…Ну а затем все произошло быстро и незаметно – как и должно быть, когда долго ожидаемое несчастье внезапно предстает перед человеком в натуральном виде, чуть ли не соблюдая канцелярские формальности, и сердце с трудом постигает это.
Экс-лейтенант Имбриани позвонил Антонио в офис на следующее утро. Его голос звучал довольно удрученно – может, из-за сделанных им прогнозов, опровергнутых реальностью.
Приют существует, и больная тетя – тоже, но старшая медсестра недвусмысленно исключила любую возможность ночного ухода со стороны родственников. Никому из членов семьи не разрешалось находиться в приюте ночью. Девушка, подходящая под описание Лаиды, приходила пару раз с пожилой женщиной днем, в положенные часы посещений. Вот и все.
– Мне продолжать расследование?
– Нет, спасибо. Теперь я знаю то, что мне нужно знать.
Гром среди ясного неба не грянул, но Антонио охватила какая-то напряженная экзальтация; почти невероятная экзальтация любви, особенно несчастной – до того сильная, что с самого начала этой заварухи он боролся с грозящей ему катастрофой с какой-то яростью. Он чувствовал себя почти освобожденным. Антонио вспоминал, что почти то же самое происходило во время войны, с первым шквальным огнем – в тот момент ожидание и страх перерождались в энергию, в напряженную холодную энергию.
Лаида набирает его номер около одиннадцати утра. Она объясняет, что ночевала у тети и, чувствуя себя совершенно измотанной, планирует немного поспать. Завтрак у нее намечен у сестры.
– Значит, и сегодня мы не увидимся? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечает она. – В принципе, ты мог бы подъехать за мной на улицу Скьяссери.
– Во сколько?
– Около половины третьего.
– Хорошо, но прошу, не заставляй меня ждать, как ты обычно делаешь.
Будь проклята эта улица Скьяссери, это бесконечное движение людей по тротуару напротив – он навсегда запомнит это. Однако вслух он ничего не говорит. Антонио жаждет встречи, чтобы высказать ей в лицо все, что накопилось, сорвать маску. Он испытывает к ней ненависть, искренне желает ей смерти, представляя, как душит ее, вдавливая большие пальцы в нежную кожу ее шеи, наслаждаясь видом разверстого в агонии рта с ладными мелкими зубками.
Но спустя час Лаида звонит снова. Встреча в половине третьего не состоится. Ей необходимо срочно вернуться в приют, состояние тети ухудшилось, Антонио должен проявить понимание… Ей самой, Лаиде, приходится нелегко – жить такой жизнью и днем, и ночью!..
– Знаешь, мне кажется, ты слегка ломаешь комедию.
– Какую еще комедию я ломаю? Посмотрела бы я на тебя! Интересно, вот как бы ты себя чувствовал в этом приюте, совершенно один!..
– Нет, знаешь, ты реально ломаешь комедию. Делаешь из мухи слона. Я думаю…
– О, Антонио, не говори так. Я ужасно устала, у меня болит голова, и если ты еще будешь меня упрекать, и всякие гадости говорить…
– Ладно, я тебя услышал: сегодня мы снова не увидимся.
– Ну, помилуй. Можно попросить тебя о маленьком одолжении? Не мог бы ты ко мне домой зайти около половины четвертого? Пиччи тоже голоден, он, бедняжка, не ел со вчерашнего дня. В холодильнике есть фарш. А потом ты подожди меня – я либо приеду, либо позвоню в четыре.
– Я прекрасно представляю, как ты приедешь.
– Клянусь, если будет хоть малейшая возможность, я обязательно приеду… Если бы все зависело только от меня.
В половине четвертого Антонио Дориго входит в ее квартиру. Пиччи немедленно набрасывается на еду. На улице – один из первых солнечных дней в году. Весной это назвать нельзя, да и появись весна во всей красе, она бы не произвела на Антонио никакого впечатления. Просто закончилась зима. Естественная смена сезонов.
Он осматривает квартиру, разглядывая глупые и милые вещицы, напоминающие об ушедших днях: куклы, статуэтки, серьги, флакон духов, желто-оранжевое платье, зеленое платье с цветочным принтом, красное платье… Он открывает дверцу шкафа, осторожно касается рукава желто-оранжевого платья, гладит его, вдыхает аромат и даже целует – благо, никто не видит. Это ведь в последний раз. Этот раз – абсолютно точно последний.
И тут ему приходит в голову мысль, что в нижнем отделении шкафа Лаида хранит фотографии и письма. Лезть туда – неприлично, так? Но ведь обращать внимание на такие нюансы в его положении – надо полагать, верх глупости.
Он находит коробку с этими памятными вещами. Садится на кровать и начинает рассматривать и читать. Он находит странное, незаконченное письмо, адресованное загадочному Стефано Долья. Это была попытка возобновить старые отношения?
«Да, – пишет она, – ты водил меня в рестораны, устраивал прогулки, но из раза в раз ничегошеньки не менялось. Ты говорил только о работе и только с друзьями, а мне и рта открыть не дозволял. Ты сам знаешь, как сильно я была тогда влюблена в тебя! А эти сцены ревности с твоей стороны – что они давали мне, кроме боли?..»
«Если двое любят друг друга, – продолжила она, резко меняя тон, – то их чувство основано на доверии. Ты же относился ко мне, как к проститутке – видимо, для тебя я была всего лишь…» И все; многоточие – и далее ни строчки.
Антонио взял другое письмо, подписанное неким Танни. Оно – из того периода, когда Лаида лежала в больнице. Это ответ на какое-то ее послание – вероятно, очень эмоциональное. «Твои строчки, любовь моя, пробудили во мне неслыханный трепет – да, моя чарующая Лаида, как только позволит работа, я прикачу в Милан – прямо к тебе. До скорой встречи, целую, обнимаю!»
Он также обнаруживает письма Марчелло, которых, вероятно, около десятка. Но Антонио достаточно и одного. Марчелло сообщает ей из Модены, что забронировал для нее номер с двумя кроватями в отеле Фонтерана. «Учти, сразу предупреждаю, что сейчас мы работаем на стройке в режиме нон-стоп, поэтому я не смогу проводить с тобой каждую ночь…» Затем он переходит к лирике: «Не могу выразить, моя дорогая, с каким волнением и желанием я думаю о твоих жарких объятиях, о каскаде твоих темных благоухающих волос, о дрожи твоих нежных грудей, об огне твоих бесконечных поцелуев, о твоих объятиях, от которых захватывает дух…»
Раздается телефонный звонок.
– Привет! Давно ты дома?
– Ну, наверное, около получаса.
– Ты покормил Пиччи?
– Покормил. Ты где?
– Я все еще в том баре у приюта.
– И не зайдешь домой?
– Сегодня не получится. У тети, к сожалению, снова очень болезненный приступ.
– Тогда послушай: подожди меня в этом баре, я подъеду через пятнадцать минут.
– Нет, мне очень жаль, но мне нужно срочно возвращаться.
– Я не займу у тебя больше этих же самых пятнадцати минут.
– Извини, но нет. Ты что, не слышишь, что я говорю? Мне нужно идти.
– А сделай-ка вот что – это по тебе точно не ударит. Назови мне номер телефона, с которого ты сейчас звонишь.
– Но это же общественный телефон.
– Какая разница! Номер-то у него есть, или нет? Обычно в барах прямо на аппарат наклеивают бумажку с циферками. Ну так назови, черт бы тебя подрал, эти цифры!
– Ты на меня давишь. Мне это не нравится. Что ты задумал?
– Хватит увиливать. Ты опять врешь. Ты совершенно точно не там, где говоришь. Я задумал… а знаешь, что я задумал? Я по горло сыт твоими глупыми сказками. С чего ты решила, что сможешь вечно водить меня за нос, как распоследнего дурака?
– Если ты чем-то там сыт по горло, то я ничем не могу тебе помочь. – Сказав так, Лаида бросает трубку. Однако голос у нее на последних словах заметно задрожал. Да, какой-то призрак ее былой дерзости все еще дает о себе знать, но по всему прочему ясно – твердь уходит у нее из-под ног. Уже несколько дней она ведет себя неуклюже, и кажется, что-то ее постоянно отвлекает. У нее не хватает времени, чтобы хорошо организовать защиту, ее воля ослабевает, она лихорадочно пытается залатать дыры, открывающиеся то тут, то там, но сама уже не верит в успех. Она понимает, что это закончится для нее плохо или даже очень плохо, но что делать, она не знает. Это уже не та гордая Лаида, что шла по жизни самоуверенной походкой, нынче она – девица растерянная и зашуганная. Она все еще барахтается, надеясь не утонуть, но уже не верит, что спасение придет. Но что же вызвало такую перемену? Она влюбилась? Или виноват ее прежний мир? Она, конечно, попыталась вырваться, забраться куда-то повыше, но властного зова привычки просто так не ослушаешься…
Антонио переполнен гневом, яростью, ненавистью, азартом борьбы. Отчаянный и бурный ветер несет его на своих крыльях. Это – сама Жизнь; он этого не замечает, и тем не менее он никогда не переживал столько всего за несколько коротких часов. Разбитый, униженный, обманутый, преданный – и все же живой; идиот, простак, жалкий потешный тип, растоптанный юной вертихвосткой мужичонка – но до чего же живой! Сползая к краю пропасти, он яростно сопротивляется, цепляется даже и за соломинку; впервые за все время он отчаянно борется.
Он выходит из дома, едет в контору, на одном дыхании принимается за работу, обедает в компании друзей – уже много месяцев Антонио Дориго не был столь весел и уверен в себе. В половине двенадцатого он прощается с ними и вновь мчится к Лаиде домой – но ее там нет, не оставлено никаких следов, никаких сообщений.
Он роется в шкафу, раскладывает на кровати два письма: Марчелло и этого, как его там… К ним он присовокупляет записку от себя: «Выбор за тобой: не ночуй где попало; позволь мне приходить, когда я захочу – в любое время дня и ночи; не убегай куда-либо ночью без меня. Иначе дружба врозь».
В эту ночь он даже умудряется более-менее нормально поспать – возможно, это по милости выпитого виски. Так или эдак, это первая ночь, когда Антонио Дориго взял свое от сна. И утром он просыпается полным энергии – ему все по плечу, он взбешен, он одержим. Он покажет ей, где раки зимуют, этой дряни. Наконец-то он понял, как нужно обращаться с дамочками вроде Лаиды. Отвратительная девка, бессовестная девка, ни чести, ни совести, ей самое место – на панели в холодный день; и ведь она вернется туда все равно – выжатая, растерявшая красоту, больная всем, что только можно подцепить, и пусть она там вертит задом, под свист пьянчуг, борясь за жалкие пять тысяч лир.
Он снова мчится к Лаиде домой, оглядывается вокруг: ему хватило бы и пустяка, маленького знака. Но знака нет. Она не приходила сюда, не появлялась, и эти письма, что оставлены на кровати, лежат нетронутыми.
Он рвет свою первую записку, пишет вторую: «Теперь между нами все кончено по-настоящему. Надеюсь, мне не нужно объяснять причину? Ключи у консьержа – всего наилучшего. Прощай».
В спальне все еще лежат эти два письма. Оставить все как есть? Стыд, да и только. Он убирает их назад в конверты, отворяет шкаф, упрятывает их назад в коробку.
Но тут его снова охватывает желание узнать больше. Может быть, главный секрет хранится где-то тут же, неподалеку? Нет, оно того не стоит. Того, что он успел найти, вполне достаточно. Но руки сами тянутся, с ними не совладать. Ага, вот пластиковая папка с фотоснимками. На них – она. Какой она была? Где она бывала – и кто был с ней? Выпадает фото размером с почтовую открытку. На нем – девочка семи-восьми лет в неказистом платьице из чесучи, претендующем на фасонистость. Так странно ее видеть ребенком. Она – и ребенок. Может ли этот ребенок быть ей? Точно ли это Лаида?..
Фотография запечатлела фрагмент городской среды: часть тротуара и цокольную часть фасада какого-то длинного здания, протянувшегося в незримую перспективу. В стене, прямо над асфальтом, виден заделанный проем вентиляции подвала. Рядом – отчетливо выведенные белой краской указатели, типичные обозначения запасных выходов из бомбоубежищ времен войны. Очевидно, снимок старый, так как сейчас в Милане почти не встретить подобных напоминаний о войне. Камера расположена близко к ней, и девочка смотрит немного вверх, встречаясь взглядом с фотографом. Одета она в просторное шерстяное платье, в руках – крупная кукла или плюшевый медведь, толком не разобрать. Темные волосы собраны наверх и повязаны светлой лентой, но непослушные пряди все равно выбиваются тут и там. Лицо кругловатое, по-детски припухлое. Во взгляде, направленном в объектив, читается озорнинка – и наивная, и хитрая. Словно девочка задумала что-то сказать… Что же? Антонио хочет разгадать эту улыбку – в ней заключено точное, нежное и чистое выражение, – но ее суть остается загадочной, непознаваемой.
Да, это Лаида, еще юная и не познавшая жизнь. Она выглядит так, будто незадолго до снимка ей принесли какую-то огромную коробку. Но открывать не спешат – будто дразнят! Она уже уверена, что содержимое коробки – для нее, что внутри – чудесные подарки. Неизвестно, какие именно, но они определенно желанные, самые лучшие. И никто не торопится развернуть этот дар, но девочка принимает правила игры – вот почему у нее на мордашке эта особенная улыбка. До чего же она счастлива, спокойна и доверчива в этот волшебный момент! Сама жизнь преподнесла ей этот огромный сюрприз, нужно лишь перерезать ленты, развернуть бумагу, и все сразу станет ясно. Разумеется, для такой милой девочки припасены великолепные дары: беззаботная юность, наряды, развлечения, счастливая любовь, возможно, слава и богатство, дом с садом в солнечном краю, любящий и преуспевающий муж, долгая-предолгая череда счастливых весен. О, сокровища жизни!..
Но на самом деле – вот они, эти дары, уместившиеся в спальне на третьем этаже дома на улице Скьяссери: дешевая мебель, ежедневные хлопоты, письма от мужиков, держащих в уме лишь одно, баночки с кремами, платья в шкафчике, воспоминания о множестве незнакомцев, борьба за выживание, поездки на такси с одной миланской окраины на другую, ложь по телефону, тайные свидания… Раздеться, одеться, снова раздеться… Молодость-то уходит. Одиночество незаметно подкрадывается… Вокруг улыбки, но за ними – одно только желание обладать ее телом, извлекать из него наслаждение. И никуда не деться притом от осуждения и презрения, скрытых до поры за рюшечками комплиментов. Но вот-вот, уже завтра, она отцветет – и тогда ей обо всем заявят в лицо. Один человек, может, и любит ее по-настоящему, но она его не выносит, он для нее – морока, тяжелый крест. Она изменяет ему, низводит его в ничто с патологическим удовольствием. Она знает, что правда о ней так или иначе раскроется, она это прекрасно знает – но паутина лжи прочнее ее натянутых нервов, и поэтому она несется вперед среди огней, смеха и шума, а вокруг нее – город, своим напомаженным маленьким хлыстом подстрекавший ее бежать быстрее; вокруг была холодная, черная, туманная, некомфортная среда города.
Когда-то, давным-давно, девочка подняла глаза с робкой, озорной улыбкой. «Пока что мне нельзя открыть коробку, – сообщала эта улыбка, – но я умная, и я знаю, что внутри, я знаю все те милые вещицы, что в нее уложены, наперечет». О, если бы она только могла знать! Теперь ребенка не стало, его не было уже давно, и на его месте было некое существо, выглядевшее как молодая девушка, но не являвшееся таковой – потому что существо слишком много знало о цене любви; внутри существо больше походило на старуху с изможденным дряблым лицом, параноидально озиравшуюся по сторонам, но упрямо продолжавшую идти навстречу финальной черте, где жизнь наконец-то оборвется.
Антонио возвратился к себе домой. Его гнев, к сожалению, утих, опустилась ночь, люди, отработав положенное, разошлись по домам, окна гасли одно за другим, никто не ведал о его беде. Лаида пришла к нему на работу около восьми, прямо с улицы, не заглянув домой и не увидев записки – так она уверяла. Но ложь ее была очевидна – последняя в их истории.
– У тебя же есть кто-то? Какой-то мужчина за всем этим стоит?
Она кивнула: да. Антонио сидел за столом. Она подошла к нему, втиснулась рядом и прижалась к нему всем телом – даже ногами.
– Послушай, – сказала она, – я буду сидеть дома по вечерам. Я сделаю все, что ты мне скажешь. Можешь даже запирать меня и забирать ключ.
Теперь он лежал, глядя на зловещие трещины-«семерки» в потолке, а в его памяти еще стояло ее бледное, перепуганное лицо. Этот миланский алтарь, мираж цветущей юности, созвездие близости, символ живительных ласк – все рассыпалось, рухнуло.
– Нет, – ответил Антонио, – теперь в этом нет никакой нужды. Я буду помогать тебе еще ровно два месяца, завтра как раз вышлю очередной чек. Потом – все. Надеюсь, ты все-таки поняла, как обходилась со мной.
Она снова кивнула.
– Уходи сейчас же, – сказал Дориго, – у меня срочная работа.
Он держался достойно, без сцен.
– Оставь меня одного, прошу, – добавил он. – У меня жесткие сроки. Надо успеть.
Словно эта дурацкая работа значила больше нее; словно их прощание было лишь формальностью, и завтра они сойдутся вновь. Но он больше не увидит ее. Древний, сумрачный Милан готов поглотить ее, втянуть обратно в свое лоно, она сгинет в его лабиринтах. Мелькнет в стеклянной двери улыбка маленькой хулиганки, а потом в толпе у входа в «Дуэт» ее силуэт сольется с гулом рок-н-ролла. Их отбросит друг от друга навеки, меж ними разольются моря и воздвигнутся горы, а занавес из тьмы и молчания разделит их окончательно. Нет вещи, не напоминающей о ней, – трещины на потолке, номера «Микки Мауса», кресло, ваза с лавандой, деревянная фигурка на полке, фасады домов за окном – все дышит ею и пропитано ею. Без нее жизнь теряет смысл: работа, разговоры, обеды, одежда – все зазря, все такое глупое. Внутри что-то треснуло, и наружу вот-вот хлынет порывистый слезный шквал.
Да, заурядная история, банальная, нелепая, жалкая. Так и должно было кончиться. Ну же, выше голову, до завтра… Пожалуйста, не делайте из этого трагедии – гляньте в зеркало, поправьте галстук… посмейтесь, если станет легче… Добрых вам снов!
И все же для Дориго это, наверное, самый важный час в жизни – схождение в ад. Горести вроде болезни, несчастья или заключения в тюрьму не ускользнули бы от внимания его близких – и к нему непременно пришли бы на помощь. А тут помощи не дождешься. Хотя его беда не ограничивается простой беспомощностью. Антонио Дориго повержен, растоптан, опустошен до глубин души своей; он вывалян в грязи и буквально вышвырнут за дверь пинками. Ни от кого не дождешься сочувствия.
«Неужели ты позабыл, сколько тебе лет? Со своими жалкими силами ты вызвал на бой дикую энергию девчонки, рвавшейся штурмовать жизнь? Ввязался в чужую игру – и она, что ожидаемо, оказалась тебе не по силам? Ты вообразил, будто снова можешь стать молодым? А ведь тут требовалось совсем иное, другое лицо – не твое. Но итог подведен, и счеты сошлись. Двери захлопнулись, остались лишь одиночество, пустота, безмолвные рыдания, никому не интересные. Вот ты и прибыл на конечную станцию – глупец, мнящий о себе невесть что».
Тревога черным валом накрывает его, слезы душат. Где она сейчас? По асфальту внизу мчатся машины. У постели – телефон, выслушавший столько слов. Теперь он – не посредник, а предмет: черный, постылый, ненужный, безгласный, мертвый.