учителем Розочки по так называемым немецким предметам. Это был светловолосый, красивый молодой человек с темно-синими глазами и густой бородой. В его жизни все пошло наперекосяк. Он родился, чтобы стать поэтом, а стал профессором математики; он восхищался красотой и добротой, а влюбился в Регулу. Да, он влюбился в неё. Даже скупому человеку не удалось бы добиться этого по отношению к богатой молодой женщине, а он искренне влюбился в неё, словно хищное животное, выскочившее из кустов и напавшее на ничего не подозревающего путника.

Как могло случиться, что это непривлекательное существо вызвало такую пылкую страсть – кто может это понять? Конечно, не тот, кто считает, что для возникновения любви нужна какая-либо другая причина, кроме природы сердца, из которого она исходит. Что же привлекало профессора Людвига Бауэра в Регуле? Ее холодная вежливость? Ее восковой цвет лица? Что толкнуло его к ней? Возможно, только судьба, которая говорит многим: вот возможность стать глубоко несчастным – воспользуйся ею! Вот поток невыразимых страданий – погрузись в него! Молодой профессор любил фройляйн Хайсенштайн мрачной, вечно обиженной и раненой любовью, которая лишала его всякой радости жизни и, за которую он цеплялся еще более стойко, с упорной преданностью. Чтобы видеться с Регулой ежедневно, он предложил обучать ее юную племянницу арифметике и грамматике. Тетя с готовностью приняла это предложение. Она уже опасалась, что кто-то заметит, что «необразованный приказчик» является единственным учителем восьмилетней девочки на пути к науке. Однако весь Вайнберг был преисполнен восхищения, когда стало известно, что профессор гимназии теперь лично обучает маленькую сироту четырем предметам и ведет ее по нити Ариадны к мудрости через лабиринты грамматических окончаний. Это поразительно! – И какой же должна быть, цена! Да, о мисс Хайсенштайн просто, всегда и во все времена, можно сказать только одно: она великолепна! Каждый вечер ровно в шесть часов профессор Бауэр входил в столовую, где в нише у окна стоял письменный стол Розочки, и где она ждала его со вздохами, но без нетерпения. Его первыми словами неизменно были: «Тетушки здесь не было? Тетушка не придет?» И если она не приходила, то Розочка переживала утомительный час. Но, если она появлялась, он спешил сказать: «Хорошо, ты была очень хороша, ты свободна». О, как быстро, в этом благоприятном случае, она забирала свои учебные материалы, пробиралась в угол комнаты и в своей записной книжке вместо цифр рисовала кавалеров и дам с уродливыми головами и невероятно тонкими руками, на концах которых висели пять маленьких стебельков, которые «притворялись» пальцами. Как только Людвиг Бауэр видел женщину, которую обожал, он либо становился угрюмым, либо смущался. Безответно влюбленный редко бывает любезным; обычно он делает все возможное, чтобы ухудшить свое положение. Профессору редко разрешали говорить о своих чувствах, чтобы не провоцировать всегда готовую к отпору Регель.

И, когда он пытался расположить ее к себе, поднимая интересные темы, призванные обогатить и разнообразить ум молодой девушки новыми идеями, то именно это обычно у него и получалось хуже всего. Регула испытывала настоящую ненависть ко всем знаниям, которыми сама не обладала, и во время дискуссий с профессором имела обыкновение кривить губы, бросать рассеянные взгляды и почти сквозь зубы говорить: «Почему бы и нет?», что всегда ужасно смущало его. Иной раз Бауэр вел себя крайне шумно и недисциплинированно. Розочка не могла не удивиться тому, что ее тетя, казалось, совсем его не боялась, а спокойно слушала его яростные споры, и даже с довольной улыбкой. «Успокойтесь, успокойтесь, мой дорогой!» – говорила она. Она называла его «мой дорогой». Розочка могла в этом поклясться.

Профессор вставал, шёл через комнату, подходил к Регуле, скрестив руки и говорил: «Я Вам так же безразличен, как собака, бегущая по площади… У вас нет сердца, фройляйн!»

Регула бросала взгляд на ребёнка, играющего в углу комнаты, и с предостережением отвечала: «Вы не знаете, о чём говорите!»

«Разве?..Разве я Вам не безразличен?…

Ответьте мне!» – воскликнул однажды бедный профессор, умоляюще и угрожающе одновременно.

«Вы можете стать мне безразличны, если будете продолжать в том же духе, друг мой», – мурлыкала Регель, целомудренно опустив глаза. «Разве это не будет печально?… Дружба так прекрасна – вспомните Жана Поля… Я не хочу вас потерять…»

«Фройляйн! – о, фройляйн!» – всё, что он смог выдавить из себя в буре эмоций. Регула выпрямилась, пробормотала что-то о высокомерии и тирании, что ей пришлось запретить… и сделала прощальный жест рукой.

«О!» – простонал Людвиг, совсем как Отелло: «О! – О! – » и выбежал за дверь. Розочка, испугавшись, спряталась за одним из кресел с высокими спинками и ожидала, что тётя тоже попытается сбежать в безопасное место. Она уже освобождала ей место рядом: «Иди сюда!» – прошептала она, боясь, что разъяренный профессор может вернуться. Но для девочки сегодня был день сюрпризов. Вместо того чтобы выглядеть обеспокоенной, тётя смотрела на уходящую девочку торжествующим взглядом и даже попыталась напеть какую-нибудь мелодию; но у неё не получилось, потому что у неё не было ни слуха, ни голоса, вернее, и то, и другое было неисправно и непослушно, и всякий раз, когда она хотела спеть: «Дубрава ревёт, облака плывут», она всегда спотыкалась на мелодии: «Роберт – Роберт, мой любимый!»

Примерно в то же время Мансюэ увидел, как из комнаты Божены вышел добрый Шиммелрайтер с совершенно растерянным лицом. Проходя мимо, он снял с шеи новый черный галстук и надел вместо него темно-серый в зеленую клетку. Когда он уже собирался пройти мимо Веберлейна, он сделал максимально широкий обходной путь, пытаясь его обойти. Но это было бесполезно. Его друг решительно направился к нему, доверительно взял его за руку и спросил: «Ну, теперь ты знаешь? Она, конечно, сказала нет?» Шиммельрайтер все еще оглядывался по сторонам, его взгляд был неподвижным и стеклянным, как у испуганного человека. На его круглом лице читались безграничное изумление и полное отчаяние.

Внезапно он остановился, взял Мансюэ за обе руки и, наклонившись к низкорослому мужчине, прошептал: «Она сказала, … она сказала „нет“ – только представь себе!» А затем отпустил руки Мансюэ и начал бешено сжимать кулаки. Старик сказал ему: «Успокойся. Знаешь, что? Не переживай из-за этого».

Отвергнутый жених должен был признать, что ему нелегко было бы поступить мудрее. Но, конечно, кто может сразу же сделать самое мудрое? К тому же, это еще не конец. Худшее еще впереди! Сплетни.

«Все узнают!» – сокрушался Шиммельрайтер.

«Что ты?!» – возразил Мансюэ. «Божена не сплетничает, и никто, кроме нее, об этом не знает».

Секретарь признался, что молодая фройляйн в курсе; он добросовестно сообщил ей, что подумывает «изменить свой образ жизни». Конечно, не сказав ей, кого он выбрал.

«Тогда всё отлично!» – сказал Веберляйн, – тогда иди и посватайся к другой». Это заявление, каким бы жестоким оно ни казалось, не вызвало у Шиммельрайтера никакого возмущения; напротив, он посчитал его достойным внимания, но вскоре вернулся к катастрофе, которая теперь наполняла всю его душу.

«Но Божена!… Ты понимаешь, Божена?! Ты понимаешь, что она меня отвергла? Ей бы действительно повезло, если бы я был с ней. Я так наглядно ей все объяснил! – Все было бесполезно. Она утверждает, что никогда не выйдет замуж. Я все спрашивал: почему? Почему? Неужели она влюбилась в того, кого не может иметь? – Неужели она действительно стремится к таким высотам?»

«Нет! Нет!» – говорит она.

«Тогда что тебя сдерживает?» спросил я. А она отвечает: «Непреодолимое препятствие»».

«Оно всегда будет существовать?»

«Всегда».

«Этого нельзя изменить?»

«Нельзя. Все останется так, как есть, господин секретарь».

«И мне следовало бы оставить все как есть. Но в меня сам дьявол вселился, так что я не смог молчать, и спросил: «Если бы не это непреодолимое препятствие, ты бы тогда вышла за меня? – Веришь или нет?

Она отвечает мне: «Если тебе непременно нужно знать: даже тогда нет».

«Да, даже тогда нет», – сказала она. —

«И теперь я хочу знать, она хороший человек, не любит никого обижать – почему она просто не промолчала – почему она не дала уклончивого ответа?»

«Любой другой бы так сделал – но не она.

Она говорит только правду, всю правду. Она верна себе как день» – ответил Мансюэ.