Спустя несколько дней судьба вновь свела его с ней в доме синьоры Эрмелины. Предварительно позвонив, он настойчиво попросил пригласить ему именно Лаиду. Когда он снова увидел ее в этой претенциозной «как-бы-гостиной», его охватило легкое чувство обманутых ожиданий. В этот раз ее волосы были собраны в пучок на затылке и в целом она выглядела уставшей. Первое, что бросалось в глаза, – простые и даже грубые черты лица. Заметно выделялся вздернутый нос-картошка с широким кончиком, а движения губ, открывавшихся, как створки раковины, так и лучились дерзостью, самоуверенностью и хитростью. Поразила его и та непринужденность, с какой Лаида в присутствии его, Эрмелины и еще одной невзрачной девушки, явно оказавшейся здесь случайно, отпускала скабрезности. Она без стеснения распускала слухи о своих коллегах-танцовщицах, называя их всех продажными женщинами.

– Ну две-три девственницы там, я думаю, все же найдутся, – шутливо отозвалась Эрмелина.

– О, непременно. – Лаида фыркнула. – Но они похлеще остальных будут. Есть там у меня подружка, из приличного семейства – она такие свинства вытворяет, у нее от всего этого… – она сделала неприличный жест, – ляжки вот так вот распухли, куда ей теперь на сцену! Можете себе представить, как она вкалывала. А ведь числится при этом в целках.

– Не пойму только, с чего это у нее ляжки распухли? – уточнил Дориго.

– Минеты строчила, вот с чего. Тут смотри в оба – с такой-то белковой диеты тебя очень скоро разносить начнет, – язвительно пошутила Лаида голосом всезнающей распутницы.

Когда они легли в постель и начали заниматься любовью, это мало походило на их первый раз. Ласки и поцелуи казались бюрократическими формальностями. Дориго пытался что-то разузнать о ней, но Лаида вовсе не была склонна к откровенностям. Он выведал только, что она жила с замужней сестрой, на двенадцать лет старше ее, и что ее мать умерла несколько месяцев назад, а отец – вообще вот уже пятнадцать лет как в могиле. Ее сестра постоянно болела, а шурин владел небольшим бизнесом. Тот факт, что она была балериной в «Ла Скала», предоставлял ей значительную свободу действий и право возвращаться домой поздно вечером.

Почему-то именно в том, что касалось театра «Ла Скала», Лаида проявляла вящую скрытность. В попытке произвести на нее впечатление, а также установить между ними своего рода профессиональную связь, Антонио сказал ей, что в то время он как раз разрабатывал декорации и костюмы для балета Лашенара «Этуаль дю Суар[3]».

– Ты будешь в нем задействована?

– Ага, но мне Лашенар вообще не в кайф.

– Ты была вчера на репетиции?

– Вчера – нет, маялась от температуры.

Что до фамилии Лаиды – Дориго так и не смог узнать ее.

– Тебе есть до этого дело? – спросила она. – То, что ты не знаешь мое полное имя, не мешает нам встречаться.

– Боишься, что начну тебя преследовать?

– Вот еще! Просто соблюдаю принцип. Чем меньше ты меня узнаешь, тем лучше будет для тебя.

– Ты мне не доверяешь, значит.

– С чего бы мне доверять незнакомцам?

– Ну уж телефонный-то номер твой я могу узнать?

– Еще чего! Номера моего телефона вообще никто не знает – ни одна живая душа, усек? Не хватало, чтобы меня искали на дому! Да мою сестру кондрашка хватит.

– Как тогда Эрмелина находит тебя?

– Я сама ее набираю. Время от времени. Либо она звонит в «Дуэт» после полуночи, и там меня подзывают к общему телефону.

– «Дуэт» – это ночной клуб?

– Ага, да.

– Ты что, каждый вечер ходишь в «Дуэт»?

– Каждый вечер? Нет, я не хожу туда каждый вечер. Когда я хожу, я исполняю там один номер.

– И что за номер?

– Тамошние называют его медленным танцем.

– Что на тебе надето?

– Я одета, не волнуйся. На мне колготки.

Раза два Дориго бывал в «Дуэте», за компанию с друзьями. Этот дансинг получил свое название по аналогии с тюрьмой Сан-Витторе, где главный вход был помечен цифрой «2». «Дуэт» находился в центре города, в подвальном этаже одного из баров – в одном из тех так называемых экзистенциалистских пространств, вызывающе украшенных жуткими или абстрактными картинами в крайне незрелом вкусе. Юные девушки и парни ходили туда размять косточки посредством рокабилли или буги-вуги. В целом это было довольно приятное место, скорее спортивное, чем греховное. Ощущение тенистого, потустороннего мира, очаровывавшее зажиточный средний класс, создавалось узкой лестницей, ведущей вниз, грубоватыми двусмысленными граффити на стенах и наивно-развязными репродукциями французских художников сюрреалистической школы. Официанток в «Дуэте» не держали, но девушки нежного возраста, чьи «номера» показывались на тамошней сцене, вряд ли были ученицами церковной школы. Антонио вспомнил, что как-то раз наблюдал «медленный танец» – вариацию стриптиза с активно поощряемым доступом к телу дивы, где посетители клуба, независимо от пола и возраста, могли потрогать танцовщицу за мыслимые и немыслимые места, ущипнуть или шлепнуть. По-видимому, что-то такое исполняла и Лаида.

– Прости, а как ты совмещаешь все это с работой в «Ла Скала»?

– Очень просто – театр закрывается в девять вечера. Самое позднее – в десять. Ну а потом я предоставлена сама себе.

– А твоя сестра знает, что ты танцуешь в «Дуэте»?

– Боже, нет, конечно. Она бы такой шум подняла!

– Во сколько ты приходишь домой? В три? В четыре?

– Послушай, я прихожу домой в час, самое позднее – в половине второго. Или моя сестра такое устроит… Ох, даже думать больно.

В ее рассказах было много такого, что Антонио находил попросту невероятным. Например, то, что Эрмелина не знала ее номера телефона. Или то, что ее праведница-сестра не ведала, какую жизнь Лаида ведет, не пронюхала об ее походах в «Дуэт». То, что менеджеры «Ла Скала» не следили за тем, в каких злачных местах «шабашат» их дивы. Но Лаида говорила с такой уверенностью – и таким абсолютно искренним тоном, – что он не мог ей не поверить; иначе он бы счел ее законченным чудовищем.

В любом случае какая ему разница? Он поимеет ее еще пару раз, не больше, а потом, когда его любопытство будет удовлетворено, она ему наскучит. Лаида была не из тех умелиц, знающих, как пробудить желание даже после долгого знакомства. Так что если он и расспрашивал ее о ней самой и ее жизни, то только потому, что был очарован ее неведомым миром, миром этих юных девушек. Как они жили? На что надеялись? Как им удавалось выносить жизнь? Кто их настоящие любовники? Они принадлежали к миру добропорядочных обычных семей, но в то же время – к преступному миру; они были знакомы с сыновьями богатейших семей, бывали на их роскошных летних виллах, составляли им компанию в «Феррари» и на яхтах, охотно обманываясь на свой счет и полагая, что там им самое место; на самом деле, конечно, к ним относились терпимо, как к инструментам досуга и увеселения, и в конечном счете – неизбежно презирали. Эти девушки могли пойти в качестве приглашенных гостей к миллионерам, но, если бы они создали какие-нибудь неудобства, или если бы отказались покорно подчиняться самым унизительным прихотям, или запросили бы на десять тысяч лир больше дозволенного – о, тогда бы их наверняка поколотили хорошенько; ими бы воспользовались без их спроса, а потом спровадили на тротуар, в какую-нибудь грязную канаву, припечатав отборной бранью. Девицы бравировали своими знаниями о дорогих брендах и великолепных международных отелях, они рассказывали о своих вечерах в самых модных ночных клубах, в магазинах они были надменны, и им невозможно было угодить; на улице они ходили с презрительным видом самых высокомерных принцесс… Но в то же время они, задыхаясь, бежали к какому-нибудь маленькому отелю рядом с вокзалом, чтобы удовлетворить за пять тысяч лир похоть пятидесятилетнего брокера, толстого непристойного существа, обращавшегося с ними, как с прислугой.

Эрмелина ждала в холле, когда Дориго уходил. Дверь гостиной была закрыта, и он слышал, как кто-то о чем-то переговаривался, сбиваясь иногда на смех. Послышался мужской голос. Вероятно, это был еще один клиент. Возможно, Лаида была выбрана также и для него. Антонио дал Эрмелине двадцать тысяч лир.

– Попрощайтесь за меня с Лаидой, – попросил он.

– Помилуйте, да она сейчас выйдет сама. – Эрмелина приоткрыла дверь ванной. – Ты закончила? Тут синьор Тонино хочет с тобой попрощаться.

Лаида вышла из ванной в уже знакомой комбинации, улыбнулась и помахала ему рукой:

– Чао, милый.

Это словечко – «милый» – резануло ему по уху. Слишком уж профессионально это прозвучало. Дориго вышел, чувствуя себя освобожденным. И все же, увидев ее снова, он не мог не мучиться странным беспокойством! Может, из-за воспоминаний о той незнакомке с Корсо Гарибальди? Казалось, что-то в Лаиде тронуло его до глубины души. Как будто она отличалась от других. Будто между ними еще многое должно было произойти. Будто после его ухода их отношения изменились. Будто Лаида – это идеальное воплощение запретного мира приключений юношества. Будто в этой их связи считывается некая неизбежность – так же, как когда человек без предпосылок вдруг чувствует, что вот-вот заболеет, но не знает, чем и почему; или когда слышен снизу скрип наружных ворот, и, хоть здание и огромное, хоть в нем и живут сотни семей и постоянно кто-то входит и выходит, тем не менее… когда ворота открывают для кого-то, точно знаешь, что этот кто-то – к тебе.

Вот почему Дориго испытывал определенное чувство страха перед перспективой третьей встречи – вкупе с сильным желанием встретиться поскорее. Да, дело могло принять дурной оборот. Он мог привязаться к ней крепче, чем следует…

Но этого не произошло. Ее очарование растворилось само собой, когда она взяла деньги за то, чтобы заняться с ним сексом. В конце концов, Лаида была лишь одной из множества. Несомненно, приятнее, насыщеннее, весомее многих, но в остальном?.. Та же пустышка. Их с Дориго ничто не связывало.

На следующий день он уехал с Соранцо, своим приятелем, кататься на лыжах. Он пробыл неделю в Сестриере. Там была Дэде, девушка из хорошей семьи – с нею он свел знакомство годом ранее в Кортине. Они каждый день вместе катались на лыжах – ну а Лаида… что ж, Лаида, возможно, никогда и не существовала в его личном мире.