Они вновь начали встречаться, словно ничего не произошло. Лаида продолжала стоять на своем, отказываясь признать свою неправоту в тот новогодний вечер.

– Я действительно была у подруги, – твердила она, подчеркивая, что не желала встречи с Антонио лишь потому, что он ей не доверял, а этого она вынести не могла. Неужели Антонио не приходило в голову, что она никогда не лгала ему?

Их встречи возобновились, даже стали чаще, но Антонио по-прежнему не видел надежды. Дни проходили, а тревога не покидала его, разрастаясь в какое-то мрачное предчувствие – предчувствие конца, некоего рокового события, надвигавшегося на них неумолимо. Он как никогда понимал, что спасти его может только решительный поступок – полный и окончательный разрыв с Лаидой. Но при этом он не чувствовал в себе сил на такой подвиг. Его мысли, словно заколдованные, возвращались к ней все время: что она делает, где она, какие интриги плетет?..

Подобно человеку, пересекающему бурную реку на плоту и, без проблеска берега в сумерках, чувствующему, как течение несет его к гибельному омуту, Антонио Дориго ощущал приближение неминуемого финала. Он пытался отсрочить его, разумеется, с бессознательным упрямством. Водоворот, увлекший его около года назад, кружил все быстрее, и впереди маячило низвержение в пропасть. Иногда ему даже казалось, что Лаида смотрит на него с какой-то тревогой, будто думая: «Ты, милый Антонио, в сущности, хороший человек, и мне жаль, что все так выходит – жаль терять твою поддержку, но иначе быть не может, и это даже не моя вина».

Появилось еще одно осложнение. Тетушка Лаиды, ее единственная родственница, любившая ее по-настоящему, как утверждала Лаида, попала в больницу с раком. Она чувствовала себя крайне плохо, а ночных сиделок в той больнице не было, поэтому родственники дежурили у ее постели по очереди. Каждая третья или четвертая ночь выпадала на долю Лаиды. Больница находилась далеко, в районе Порта Нуова, более напоминала приют для пожилых и больных женщин. Тетю поместили в маленькую отдельную палату, где не было второй кровати, и приходилось довольствоваться плетеным креслом. Иногда, если боли у нее выдавались несильными, Лаида могла вернуться домой к часу или половине второго ночи. Но бывали и эпизоды, когда ей приходилось дежурить до самого рассвета.

Мог ли Антонио возражать? У него не возникло ни малейшего подозрения, что вся эта история могла быть выдумкой. Ведь ему было бы так легко проверить, правда ли это. К тому же Лаида рассказывала о своей тете множество мелких деталей, описала симптомы и ход операции, называла имена врачей и лекарства, даже рассказывала о пожеланиях больной относительно похорон и могилы. Более того, после одной из таких ночей Лаида заехала к Антонио на работу, выглядя при этом так, словно всю бессонную и тяжелую ночь разгружала вагоны с углем: наглухо «запакованная» в пару-тройку старых кофт, осунувшаяся, с темными полукружьями под глазами.

Однако произошло одно любопытное событие. Однажды вечером, запланировав совместный ужин, Лаида вдруг, в отличие от обычного, предложила встретиться у нее дома. Сиделка Тереза давно уже отбыла, и никто не помешал бы им, если будет на то желание, предаться любовным утехам. Позднее, около одиннадцати вечера, ей нужно было забрать сестру, чтобы вместе с ней поехать к тете в больницу. Но Лаида рассчитывала, что к двум часам ночи сможет вернуться домой.

Она выглядела усталой, но в постели проявила неожиданную нежность и теплоту, каких Антонио давно уже не ощущал. Несмотря на то, что за ужином она не выпила ни капли алкоголя, она казалась разболтанной. В целом, вечер выдался приятным и беззаботным.

Около половины двенадцатого она начала собираться.

– Почему ты надеваешь новое платье? Ведь тебе предстоит дежурство в больнице.

– Знаешь, я хотела показать его тете, она по-прежнему любопытна и интересуется всем, что происходит в моей жизни. Она даже спрашивает, что я ела на завтрак и на обед. Если бы ты знал, как мне тяжело проводить эту ночь в проклятом плетеном кресле!

– Давай я отвезу тебя к сестре.

– Нет, Антонио, лучше останься здесь.

– А что я буду делать?

– Помнишь, я рассказывала тебе о подруге из Венеции? Она собирается приехать в Милан и позвонит около полуночи. Возможно, и не позвонит, я же вчера отправила ей письмо. Но вдруг она наберет, а ей никто не ответит!

– Да, но какое это имеет ко мне отношение?

– Если она выйдет на связь, скажи ей, что у меня тетя в больнице и я сейчас очень занята. Но если она решит приехать, пусть передаст через тебя, и я забронирую ей номер в гостинице.

– А ты не могла бы дождаться ее звонка здесь?

– Не получится, мы тогда слишком поздно попадем в больницу. А тебя ведь и так замучают вопросами, если придешь после десяти.

Она уходит, оставляя его одного. Странность этой ситуации не выметается у него из головы. Почему Лаида должна обязательно ехать в больницу с сестрой? И почему она обязана за ней заезжать? И почему она не захотела, чтобы он ее провожал? Разве история с телефонным звонком из Венеции не выглядит неубедительной?

И действительно, никто не звонит. В четверть первого он уезжает домой. В час ночи Лаида связывается с ним и спрашивает, объявлялась ли подруга. Она уверяет, что отлучилась из больницы на минутку и воспользовалась телефоном в одном баре на углу – мол, успела впритык, перед самым закрытием, и сейчас возвращается к тете. Тетя сегодня более-менее стабильна, и она надеется вернуться и доспать дома.

– Завтра я позвоню тебе на работу. Чао.

Зачем Лаида звонила ему домой? Какая в том была необходимость? Занятно – она словно хотела убедиться, что он дома.

Сомнительно как-то все это…

Чем больше Антонио размышляет, тем менее убедительным кажется поведение Лаиды. Слишком много сложностей, слишком много предлогов, чтобы вырваться из дома в одиночку. И слишком много телефонных звонков. На самом деле, если бы она хотела освободиться, чтобы встретиться с кем-то, а затем привести этого человека к себе, что бы она придумала? Именно это. Нужно успокоить Антонио неожиданным проявлением нежности, чтобы он заснул сном младенца. Использовать в качестве предлога поездку к тетушке, чтобы уйти из дома до полуночи, выдумать звонок из Венеции, чтобы он ее не провожал, набрать его домашний номер около часа, чтобы убедиться, что он дома.

Антонио лежал на кровати, под светом лампы, оцепенев от нарастающей тревоги. Он смотрел на две трещины на потолке, напоминающие две семерки, и они казались ему зловещим предзнаменованием, символом нанесенной ему обиды. Так он провел три часа – и вдруг ему открывается подоплека предполагаемой измены. Попытаться позвонить ей? Бесполезно. Она скажет, что только что вернулась. Поехать домой к ней? Но лучше дождаться утра. Если у нее кто-то есть, то завтра в половине десятого он наверняка будет нежиться в постели, отдыхая после ночи любви. И визит самого Антонио не покажется странным. Он, подобно ей, выдумает какой-нибудь нелепый до ужаса предлог. Скажет, что по работе ехал в Университетский городок и решил ее навестить. А что, вполне джентльменский повод.

Какая мучительная ночь! Время тянется ужасно медленно, сон не идет. В половине восьмого он уже на ногах, в восемь вышел на улицу. Хотя это и кажется предельно невероятным, жизнь идет своим чередом: сонное солнце неохотно прорезает лучами мглу, люди снуют между домами, магазинами и кафе, спешат по тротуарам с этими привычно напряженными лицами на работу, в объятия повседневных забот. На углу двое каменщиков громко и сердечно общаются друг с другом. Раскатывают фуры с товарами и лимузины, и ни в небе, ни на земле не сыскать ни одного тревожащего знамения… Очевидно, никто не думал о Лаиде, никто даже не догадывался, что через несколько минут весь мир может рухнуть.

Было четверть девятого, когда Антонио припарковался перед ее домом и взглянул вверх. Жалюзи опущены. Он вошел внутрь. Женщина в шали увидела его из своей маленькой будки, лениво помахала ему рукой. Он поднялся на лифте на третий этаж и с минуту прислушивался в холле, надеясь, что изнутри доносятся голоса. Почему-то все было тихо.

Выждав секунду, он решительно нажал на кнопку звонка. Он мог открыть дверь собственным ключом, но этот способ показался ему более правильным. Никто не ответил.

Его грудь снова превратилась в осиное гнездо; сердце бухало молотом. Он звонил – снова, еще раз, давя на кнопку дольше, чем раньше, дольше положенного, дольше всяких приличий… Ничего!

Палец на кнопке начал ныть. Конечно, другие жильцы будут жаловаться. Звонок отозвался мощным эхом – казалось, все здание завибрировало от него.

Когда, наконец, он попробовал открыть дверь, то уже знал, что это пустая затея, – Лаида оставила свой ключ в замке. Он позвонил в четвертый раз, и ему показалось, что из соседней квартиры доносятся протестующие голоса.

Как сумасшедший, он сбежал вниз. Не останавливаясь, чтобы справиться о Лаиде у консьержки в шали, он побежал в ближайший бар и опустил жетон в телефонный аппарат. Было легко догадаться, что ответа не последует. Если Лаида ответит – ей придется открыть дверь. Но Антонио все еще неподалеку; мужчина, ночевавший с ней, не успеет скрыться. Вероятно, он все еще лежал в постели, обнаженный.

Что Дориго мог сделать? Неужто он снова потерпит поражение? Она, несомненно, придумала бы самое невинное объяснение. Возможно, в этот самый момент, когда он выходит из бара, она победоносно смотрит на него сквозь полоски жалюзи (в этот миг со стороны кровати доносится заспанный голос: «Старикашка отвял? Тогда будь хорошей девочкой, возвращайся ко мне, я тебе тут согрел местечко»).

Он мог бы и догадаться. Когда он позвонил снова, четверть часа спустя, со своего рабочего места, Лаида соизволила-таки откликнуться.

– Объясни, пожалуйста, почему дверь заперта? Я ведь звонил раз десять, наверное.

– Ой, да, что-то припоминаю, будто сквозь сон. Но я никак не могла продрать глаза, понимаешь? Еще и дверь в спальню прикрыла… Решила, что трезвонят соседям.

– Не поверю, что ты не слышала.

– Если бы я слышала – открыла бы, разве нет? Честное слово! Голова трещит. Сама в шоке, как вообще телефон услыхала. Я же гарденала выпила. Сразу три таблетки. А что привело тебя ко мне?

– А зачем ты заперлась на ключ изнутри? И какой тогда смысл в тех ключах, что ты мне дала?

– Пойми, дорогой, с тех пор как Тереза ушла, я боюсь оставаться одна ночью.

Были ли эти оправдания убедительными, реалистичными? Ни капли! Но каждое ее слово было словно волшебное лекарство, облегчающее его муки. Ее голос звучал так чисто и искренне. Просто невозможно было допустить, что Лаида лжет. Даже самому искусному обманщику не удалось бы так убедительно притвориться.

И потом, как же приятно было ей верить. Вера – сладкая слабость. Может, когда-нибудь Антонио перестанет верить, и тогда ему придется сделать страшный выбор. Но сейчас… нет, пока что все хорошо; официально ничего не изменилось.