На четыре часа дня была намечена репетиция балета Лашенара «Этуаль дю Суар», и об этом Антонио Дориго узнал в самый последний момент. Но на это же время он договорился встретиться с Лаидой – при посредничестве Эрмелины, как и всегда.

– Кого вы предпочитаете сегодня? – поинтересовалась синьора. – Хотите, я позову Лаиду? – В ее голосе прозвучала лукавая нотка, будто она что-то уже заподозрила.

– Так кого же вы желаете? – как-то раз спросила Эрмелина.

– Ну… Я, в общем-то, не знаю, – машинально ответил он.

– Значит, пригласить Лаиду?

– Хорошо, пусть будет Лаида. Или давайте Лиетту…

– Лиетту?

– Ну да, она говорила, что ее зовут Лиеттой.

– Ах, Лиетта! Это такая крепко сбитая девушка, если я не ошибаюсь?

– Точно, крепко сбитая.

– Значит, вам больше нравится Лиетта?

– Да мне, по правде говоря, все равно. Выбирайте на ваш вкус.

Ему было не все равно. С Лиеттой, крепкой и рыжеволосой, он познакомился пару месяцев назад. Теперь им овладело страстное желание снова с ней переспать. Какие у нее были плечи – как у метательницы копья, какая упругая и мощная, пускай даже и маленькая, грудь! А эти бедра, сжимающие как клещи! Лаиду он достаточно изучил в любовных делах, и она уже не могла подарить новых ощущений. Да, изящна. Да, в его вкусе. Но – не более.

– Идет, – сказала по телефону синьора Эрмелина. – Одну из них я вам организую.

А в последний момент ему сообщили об этой репетиции, и он позвонил, чтобы отменить встречу.

– Ничего страшного, – ответила синьора Эрмелина, – главное, успеть дозвониться ей, чтобы она была свободна.

– Кому дозвониться?

– Я ведь уже договорилась с Лаидой.

– О, мне очень жаль, это не моя вина.

Он не расстроился. В сущности, к синьоре его вела греховность, а не настоятельная потребность. Он жаждал снова и снова испытывать это чувство – это неописуемое удовольствие от того, что он заполучает возможность насладиться телом красивой незнакомки, на полчаса сделать ее своей собственностью, практически женой. Еще и может оказаться эта незнакомка не просто красивой, а потрясающе красивой, одной из тех, на кого оборачиваются на улице.

Когда он уже готовился выйти на сцену, его осенило, что Лаида наверняка где-то здесь, ведь на эту репетицию вызвали весь состав. Он направился бочком по сцене, преодолевая смущение, – для него, далекого от театральной жизни, балерины были прежде всего женщинами, а уже потом артистками.

Впервые в жизни он видел их так близко. У рампы стояли шесть или семь стульев – для постановщика Василевского, директора балетной школы, спецом прибывшего из Парижа композитора, дирижера, балетмейстера-распорядителя и всех остальных. Чуть поодаль маячило черным гробом фортепиано. Аккомпаниатор, восседавший за ним, призван был заменить собой весь оркестр.

Занавес был поднят, но зал все еще терялся во мраке. Несколько лампочек без плафонов заливали сцену белым светом. Еще выше и сзади открывалось для обзора таинственное театральное закулисье – фантастическое переплетение поднятых на высоту декораций, канатов, досок, странных механизмов и подиумов; открывалась головокружительная перспектива, наводившая на мысль о другом мире – сложном, завораживающем и абсурдном. Декорации, спроектированные им, пока еще не были готовы, поэтому в качестве фона использовали классический задник, претендующий на объемность «монастырский» фон. Наверное, тот же самый, что использовался в «Силе судьбы» Джузеппе Верди.

Его представили знатным гостям, предложили табурет; все обращались к Антонио Дориго с вежливым почтением – как с гостем, не ведающим, что за дела творятся в семье. Он с таким же успехом мог и не прийти в тот день. Работа над костюмами еще даже не началась. Пианист заиграл вступительные такты; подошел балетмейстер и сказал, что прима-балерина Клара Фанти хочет расспросить его о костюмах, которые сошьют для нее по выкройкам Дориго. Балетмейстер улыбнулся, как бы говоря: «Вы не хуже меня знаете, что эти балеринки не могут жить без того, чтобы не создавать проблем». Именно тогда он и понял, что декорации и костюмы больше не имеют для него особого значения. Он пришел сюда не из-за них. Когда заказ исполнялся, он про него обыкновенно забывал – возможно, из-за лени, но на практике это казалось ему разумным правилом. Нет, он пришел из-за Лаиды – но до этой самой минуты даже не осознавал этого. Теперь он испытывал мучительное нетерпение.

На сцену вышла группа балерин, десять или двенадцать – труппа, изображающая Вечерние Тени. Разумеется, ни на одной из них не было сценического костюма – все щеголяли в простых черных трико. Никакого грима; волосы почти у всех повязаны лентой или платком, сползающим на лоб; большинство из них – довольно худые. Они производили впечатление демонстративного отсутствия интереса к постановке – неряшливости даже, – из-за следов талька на коленях, локтях и ягодицах. Именно эта беззаботность делала их более смелыми и возбуждающими. Костюмы, которые они носили, гораздо отчетливее подчеркивали их юные тела, и Антонио подумал, что они были бесконечно более желанны именно так, чем в тщательно продуманном великолепии своих костюмов.

Видя их так близко, наблюдая, как усердно они работают, без макияжа и всяких плюмажей, простые, без украшений, одетые так, что никакой наготы не требуется, Дориго внезапно понял их секрет. Он понял, почему на протяжении бесчисленных веков танцовщицы оставались воплощением женственности, женского тела, любви. Сам танец был символом, великолепным символом сексуального акта. Весь суровый балетный регламент, вся дисциплина и непререкаемое, граничащее с жестокостью принуждение рук и ног к движениям трудным, вызывающим боль; приучение этих юных дев к тому, чтобы считать обычными позы крайне откровенные и требующие небывалого напряжения, разработка ног, торса и рук с целью добиться от них любых положений – все это работало на усладу зрителей-самцов. И для выполнения этой задачи танцовщицы отдавали все силы со страстью, с болью и в поте лица. В этом и заключалась их прелесть – в демонстративном принесении себя в жертву ради очень основательно завуалированного изображения приглашения к плотской любви. Ну и дела! Подозревали ли об этом сокрытом смысле бесчисленные мамочки, отдающие своих чад в балетные школы? Эти приоткрытые губы, бледные нежные подмышки, широко и страстно раздвинутые ноги, выпяченная вперед грудь – девушки будто бы бросались в страстные объятия какого-то незримого, ненасытного бога плодородия. Все великие хореографы достаточно умело стилизовали этот сексуальный феномен под внешне благопристойные позы. Но глубоко внутри суть сохранялась. Для того, у кого есть глаза, последовательность классических балетных па раскрывалась как что-то бесконечно более откровенное, чем самые вызывающие номера стриптизерш в ночном клубе. Естественно, никто не решался говорить об этих вещах открыто или фиксировать их на бумаге из-за всеобщего и нелепого сговора – из-за лицемерного умолчания, выступающего основой всего, что связано с плотской любовью.

Дориго осознал, что танец – это просто поэтическое выражение сексуальности; в противном случае его следует рассматривать лишь как декоративное зрелище или полную бессмыслицу. Откровенные и похотливые действия проституток казались жалкой пародией по сравнению с тонкими намеками и потаенным лукавством поз балерин, чей призыв проникал в самую суть мужского существа. Чем талантливее была балерина, чем больше смелости, точности, легкости, гармонии и акробатики наблюдалось в ее танце – и тем сильнее в мужчине, наблюдающем за ней, возрастало желание обнять ее, прижать к себе, ощупать всю, ласкать ее бедра и познать ее до глубины естества…

Итак, явилась группа балерин, примерно десять или двенадцать. Они изображали Вечерние Тени. Лаиды в этой первой группе не было. На мгновение – и он вздрогнул от этого – ему показалось, что он узнал ее в третьей по счету брюнетке среднего роста. Жесты всех девушек были довольно стремительными, поэтому рассмотреть ее внимательно не удавалось. Затем эта брюнетка, кружась, приблизилась к нему, резко остановилась, как и все остальные; одна нога осталась закинутой назад, а на другой она замерла, балансируя. При этом она повернулась в профиль, и стало ясно, что нос у нее – совсем не тот, что у Лаиды. Потом был выход прима-балерины, затем па-де-де, а затем все та же девичья колония исполнила некий коллективный эпизод. Дело явно затягивалось. Хотя вся труппа была хорошо подготовлена и все партии были прекрасно отрепетированы, Василевский, одетый в нечто вроде комбинезона, постоянно останавливал действие – может, из желания лишний раз подчеркнуть свою важность. Он был уже немолод, ему было около пятидесяти лет на вид, но вот энергия его движений, их четкая филигранность и элегантность (невзирая на то, что мышцы уже не отличались прежней силой) напоминали о его золотых годах, о том времени, когда он считался одним из лучших танцоров в мире.

Наконец, на сцене появились восемь Светлячков – все молодые и щуплые, но и у этих был вид неряшливых, суконных фабричных работниц, позабывших в дыму цеха обо всех своих обольстительных премудростях. Естественно, на репетиции не было людей, способных оценить красоту танцоров; а что касается Дориго, то ему казалось, что он новичок в этом мире, хоть никто из балерин даже не подозревал об этом.

Лаиды не было и среди Светлячков.

Десяток Летучих Мышей закружил по сцене. Это были мужчины, и Василевский проделал с ними большую работу, корректируя, модифицируя, исправляя ошибки, иногда изобретая новые движения. На все эти репетиции и перепевки одних только Вестников Ночи ушло более получаса.

Затем, когда Антонио наблюдал за Василевским, справа на сцену ворвалась группа Гоблинов. Поначалу он даже не заметил их.

Это были восемь балерин. Они стремительно прошлись вперед на пуантах, а потом стали крутиться, при каждом обороте выбрасывая ногу вбок, сближая то руки, то ноги, тем облегчая вращение.

И вот тут-то Антонио и увидел ее: волосы собраны в шиньон над самым затылком, губы не подкрашены (как и у всех остальных, впрочем), на лице – отрешенная мина, что присуща страдающим бессонницей. По лицу он вряд ли и узнал бы ее; хотя тут и очертания ее тела не помогли бы – фигурой Лаида ничем не отличалась от своих подруг, таких же высоких и стройных. Дориго узнал ее по неповторимой осанке – непринужденной, исполненной достоинства, граничащего с надменностью. Среди восьми танцовщиц только она выполняла вращения как бы вполсилы, без особого энтузиазма, не доводя руки до нужной позиции и едва поднимая ноги. Все движения были правильными, но едва намеченными, словно сообщающими: «Все это такая ерунда, незачем стараться изо всех сил, я все это уже давно умею». Он не отрывал от нее взгляда, но делал вид, что смотрит в другую сторону. Это была она, но в то же время словно бы и не она. Чудаковатый наряд изменил ее внешность радикально – что-то преобразилось даже в лице. Она даже показалась ему ниже, ибо обувь на ней не имела высокого каблука. Ее тело облегал черный балахон с длинными рукавами, под ним – черные плотные чулки, заканчивающиеся почти у бедер; непонятно, как они вообще держались. Меж краем трико и верхом чулок виднелась полоска светлой голой кожи. Не только она была так одета – видать, Гоблинам достались-таки какие-никакие сценические наряды. Но только у нее эта мелкая обнаженность обретала особенное значение – становясь намеком на что-то поистине запретное.

Итак, вместо трико на ней – балахончик, обтягивающий спину, маленькую грудь и ягодицы. На ногах – черные чулки, закрывающие почти все, но сбоку видна узкая полоска тела. Понимай это как хочешь – провокация или кокетство; приглашение в некий заговор или намеренное предложение себя.

Она вот-вот закончит свои фуэте и проскользнет совсем рядом, в паре метров – и, повернув голову, увидит его. Вот ее взгляд скользнул по его лицу, но ни один мускул не дрогнул, выражение лица не переменилось. Она смотрела на него, точно видела впервые, словно он для нее не существовал.

Нет, его волновали не декорации, не костюмы и не его работа. Черт с ними. Он все время думал о ней и надеялся, что она выделится и будет лучше других. Но она не стала ни лучше, ни хуже; вероятно, она могла бы стать, если бы захотела, но делала вид, будто не хочет этого. Она отрабатывала абсолютно необходимый минимум без тени вовлеченности в искусство – не нарушала общую гармонию, только и всего.

Она еще дважды проходила мимо него – без сомнения, видя, что он рядом, и будто бы при этом вообще ничего не видя.

Затем Василевский сильно топнул ногой и выбросил перед собой правую руку; фортепиано умолкло, хореограф объявил передышку. Танцоры – как мальчики, так и девочки, – начали расходиться.

– Оставайтесь здесь, все вы! У вас всего пять минут, у вас нет времени разойтись по своим гримерным, – закричала директриса балетной школы. Появился режиссер-постановщик сцены. Сам по себе – известный дизайнер, он подошел к Дориго, чтобы похвалить его за эскизы. Он говорил с энтузиазмом, возможно, даже чересчур, но это не казалось лицемерием – скорее, он хотел, чтобы гость, новичок в этом мире, явно чувствовавший себя не в своей тарелке, немножко расслабился.

– Большое вам спасибо, – ответил Антонио. – Это очень любезно с вашей стороны. Знаете, я впервые решаюсь на что-то столь амбициозное. Рассчитываю на помощь с вашей стороны! Я-то знаю, вы можете создавать шедевры из нескольких закорючек на листе бумаги.

Говоря все это, он следил за Лаидой – та перебрасывалась шутливыми репликами с каким-то танцором, подтянутым детиной на голову выше ее. Стоя прямо перед ним и непринужденно болтая, она вдруг со смехом огрела его кулаком по груди. В этом жесте вдруг проявилась вся она, без остатка – и ее беззастенчивость, и коварность, и кокетство, и крестьянская непосредственность, и прорва уверенности в себе.

Жест – сродни уколу булавкой, сигаретному ожогу. Тычок кулаком, свойский до ужаса, подразумевал целый контекст отношений, довольно близких, или, во всяком случае, читалась привычка к обхождению вольному и непринужденному, на равных, подразумевающая целый багаж совместных воспоминаний, общей работы, надежд, комических ситуаций, разброда и шатаний по миланским улицам, рабочих сплетен, сальных анекдотов, откровенных бесед, ночей любви (а почему бы и нет?). Таких вот отношений между ним, Антонио, и ею, Лаидой, не будет никогда – он прекрасно это понимал. Достаточно вспомнить о разнице в возрасте – ведь он, в сущности, годился ей в отцы.

Потом вышла откуда-то синьора Нови в сопровождении Клары Фанти – им обеим приспичило обсудить какие-то переделки в сценическом наряде.

– Он вам не по вкусу? – прямо спросил Дориго у прима-балерины.

– Нет-нет, очень нравится, но делать па с таким плюмажем на голове невозможно!

Он посмотрел на нее. С такого близкого расстояния, одетая в трико, знаменитая танцовщица едва ли походила на миниатюрную сверкающую фею, какой казалась на сцене или на страницах журналов. И все же – из-за репетиционного костюма – она тоже выглядела сексуально. У нее было острое, весьма хорошо очерченное личико с прилипшим к нему выражением дитяти-упрямца. Мускулистые руки выдавали в ней возраст за тридцать, но ноги сохранили безупречное сложение, и она придавала им еще более волнующий вид, натянув поверх черных колготок пару длинных красных чулок от бедер до пят. Из-за этого ее ноги, бедра и особенно икры казались сильнее, тверже и властнее, при этом не теряя подтянутости – как будто они выражали всю индивидуальность танцовщицы, в остальном казавшейся дамой легкой и хрупкой. Антонио, как ни странно, не испытывал к ней ни малейшего влечения.

– Этот плюмаж, – сказал он, – должен быть очень-очень легким. Невесомым.

– Из чего его нужно сделать?

– Не знаю. Признаюсь, я не разбираюсь в таких вещах. Но без этого плюмажа, как вы его называете, мне пришлось бы сменить весь костюм.

– Нет, нет, мне нравится этот костюм.

– Тогда плюмаж остается.

– Но как я смогу танцевать с этой штуковиной на голове? Может, покажете?

Синьора Нови, в своей приятной, сдержанной манере, вмешалась в разговор. Она предложила сделать плюмаж чуть меньше; сказала, что материал будет очень легок и Клара даже не заметит, что он на ней надет.

Тем временем вокруг собралась группа юношей и девушек – чтобы посмотреть на рисунки. Лаиды, однако, среди них не было.

Обсуждение продолжалось еще несколько секунд, затем две женщины ушли.

Он оказался один посреди сцены, снова – в гуще народа; репетиция вот-вот могла начаться. Дориго было неуютно. Он стоял, затравленно озираясь по сторонам.

Он понял, что не более чем в шаге от него, повернувшись к нему плечом, стоит Лаида. Уперев руки в бока, она перебрасывалась шутками с парой парней. Тот, с кем она заговорила первым, не был одним из них.

Сцена длилась всего одно мгновение – сущий пустяк, – но навсегда врезалась ему в память, ибо другая балерина, блондинка, подошла в это время к Лаиде и сказала:

– Слушай, Мацца, можно тебя на минутку?

Лаида обернулась, двинулась за ней, перед этим сделав двум своим собеседникам прощальный знак левой ладонью – и в результате нос к носу столкнулась с Дориго.

При этом ей пришлось на какую-то долю секунды взглянуть ему прямо в лицо. Он был готов поздороваться. Но из того, что она до этого не адресовала ему ни единого приветственного знака, даже самого неприметного, Антонио заключил, что здесь, в «Ла Скала», девчонка предпочитала делать вид, что они друг с другом не знакомы. Может, из какого-то особого чистоплюйства – чтобы, так сказать, не окунать черта в святую воду. Но сейчас они стояли так близко, буквально лицом к лицу, и при этом на отшибе от остальных – никто в эту минуту на них не смотрел, – что не обменяться хотя бы формальными приветствиями было странно.

Антонио, однако же, удержался, ожидая, что именно она проявит инициативу. Но балеринка, бегло глянув ему в лицо, отвернулась и пошла за приятельницей. В этом ее жесте уклонения не было ни суетливости, ни характерной судорожности, какую обычно проявляет человек, желающий избежать контакта. Странность заключалась именно в этом – в том, что в поведении девушки Дориго не заметил даже и намека на нарочитость или притворство. Это было просто полное равнодушие – более того, это было абсолютное отсутствие какой бы то ни было реакции. Равнодушие – это ведь тоже какой-никакой отклик. А она его… ну, будто бы даже не заметила, хоть и глаза ее смотрели прямо в его глаза. Дориго с тем же успехом мог быть стеной, графиком или существом, столь часто попадающимся на глаза, что оно как бы перестает иметь для реальности вес. И вот это было на нее совершенно не похоже – и для Дориго осталось туманным. Что-то должно было быть: блеск испуга в глазах, вздох досады или удивления, приоткрытые в предчувствии чего-то губы. Но – ничего подобного. Это было невозможно объяснить. Ему стало очень не по себе.

И все же, по его мнению, было также понятно, что она хотела бы разделить две свои жизни – жизнь проститутки и бытность балерины в «Ла Скала». И было также понятно, продолжал он, что после того, как веселье закончилось, она захотела не пускать клиента как в свою личную, так и в профессиональную жизнь. Именно здесь, под сводами «Ла Скала», он был для нее никем.

Тем не менее Дориго чувствовал себя оскорбленным как мужчина и как художник.

То, что произошло, или, скорее, то, чего не произошло, казалось ему, по мере того как он думал об этом, все более ужасным и унизительным. Он начал испытывать какое-то возбуждение, гнев, даже ярость, чьи причины пытался разгадать. Не потому ли он гневается, что она явственно отказала ему даже в праве побыть неприятным воспоминанием? Не потому ли, что его вклад дизайнера не произвел ни малейшего впечатления на нее? Она настаивала на том, чтобы Дориго остался ее клиентом – и ничем более, и отказывалась думать о нем как о коллеге. А может, все потому, что у него, похоже, не имелось абсолютно никакой возможности заинтересовать ее – не говоря уже о сочувствии! – то есть вообще никакого шанса войти в ее жизнь?

Но почему все это так его расстроило? Этот вопрос разозлил Дориго больше всего. Почему он продолжал терзаться из-за нее? Какое значение она имела для него? Как любовница, она ему наскучила, он уже знал наизусть все, что мог от нее получить. А вне постели она была маленькой дурочкой, не представлявшей никакого интереса. Было ли это романтическим увлечением балериной? Могло ли это быть так? Был ли он таким нелепо провинциальным? Так или иначе, какая из нее балерина! Обычная пешка на скамейке запасных – одна из многих, обделенная и малейшим признаком артистической индивидуальности. Да и вообще, так ли он уверен в том, что девушка эта – та самая Лаида? Его Лаида…