Необходимо подробно исследовать, как формируются стабильная коллективная воля, и как такие воли ставят себе конкретные краткосрочные и долгосрочные цели – то есть линию коллективного действия.

Есть два типа лауреатов Нобелевской премии: те, кому премия оказывает честь, и те, кто оказывает честь премии. А еще есть те, кого поначалу относят к первой категории, но оказывается, что на самом деле они всегда принадлежали ко второй. Таков был, например, «автор грязной книжонки под названием “Святилище”», который неожиданно оказался величайшим романистом в мире. Я полагаю таким же Кэндзабуро Оэ, чей последний роман показал, насколько ошибочны были американские стереотипы на его счет (и, возможно, насколько ошибочен был его собственный стереотип самого себя).

Когда Гроув постепенно начал вводить его работы в оборот на английском языке в конце 1960-х (Oэ родился в 1935 году), по крайней мере две вещи считались известными об этом писателе. Первая – что он был преданным активистом ядерного разоружения (Запад, вероятно, недостаточно знал о японской политике, чтобы вникнуть во всю сложность ANPO[116] или движения «новых левых» 1960-х). Вторая – что он отец инвалида, родившегося со странной опухолью на голове и ставшего музыкантом и композитором. Всякий не осведомленный о первом факте вряд ли мог бы остаться не осведомленным о втором, поскольку он фигурирует едва ли не в каждой книге, написанной Оэ.

Но он фигурирует с вариациями, как и все темы и обсессии Оэ. Это не следует понимать психологически, как предпосылку для попыток дедуцировать некую первичную фантазию или архетип, воспроизводящийся как вечное возвращение или беспрерывный фоновый шепот. Я предпочитаю думать об этом как о процессе бесконечного конструирования и реконструкции с конечным числом строительных блоков, которые собираются самыми разнообразными способами: трагически, комически, мистически и, в случае «Кульбита», в своеобразной простоте «позднего стиля», подобно архитектонике симфонии Брукнера.

И всё же здесь просматривается нечто новое (титульный «кульбит» подразумевает разрыв с прошлым и перерождение). Оэ сам объявил о завершении того, что он называет циклом нарративов «сына-идиота». Это не совсем правда; но мотив отца и сына, ушедший на второй план, здесь, похоже, преображается почти до неузнаваемости, уступая место настоятельной увлечённости формированием групп, которая всегда присутствовала в ранних работах Оэ, но никогда не выступала столь непосредственно. «Кульбит» (Chūgaeri, вышел в Японии в 1999 году) рассказывает историю попытки основателя воскресить религиозный культ, который он сам же и дискредитировал и, по сути, уничтожил. Это до странности формалистское упражнение, в котором механика формирования групп – сбор списка рассылок, назначение встреч, аренда помещений для собраний и определение порядка действий – превалируют над содержанием конкретной религии. Не то чтобы такая фокусировка не представляла интереса сама по себе: можно представить себе романистов-натуралистов, разбирающих этот социальный феномен на части как машину и со вкусом описывающих все шаги и провалы, полностью игнорируя при этом всякую духовность. Роман Оэ имеет мало общего с натурализмом, но он также решительно не духовен и не психологичен; его роднят с Достоевским (их часто сравнивают) бесконечные философские разговоры, позволившие романам последнего избежать «монологической» перспективы той идеологии или набора мнений и убеждений, которых автор мог придерживаться в реальной жизни. В случае Оэ тоже было бы предпочтительно отделять автора от идей, которых он, как всего лишь кажется, придерживается (я коснусь «жертвенного» и собственно религии позже); и там, где натуралисты предложили бы нам социологически насыщенный набор характерных типов – организаторов и бюрократов, фанатиков, групис, секретарей, попутчиков и т. д. – список побочных персонажей тут огромен и одновременно следует строгой формуле (системе строительных блоков) и экзистенциально уникален.

Однако нам не следует сбрасывать со счетов тень «Бесов», стоящую за всем этим; или столь же характерное для Достоевского самоуничижение, когда гротескные персонажи наслаждаются своим стыдом и ничтожностью (величайший роман Оэ, «Крик», опубликованный в 1967 году, начинается с того, что рассказчик сидит в грязной яме, предназначенной для новой канализационной системы, а выбирается оттуда, сжимая в руках вонючую собаку). Викторианство Достоевского мешало ему позволить себе взрывы обсценной лексики, характерные для работ Оэ в целом и в изобилии присутствующие в «Кульбите» (судья Вулзи объявил бы их скорее «тошнотворными», нежели «возбуждающими»[117]). Не знаю, отражают ли они ненависть к телу, часто имплицитно присутствующую в подобных пассажах, но мне также хотелось бы исключить культурализм и его мифы (такие, как идея некой особой «японской» сексуальности).

Контингентность представляется мне более удачным способом понять все это: она безраздельно царит над гротескными деталями, как и над разнообразными телесными отправлениями, что однозначно перемещает Оэ в традицию экзистенциализма, которой Оэ, изучавший в университете французскую литературу, многим обязан (японские критики, однако, придают большее значение его американскому нарративному стилю, в том числе «американизмам» в его японском). Если он и не реалист в полном смысле слова, он и не модернист (невзирая на фейерверки его ранних работ: «Парень в шерстяной полосатой куртке неопределенного цвета, вроде вялой зелени, изрядно помятой и потерявшей форму, – он похож в ней на огромную дохлую кошку»[118] – «Футбол 1860 года»). Его работы избегают стандартных модернистских приемов вроде самореферентности; и, хотя для Оэ это зачастую вопросы искусства – великий триптих Ионы здесь, тантрическое изображение буддийского Ада в «Футболе 1860 года» – я подозреваю, что, как у Гегеля, эстетический центр тяжести у него неощутимо сместился в сторону ритуала, а не в сторону автономного произведения искусства. И все же «Кульбит» нельзя отнести и к постмодернизму, за исключением разве что интереса к малым группам, параллельного западной этнической политике и политике идентичности.

В самом деле, теперь кажется, что лучше понимать мотив «сына-идиота» как первую попытку формирования группы. Это неудавшаяся попытка, хотя это и не «личный опыт» (название наиболее известной вариации Оэ на эту тему), и, таким образом, она не должна интерпретироваться согласно обычным гуманистическим ошибочным прочтениям, например, через вину, или даже экзистенциалистским, таким как «мозоль жизни» Полы Маршалл или сартровский неустранимый акт прошлого. Многочисленные пермутации этих отношений в итоге скорее обнаруживают себя как печальную и комичную драматическую структуру, которую Беккет называл псевдо-парой, водевильную ситуацию невротической зависимости, в которой два по-разному травмированных и недоразвитых субъекта предположительно дополняют друг друга. Это и не вполне семейное структура: иногда появляется жена, мстительная и агрессивная (как в «Записках пинчраннера», 1976), или слезливая и кататоничная алкоголичка (как в «Футболе 1860 года»), но мы можем также рассматривать как псевдо-пару и пару братьев, и действительно, в «Футболе 1860 года» фигуру ребенка-инвалида явно перекрывает центральная борьба между двумя братьями-врагами, а в «Записках пинчраннера», стремительным и комичном кошмаре, скорее напоминающим «Футурологический конгресс» Лема, чем что-либо из Филипа К. Дика, отец и сын меняются местами (этот роман мог бы называться «Обмен»), первый становится подростком, а последний приобретает возраст отца (тридцать восемь лет), и все это проецируется на аналогичную пару из отца и сына-инвалида, «историю» которых нарратор (предположительно, сам Оэ) пересказывает устами другого родителя, который стал сыном и приятелем-подростком этого более мудрого сына-отца.

Псевдо-пара не исчезает полностью из «Кульбита», где мальчик-инвалид (который, как и сын самого Оэ, стал музыкантом и начал самостоятельно сочинять музыку) – побочный персонаж, сопровождаемый «нормальной» сестрой; но пару можно снова обнаружить в центральном нарративной рамке, где ее сообщает откровенный гомоэротизм[119] образа больного раком учителя искусства (Кизу), завороженного «собаколицым мальчиком» (Икуо), молчаливым и упрямым юношей, которого он увидел давным-давно маленьким ребенком, неловко тащившим огромную модель здания (много лет спустя они неожиданно встретятся во время реорганизации секты). И все же даже эта уникальная фигура подростка имеет предвестника в совершенно другом нарративном контексте в «Футболе 1860 года», где он оказывается лидером группы детей в лесной долине Сикоку, на родине Оэ (роль, которую Икуо снова занимает в «Кульбите», когда секта переезжает в эту самую долину, тоже постоянный элемент работа работах Оэ).

Что делать со всеми этими множественными пертурбациями, в которых возвращении того же самого всегда оказывается другим? Псевдо-пара, разумеется, имеет благородную (хотя и смешную) родословную, восходящую (через Флобера) к Дон Кихоту; но Беккет, впервые давший имя этой структуре (кажется, в «Мерсье и Камье»), дает нам, возможно, более продуктивный ключ к ней в «В ожидании Годо». В этой пьесе Беккета две псевдо-пары: относительно эгалитарная команда из двух клошаров (отличающихся друг от друга только своими увечьями) эпизодически противопоставляется совсем другой и решительно не эгалитарной паре Поццо – хозяина, предположительно символизирующего Англию, – и Лакки, – раба, предположительно символизирующего Ирландию и ее интеллектуалов. Первая псевдо-пара представляет беспрерывные повторения повседневной жизни и экзистенциальный опыт скуки; вторая выдвигает на первый план власть и историю (слияние двух пар в одну в «конце игры» не преодолевает этой загадочной несоизмеримости, хотя нам и говорят, что Беккет позже начал презирать свою первую аллегорическую и всемирно-историческую попытку).

Такого рода удвоение также обнаруживается в культе, где первая псевдо-пара, состоящая из больного художника и подростка-бунтаря (которая уже содержит, как я уже говорил, что-то от первичной псевдо-пары отца и сына-инвалида) сталкиваются с тем, что можно назвать политической псевдо-парой – два течения секты и два персонажа с говорящими именами Покровитель и Проводник. Но эти прозвища (придуманные журналистом) – всего лишь скромные эвфемизмы для их фундаментальных ролей Спасителя и Пророка соответственно. Духовное разделение труда такого рода нередко встречается в истории религиозных движений: Моисей и Аарон, Иисус и Святой Павел, Шабтай Цви и Натан из Газы[120] – вот лишь несколько примеров сдвоенного религиозного лидерства, которые приходят в голову. (В статье в London Review of Books Перри Андерсон предположил, что, по крайней мере в латиноамериканской политике, часто встречается обратная ситуация, когда за спиной публичного лидера стоит решительно непубличный серый кардинал: возможно, следовало бы придумать теорию на основании этой интересной инверсии?)

Опять же, что-то от катастрофического перевертыша из «В ожидании Годо» обнаруживается в «Кульбите»: ведь в самом начале Возрождения Проводника убивает так называемое радикальное крыло Старых последователей. С его исчезновением всем становится очевидна фундаментальная беспомощность Покровителя: Спаситель не только не получает новых видений с момента конца старого культа, но и публичные интерпретации этих видений оказываются фальшивыми измышлениями Проводника, фантазиями, разработанными согласно собственным представлениям Проводника о том направлении, которое следовало бы принять движению (и в самом деле, подгруппа ученых и техников, ответственная за роспуск группы и позднее за смерть Проводника – это его собственная организация).

Исчезновение Проводника окончательно оформляет решение Покровителя снова собрать группу: «Кульбит» в первую очередь вращается вокруг возможности формирования групп – политического движения, активного коллектива, возвращения к коммуне в какой-то новой форме после всех перипетий модерна и модернистского индивидуализма – которая не полагала бы насилие в качестве обязательного сопровождающего элемента или результата. Это фундаментальная дилемма романа, который, хотя и кажется религиозным, на самом деле является политическим: религия в нашей аполитичное время оказывается привилегированной формой «хитрости истории». Но политика или политическая теория здесь – не вопрос эмпирических интересов или даже идеологий и партий, классовый борьбы как таковой: она конституирует онтологическое исследование самой способности биологически изолированных людей формировать группы, которые могут обладать исторической агентностью. Так и увлечение Покровителя насилием не следует рассматривать как всего лишь проявление пацифистских или гуманистических «ценностей», каковым считали на Западе активистское прошлое Оэ: оно указывает на фундаментальную дилемму существования групп как таковых. Философское обращение к этим проблемам было в лучшем случае спорадическим; в современности можно вспомнить Карла Шмитта или Сартра времен «Критики», тогда как раньше формирование групп ставилось как проблема, ускользающая из визуального поля либерализма и гуманизма и их различных форм репрессивной толерантности. О нем в основном говорили в контексте основания религий (и последующих расколов в них). Ведь концептуализация группы или коллектива всегда оказывается недостаточной перед лицом того несчастного факта (если это должно быть фактом!), что в целях дифференциации себя и достижения модуса практики, который сегодня грубо и идеологически называется ее «идентичностью», новорожденная коллективность, как кажется, с необходимостью должна определять себя посредством фронтира и границ, посредством своего рода сецессии: другими словами, она всегда должна, следуя удивительно точной формулировке Шмитта, полагать себе врага. Таким образом, для того чтобы человечество могло как целое находиться в состоянии вечного мира и гармонии, о котором фантазировали гуманисты, наслаждаться одной великой коллективной идентичностью по всему земному шару, нам потребовалось бы, по наблюдению Сартра, объединяющая интервенция врага из космоса (это логическое следствие, замечательно представленное Урсулой Ле Гуин в ее романе «Резец небесный»).

Это вопрос, однако, не только философский или онтологический, и недавняя история Японии подтверждает то, как Оэ драматизирует ее в «Кульбите», а также относительный формализм его представления. Ведь Япония – место, одновременно полное насилия и очень вежливого поведения – с ее собственным опытом великих массовых движений коммунизма и фашизма, пришла к современной форме коллективного действия несколько раньше, чем Европа или Соединенные Штаты, в великих антитрастовых демонстрациях ANPO 1960-х годов, из которых родились и антиядерная мобилизация, и движение аэропорта Нарита[121] – последнее продержалось, вероятно, дольше всех радикальных активистских групп послевоенного периода (около двадцати лет). То, что коммунистическую партию вытеснили и превзошли «новые левые» и внепарламентские левые движения – во Франции 1968 года их называли «групускулами» – означало не только истощение центрального идеологического конфликта холодной войны (в особенности в силу того, что большинство этих маленьких групп изначально были гораздо более страстными антикоммунистами, чем антикапиталистами); это также означало возникновение новой политической динамики, воплощенной в братских конфликтах «Записок пинчраннера», где трудно отличить революционную группу от атакующей ее контрреволюционной.

Это не значит, что Оэ, который сам был мишенью правого и националистического монархистского насилия, верит в какую-то гипотетическую конвергенцию между левыми и правыми, и тем более не значит, что я сравниваю скинхедов с многочисленными левыми групускулами, очень даже способными переубивать друг друга и без помощи правых. Он действительно антинационалист и антимонархист, но в нем можно увидеть и политического регионалиста, подменяющего сомнительную риторику нации и патриотизма проблематикой пространства. В «Кульбите» воюющие фракции осторожно сосуществуют внутри общего религиозного каркаса движения. Однако важно не характеризовать такого рода религиозные политики как консервативные или реакционные, что было бы в большинстве случаев вполне уместно в отношении аналогичных движений в США и Европе. Религию Оэ можно описать как блейкианство (см., прежде всего, «Проснись, о новый человек!», 1983). Блейк вместе с Сартром и Достоевским является одной из центральных референтных точек его работы (всегда в сопровождении толпы меньших аллюзий: в данном романе есть длинный пассаж восхищения поэзией Р. С. Томаса и его доктриной «тихого возникновения»).

Недавно мы узнали, что религия возникает (тихо или не очень) как идеологическая форма политического содержания каждый раз, когда открыто политическое и социоэкономическое оказывается дискредитированным или отходит на второй план: как это произошло с долгой историей сталинизма или, на Ближнем востоке, где одна за другой были уничтожены все национальные коммунистические партии, и ислам остался единственной рамкой для восстания и сопротивления.

Все это осложняется специфическим поворотом недавней истории Японии, который следует учитывать для полного понимания «Кульбита». В Японии опыт 11 сентября, опыт крушения самодовольства первого мира, политические результаты чего все еще до конца не ясны, пришелся на судьбоносную дату, малоизвестную на Западе: 20 марта 1995 года. Это был день, когда «Аум Синрикё» [экстремистская организация, запрещена в России] распылила газ зарин в токийском метро, в результате чего двенадцать человек погибли и тысячи пострадали. Только после «Аль-Каиды» [экстремистская организация, запрещена в России] Запад смог понять коллективную травму, нанесенную Японии, принципиально отличающуюся от предшествующих форм политического насилия. Ведь долгоиграющий опыт движения аэропорта Нарита был не только ограничен географически, замкнут в «хижинах солидарности», окружающих строившийся аэропорт; он также замалчивался в японской публичной сфере, которая перестала его упоминать или обсуждать, и в то же время выглядел старомодно благодаря многочисленным левым политическим лозунгам, все еще украшавшим его транспаранты. Мощь вторжения «Аум» [экстремистская организация, запрещена в России] невозможно было заглушить или замаскировать подобным образом. Вот как «Кульбит» исчерпывающе описывает движение, более чем имплицитным комментарием к которому является:

Основатель группы под названием Аум Синрикё [экстремистская организация, запрещена в России] прошел подготовку в Индии, и в момент, когда он впервые объявил себя Последним Освобожденным, у него было всего 35 последователей. Спустя год это число возросло до 1500. Позже присоединилось руководящее ядро, совершившее несколько террористических актов. Еще через год, когда был закончен их штаб на горе Фудзи, движение достигло 3500 последователей и стало религиозной корпорацией. Два года спустя они выдвинули кандидатов на национальных выборах, и даже потраченный на это миллиард йен их не смутил – столь велики были их финансовые ресурсы к тому времени. Наконец, они наладили контакты в бывшем Советском Союзе и закупили несколько тяжелых вертолетов, параллельно развивая мощности для производства 70 тонн зарина.

То есть они начали с 35 человек и достигли этой точки меньше чем за 10 лет. Если бы им действительно удалось развязать свой Армагеддон, 4000 погибших и пострадавших в зариновой атаке в метро померкли бы в сравнении.

Церковь Нового Человека, основанная Покровителем, также проповедовала конец света, антиутопическое крушение позднего капитализма в результате экологической катастрофы, массового голода и междоусобных войн. Разумеется, она также включала «радикальное крыло», нацеленное на насилие в стиле «Аум» [экстремистская организация, запрещена в России], – стратегию, которой «Кульбит» и Покровитель в своей обновленной версии движения предлагают альтернативу.

Впрочем, оба движения, и реальное, и его вымышленный аналог, обязательно шокируют западного наблюдателя присутствием в нем высокообразованных ученых и технарей (о чем свидетельствовал изрядный арсенал «Аум» [экстремистская организация, запрещена в России]). Мы привыкли к тому, что сторонники «народного ополчения» в США ищут свои технологические решения в интернете, но не к тому, что в распоряжении такой радикальной группировки может быть значительное число образованных врачей и университетских исследователей, привлеченных их целями и убеждениями. Церковь Покровителя включает ученых (среди них «радикальное крыло», убившее Проводника), а также множество других социальных комбинаций: например, феминистский коллектив («Тихие женщины»), размышляющий в конце романа над решением в духе Джонстауна[122]; группа подростков и мальчишек, «Юные светлячки», которых в итоге возглавляет Икуо (этот сюжет уже предвещается в первом романе Оэ, «Рви ростки, истребляй детенышей», опубликованном в 1958 году, – солженицынского стиля романе о так называемых трудных подростках); группа с говорящим названием «Комитет Моосбругера» (в честь серийного убийцы из «Человека без свойств» Музиля, одного из самых изумительных портретов психопатического сознания в литературе); группы выживших последователей ранней Церкви, отвернувшихся от Покровителя после его «кульбита» и пошедших своим независимым путем; и, на переднем плане, множество странных, искалеченных или не вписывающихся в рамки протагонистов. Эта множественность социальных бэкграундов служит, на мой взгляд, тому, чтобы заместить стандартные западные диагнозы отчуждения и аномии более позитивным зовом коллективной практики и группового участия; другими словами, роман больше заинтересован в устройстве группы, чем в психосоциальных теориях по поводу ее мотивации.

Тот же невежественный либеральный западный читатель, который служил столь удобным соломенным чучелом во всем этом тексте, предлагает еще одно неверное прочтение, которое будет полезно развенчать: а именно, впечатление, что «кульбит» Покровителя придуман, чтобы избежать ловушек тирании и тоталитаризма, культа личности и всякого рода харизматической власти; но я не думаю, что такие либеральные или анархистские увлечения эгалитарной или радикальной демократией являются здесь значимой проблемой. И Покровитель, и Проводник – несовершенные персонажи с весьма сомнительным прошлым (хоть и не столь ужасающим, как у предшественника Покровителя в «Записках пинчраннера» 1976 года, который предстает настоящей карикатурой на разлагающуюся власть: он тайно дергает за ниточки всех и вся и выглядит достойным любого политического протеста, какой только можно вообразить, вплоть до убийства включительно). Роман честно выкладывает перед нами факты, не развенчивая миссию или призвание, к которому эти не слишком успешные люди внезапно обнаруживают себя призванными: возможно, психоанализ уже притупил эффект таких откровений (или, возможно, современный режим цинического разума предполагает их по умолчанию). В любом случае, квалификация Покровителя как предполагаемого спасителя, похоже, состоит исключительно в его смутно-шизофренических видениях космоса, которым я предпочитаю более научно-фантастическую версию из «Записок пинчраннера»:

По моим предположениям, земной шар – крохотная деталь огромной космической конструкции и она по ленточному транспортеру направляется в предназначенное ей место космоса! Галактика и есть тот самый ленточный транспортер, который посылает Землю в предначертанное планом место, и на конечном этапе она превращается в стартовую площадку, откуда Земля запускается в заданном направлении с заданной скоростью. Затем эта деталь в виде почти идеального шара, на котором зародилось человечество, встанет на место в мгновение ока и завершит запланированную космическую конструкцию! Однако на подготовительном этапе эта деталь, именуемая Землей, чуть деформирована. Для ее исправления требуются сверхкрохотные мастеровые, немыслимые в космических масштабах, и не только люди, но и звери, птицы, рыбы и даже насекомые… Не знаю, как лучше назвать это исправлением или подгонкой, во всяком случае, последней шлифовкой явились, я думаю, проводившиеся повсеместно на земном шаре ядерные взрывы. К настоящему времени взрывы в пустынях и на атоллах в океанах завершились. Теперь очередь за ядерными взрывами в крупных городах, то есть в таких местах, где, за исключением двух случаев, ядерных взрывов еще не было. Вот тогда-то Земля деталь, доведенная до необходимых стандартов, – будет запущена с галактической стартовой площадки и плотно войдет в завершенную конструкцию.

Видения Покровителя, возможно, являются чуть более чем необходимыми, но не достаточными для формирования группы: Проводник всегда был рядом, чтобы придать им подходящее содержание. Складывается впечатление, что в этом романе кому-нибудь было бы достаточно публично объявить о намерении сформировать новую группу или секту, чтобы к нему начали тянуться люди. Но бедный Фурье впустую рекламировал свой проект (он, как известно, преданно сидел дома каждый день в полдень в ожидании своего Мецената, который так и не явился); американцы будут более знакомы с процессом, когда существующая группа раскалывается на все более и более мелкие, бесконечно плодя расколы и секты.

Но чем был «кульбит» изначально, если не таким же расколом, когда (как в случае Мао или Лакана) бывших сторонников призывают открыть «огонь по штабам»? Этим радикальным актом Покровитель разоружил свою воинствующую фракцию (намеревавшуюся реализовать давно обещанный конец света посредством ядерного взрыва в Токио), публично отрекшись от собственной доктрины и признавшись, что они с Проводником оба были шарлатанами, которые никогда не испытывали настоящих видений, а все пророчества были всего лишь хитрым заговором. После этого движение по большей части рушится, радикальных ученых винтит полиция, а Покровитель и Проводник «спускаются в ад», где они остаются десять лет, заново возникая (в начале этого романа), чтобы основать новое движение на пепелище старого. Кульбит, тем самым, всегда был актом саморазрушения, предвещая самоубийство, которым Покровитель изымает себя из собственного возрожденного движения в финале романа. Но я бы не стал характеризовать его как жертву, так же как не стал бы я и скатываться в культурализм, предполагая что-то уникально японское за самоубийствами, пронизывающими романы Оэ и кульминирующими в этом. Жертва здесь рассматривается как движение истории и повторяемости бунта, но мы не можем по-настоящему понять его, не придя (в заключении) к «силе места», «силе земли».

Я уже касался этого возвращения в родную долину Сикоку, происходящего почти во всех романах Оэ. Этот новый регионализм не удивляет в эпоху глобализации, когда локальное представляет собой неизбежный протест против городской стандартизации и разрушения природы и крестьянства (или фермерства) агробизнесом: он тоже имеет склонность организовываться скорее в идеологию и компенсаторную фантазию, чем в политическую программу. «Футбол 1860 года», однако, учит нас, что мы должны понимать «силу земли» как возвращение истории; и даже последний, жертвенный акт Покровителя эксплицитно связан с аналогичным эпизодом на том же самом месте поколение назад (инцидент, воспетый в еще не переведенной эпической трилогии «Зеленое дерево в огне» 1993 года). Но работа Оэ содержит гораздо больше исторических слоев: «Кульбит» лишь добавляет новый, постаумовский [экстремистская организация, запрещена в России], слой в серию исторических страт, наслаивающихся от крестьянского восстания в Сикоку до эпохи Мэйдзи через новые имперские реформы до деревенских бунтов в конце Второй мировой войны. Разграбление нового капиталистического супермаркета в 1960-х (в «Футболе 1860 года») в очередной раз переутверждает цикл восстаний, который резонирует во всех романах Оэ, то в мистической форме (в «История M/T и лесного чуда», 1986), то в мрачном и кровавом отчаянии «Футбола 1860 года». «Кульбит» очередным новым способом продолжает доносить до нас, что «эти безумцы, подобно королям, приходят один за другим».