Антонио поискал в путеводителе улицу Виа Сормани. «Корсо Гарибальди, третья улица справа, – прочитал он, – через Виколо дель Фоссетто». Странно, но именно там он видел, как однажды вечером, два года назад, в переулке исчезла та поразительная девушка, похожая на испанку. Позже он подумал, что это была Лаида. Сама Лаида его заверила, что не могла там быть.

Было четверть двенадцатого, и она сказала ему, что сегодня вечером около десяти собирается навестить свою тетю. Он почувствовал потребность узнать, увидеть все своими глазами. Возможно, он выпил слишком много, но его больше не пугало то, что пару часов назад могло бы привести его в смятение, – отправиться лично в дом престарелых и спросить о ней, рискуя попасть в какую-нибудь ужасно неловкую ситуацию или разозлить Лаиду. Она прекрасно понимала, что больше всего хотелось ему сунуть свой длинный нос в ее личные дела, – все там переворошить, предъявив во всей красе полное недоверие к ней.

Он решил пойти туда; весь гнев, накопившийся за столько месяцев беспокойства и ожидания, взыграл в нем. Ну да, он, должно быть, пьян, даже его собственная улица, казалось, как-то изменилась – появились какие-то новые, прежде не попадавшиеся на глаза дома; и его машина мчала с занятной легкостью, словно предвосхищая его желания, играючи минуя крутые повороты и почти не задерживаясь у светофоров.

Он оставил автомобиль на площади Сан-Симпличиано и продолжил путь пешком. Вокруг было совсем немного людей, и Антонио осознал, что его поступь сделалась до гротескного быстрой. Он замедлил шаг и закурил сигарету. Вот и угол, угол старого переулочка, мрачно петляющего между старинными домами с тяжелой кирпичной брекчией[12], прилипшей к облупившейся штукатурке.

Там, где переулок расширялся и превращался в подобие небольшой площади, стоял уличный фонарь, и мужчина у ближайшей лавки был занят тем, что запирал рольставни. Другой, прислонившись к углу дома, курил.

Антонио направился к женщине в темном платье с хозяйственной сумкой в руках.

– Прошу прощения, синьора, не могли бы вы сказать мне, где тут находится приют «Елена»?

Незнакомка замерла, посмотрела на него и покачала головой.

– Приют «Елена»? В таких делах я вам не советница. Фу!

Что означали ее слова? Откуда в ее голосе раздражение? Антонио огляделся по сторонам. К счастью, выпитый алкоголь придал ему сил, и он почувствовал странное возбуждение. Виа Сормани, должно быть, вон там, справа. Там находился дорожный указатель, но в темноте он не смог его прочитать.

– Извините, – обратился он к курившему мужчине. – Не знаете, где располагается Виа Сормани?

Это был молодой человек, и, как ни странно, за несколько минут до этого Антонио принял его за мужчину полувековой выдержки. Но на самом деле это был юнец, еще и с иронично-добродушным лицом.

– Вы там кого-то конкретного ищете? – спросил он так, словно здесь его владения и он имеет право дознаваться обо всем.

– Виа Сормани, – повторяет Антонио. – Приют «Елена».

– А! То самое местечко! – Он улыбнулся и выпустил из ноздрей дым. – Тот самый приют «Елена».

– Это где-то здесь? – уточнил Антонио, чувствуя себя теперь несколько сбитым с толку.

– Ага, вон там, – бросил молодой человек, указывая большим пальцем на улочку. – Желтый дом, вы его не пропустите, над дверью горит фонарик.

– Большое спасибо.

– Э, лучше не благодарите. – Юнец снова загадочно улыбнулся.

Узкая улочка плохо освещена. Где-то мяукает кошка, где-то пиликает скрипка – о, даже интересно, это настоящий инструмент или по радио транслируют концерт? Ну а слева – темный двор. Антонио обернулся. Молодой человек все еще стоял на углу и наблюдал за ним.

В тусклом свете уличного фонаря он прошел еще метров пятьдесят; желтого дома с фонарем над дверью нигде нет. Затем Антонио заметил перед одним из подъездов проститутку, ждущую клиентов. Она курила, то и дело поправляя черные волосы. Их взгляды встретились, и она расплылась в приторно-сладкой улыбке.

– Прошу прощения, синьорина, – с почтением обратился Антонио, – могли бы вы указать мне дорогу к приюту «Елена»?

Когда она открыла рот, блеснул золотой зуб.

– Вы спрашиваете меня, синьор, меня? – Она расхохоталась. – Вон там, милок – вон тот желтый дом.

Она указала ему на ту сторону улицы, откуда он только что явился, – пришлось ему повернуться. Теперь-то все очевидно. Немного в отдалении желтеет обшарпанный фасад. На нем прилажен миниатюрный фонарь из кованого железа, с матово-алыми стеклами. Фонарь горел. Как странно – он, должно быть, прошел прямо перед домом, не заметив его… действительно, непонятно!

– Спасибо, – сказал Антонио и направился к желтому дому. Дверь была закрыта. Он поднял голову. Дом двухэтажный, вполне приличный по состоянию – разве что, оно видно, старый… Ставни сомкнуты, но через одну пару пробивалось чуть-чуть света. «Что за странный хоспис, – подумалось ему, – даже вывески нет».

Он решился позвонить. По ту сторону двери щелкнул замок, послышались скорые шаги – звук такой, будто от босоножек на каблуках. Дверь отворила женщина лет тридцати; глаза и губы у нее были густо подведены, широкий тонкий рот выглядел чрезвычайно вульгарно.

– Чего ты хочешь? – спросила она с глупой улыбкой.

Нет, ей не тридцать. Она сильно старше. Может статься, ей два раза по тридцать.

– Здесь у вас приют «Елена»?

Она усмехнулась.

– Приют? Ну да, типа того. Тебе кого вообще?

– Я искал… я ищу синьорину Лаиду Анфосси.

– А, Лаиду! – воскликнула старуха и энергично закивала с таким видом, будто вся его подноготная была ей знакома. – Поднимайся наверх, в бельэтаж. Там позвонишь, и выйдет к тебе Лаида.

Антонио миновал лестничный пролет с темно-красной ковровой дорожкой, потом – крутящуюся дверь с витражным стеклом и латунной табличкой с именем «Елена Пистони». Его так и подмывало ретироваться, спастись отсюда бегством, но палец уже вдавил кнопку звонка – поздно. Включили свет; послышались чьи-то шажки, чья-то тень скользнула по стене. Появилась тонкокостная женщина, одетая в черное – довольно-таки представительного вида.

– Что угодно синьору? – спрашивает она с легкой настороженностью.

– Это ведь приют «Елена»? Я по адресу?

– Ну, давайте назовем это место «приютом». А вы, простите… Кто вас направил?

– Прошу прощения, – сказал Антонио. – Я ищу синьорину Анфосси, Лаиду Анфосси. Она сказала мне, что приедет сюда сегодня вечером, чтобы побыть со своей больной тетей.

– О, – выражение приятного удивления осветило сочувственное лицо женщины. – Вот как это бывает, не так ли? Что ж, хорошо, входите. Но Лаида – прошу прощения, синьорина Анфосси, – в данный момент занята, я полагаю.

– Не могли бы вы вызвать ее?

– О да, конечно. Возможно, вам придется подождать минуту или две. Проходите.

Она провела его в маленькую гостиную, обставленную современной мебелью, до одури безвкусной. На стене – имитация гобелена; есть тут телевизор и чайная пара из посеребренного фарфора. Стены украшали три грубые репродукции Милле.

– Присаживайтесь. Если угодно, в коробке лежат сигареты. Пять минут, не больше. Как только Лаида будет готова, я пришлю ее к вам.

Готова? Антонио призадумался. Только теперь он начал понимать, насколько же опрометчивым шагом было заявиться сюда.

– Но она же там, с тетушкой, – уточнил он, следуя за последним лучиком надежды.

Женщина несколько мгновений смотрела на него, явно не веря своим ушам, затем робко произнесла:

– Ну да, так и есть. – Каждое слово она сопровождала кивком, будто читая заговор. – Конечно, она с тетушкой. Бедной старушенции сегодня страшно не по себе. – И она ушла, неприкрыто смеясь.

Антонио, оставшись один, уселся в маленькое кресло, исполненное в итальянском стиле начала века – с узором в виде позолоченных канавок. Женщина оставила после себя тошнотворный аромат духов с мускусным привкусом. Она задернула занавеску, из-за которой время от времени доносились приглушенные голоса и смех.

В небольшом пространстве меж дверным косяком и занавеской вдруг появилась безмолвная фигура. Кто-то заглядывал в комнату. Дориго почувствовал себя ужасно неуютно, у него возникло отчаянное желание убежать отсюда. Он встал как раз в тот момент, когда занавес медленно отодвинулся. На пороге встала неухоженная с виду девица в халате, темноволосая, с красивым, но ужасно усталым, апатичным лицом.

– Вы тот джентльмен, – произнесла она удивительно медлительным голосом, – вы тот джентльмен, что ждет Лаиду?

– Это я.

– А кто… кто вы такой?

– Я… я ее друг.

Девушка молча посмотрела на него. Затем она сказала очень тихим голосом:

– Будь я на вашем месте, я… я бы… – Она сделала жест, будто приглашающий его на выход.

– Почему? Дела идут совсем скверно? Как там ее тетя?

– Ч… что?

– Тетя Лаиды. За ней здесь присматривают, не так ли?

– Конечно, – ответила девушка с тем же выражением лица, что и у женщины ранее. – За ее тетей… присматривают.

– Так как у нее со здоровьем?

– О, бедняжка… Лаида тща-а-ательно за ней присматривает… Пойдемте за мной, ну, идемте же, скорее. Я покажу вам… и никто никогда не узнает. – Она схватила его за руку.

– Но, постойте, я…

– Тс-с-с. Идем. Разве вы не хотите увидеть Лаиду? Она сейчас как раз занята своим добрым делом. Ступайте за мной. Только тихо, не шумите.

Только сейчас Антонио заметил, что девушка была босиком.

Она провела его по узкому темному коридору, открыла дверь, и они оказались в новой комнате – такой же темной, как и предыдущая. Но слева, через витражную дверь, закрытую занавеской в цветочек, просачивалось немного света из соседнего помещения.

– Вот сюда. Но – тихо. Слышите… слышите ее?

Из соседней комнаты донесся мужской голос, и ему ответил женский, с миланским акцентом, с миланской характерной картавостью.

Нет, нет, зачем так мучить себя! Антонио попытался вырваться, а девушка крепко держала его близ себя:

– Там Лаида! Разве вам не интересно? Ее бедная… больная тетя…

Теперь он слушал. Сквозь витражную дверь голоса звучали невероятно отчетливо, как будто они находились в одной комнате.

– А они у тебя ничего такие, – оценивающе произнес мужской голос. – Поздравляю, тебя природа не обделила. Маленькие, но классные. Дай пощупать.

– Не спеши. Разделся бы хоть сперва.

– А ты меня поцелуй, тогда разденусь.

Ненадолго воцарилась тишина, а потом мужчина снова заговорил:

– Скажи мне одну вещь, детка, – ты вообще чем живешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Что сказал, то и имею. Ты… вот только так зарабатываешь?

– Я… нет, у меня есть друг.

– Друг? И что, часто он тебе подкидывает?

– Нередко. Не могу жаловаться.

– Старикан какой-нибудь?

– Нет, не старикан. Но и не мальчик, конечно.

– Ты его любишь?

– Что за вопрос!

– И он позволяет тебе вольничать?

– Я бы сказала, нет. Он безумно ревнивый.

– И как же ты крутишься? Например, вот чтоб сюда прийти, ты ему что говоришь?

– О, я говорю ему, что у меня больная тетя и по ночам я должна приходить сюда и ухаживать за ней.

– Больная тетя! Полный отпад. И он на это клюнет?

– Он все, что ему ни скорми, проглотит.

– Ого. Ну тогда ты вот что еще мне скажи…

– Что? Если бы только ты вместо этой болтовни разделся…

– Если он дает тебе достаточно денег, зачем ты приходишь сюда?

– Лишняя монета копилки не испортит. Так еще мой дедушка говорил. – И грянул взрыв смеха. – Ты что, еще не разделся? Да пошевеливайся! Мне холодно!

Девушка, стоявшая с Антонио, шепнула ему:

– Хочешь посмотреть?

Он отрицательно покачал головой.

– Давай, это того стоит. Посмотри наверх – в стене провертели дырку. Подожди тут – я принесу тебе табуретку.

– А скажи-ка мне, – снова заговорил мужчина, – кто сейчас в соседней комнате?

– Никого. Разве не видишь, как там темно? Давай, приступай – синьора велела мне поторопиться.

– А чего так? Что, после меня ты будешь лечить еще одну больную тетю?

– Нет, не сюда! Погоди. Дай отдышаться. Боже мой, какой у тебя большой!

– Да не отпихивайся. От этого не умирают.

Антонио осторожно поднялся на табурет. Незнакомая девушка поддержала его. И впрямь, там оказался глазок, дающий превосходный обзор. И вот она, ужасная сцена, которую он столько раз воображал, как ад, конец всей его жизни, вот она, перед ним.

Белое мускулистое тело молодого человека, стоящего на коленях на кровати. Он садится на нее верхом, она лежит ничком. Ее лица не видно. Антонио видит только ее раздвинутые голые ноги. Они целуются?

Внезапно мужчина встает, как будто она отвергла его. Теперь она, в свою очередь, садится, опираясь на подушки. И он видит ее лицо.

Но это не ее лицо.

Это лицо Флоры, лицо его секретарши на работе, это накрашенное лицо старухи, минуту назад открывавшей ему дверь. Но это не ее лицо. Это ужасная женщина. Это широкая опухшая морда мастифа. Приоткрыв свои отвратительные губы, чудовище смотрит прямо на Антонио сквозь крошечную дырочку в двери и смеется – смеется, широко разевая рот, заходясь в свирепом хохоте…

Антонио вскочил, удивленный тем, что заснул в кресле в своей спальне.

Боже, что за кошмарный сон ему приснился!

Значит, это все – неправда, а правда – что-то совершенно иное?

Но зловещая тень этого наваждения остается внутри него. Она заливает собой всю комнату, нависает над миром, подобно дьявольской мантии.