Он все еще стоит на прежнем месте, сжимая телефонную трубку, в сомнениях, с осунувшимся и встревоженным лицом, словно постаревшим за одну ночь. Четыре месяца минуло, сегодня – первый день нового года. Сжимая телефонную трубку, он колеблется, не решаясь набрать ее номер. Бурлящий поток неумолимо влечет его все дальше, не давая зацепиться за спасительный берег. Его снова и снова отбрасывает в самое сердце течения, где со дна поднимаются острые каменные глыбы, и о них он болезненно ударяется, чувствуя после каждого столкновения зияющую пустоту в душе. Он жаждет выбраться на берег, но страх сковывает; ведь стоит ему ухватиться за землю, поток перестанет нести его. А в этом потоке, чуть впереди, плывет Лаида. Она, в отличие от него, вольготно и легко скользит по поверхности этих бурных вод, избегая острых камней, словно видя их издалека. Создается впечатление, что она нарочно позволяет Антонио набивать себе шишки, преследуя ее. Впрочем, возможно, она даже не осознает всего этого. Она не злая, просто подобна ежу, ощетинившемуся колючками. Однажды, во время очередной ссоры, слушая его упреки в пережитых унижениях, она сказала:

– Пойми меня, никто и никогда по-настоящему не любил меня. Мне кажется, все хотят обмануть меня, попользоваться мной. Я не виновата, что жизнь научила меня никому не доверять. Да, я всегда настороже, выставляю стражу, чтобы оградить себя. Но ты должен понять, это не моя вина.

Однажды в юности Антонио поскользнулся на небольшом леднике в Доломитовых Альпах и покатился вниз. Странное было ощущение. Неровная поверхность, изрытая впадинами из-за оттепели, скользила под ним; с каждой секундой скорость росла, и его подбрасывало и трясло, когда он ударялся о края этих впадин. Он помнил это отчетливо – огромные ладони великана шлепали его, а он не мог ни протестовать, ни защититься, лишь надеялся, что склон рано или поздно перейдет в равнину. Так оно, к счастью, и случилось – но в процессе спуска падение на скалы, что высились внизу, виделось ему неизбежным. В памяти запечатлелось острое осознание полной зависимости от неконтролируемой мощи, превосходящей личные силы, – ощущение себя маленьким, уязвимым существом. Сейчас подобное чувство он испытывал по милости Лаиды – и теперь речь шла не о незримой стихии гор, а о юной девушке: увлекая его за собой, она причиняла ему боль своими действиями. В юношеском запале она даже не замечала, как он, цепляясь за ее след, страшно страдает. Он готов был пораниться, лишь бы не отстать. Вероятно, ее тяготила тяжесть этого зрелого мужчины, вцепившегося в нее. Возможно, отпусти он ее, она бы сбавила скорость – и помогла. Но пока он держался так крепко, это не представлялось возможным.

Прошло четыре месяца, и за это время она не изменилась: все так же пунктуально звонила и приходила на встречи, была любезна и заботлива по-своему. Но за этим скрывалось все то же равнодушие. Марчелло исчез, и не было оснований полагать, что Лаида вернулась к прежней жизни. Более того, случилась пауза, потому что она перенесла кишечную инфекцию с осложнениями на сердце и два месяца провела в больнице. В такой ситуации его необъяснимая тревога, что Лаида может исчезнуть навсегда, отступила. Но даже в больнице она находила способ держать его в тонусе и унижать: называла дядей в присутствии врачей и медсестер, флиртовала со всеми докторами-мужчинами – особенно в периоды обострения болезни. Он неотступно дежурил у ее постели, пока она, в бреду и лихорадке, крепко держала руки молодого доктора, будто ища в нем единственного спасения и сочувствия. Однажды вечером, отправившись за халатом для нее (его он, конечно же, приобрел в очень престижном миланском бутике; когда он шел за ним, в палате царил приятный полумрак, сестра на посту читала книжку в тусклом свете коридорных ламп). Антонио попытался ее поцеловать, но Лаида оттолкнула его резко и с неприязнью, будто он, извращенец этакий, хотел принудить ее к чему-то.

Разумеется, все в клинике давно поняли, кем он приходился ей на самом деле. К этому добавлялось ее странное стремление как можно дольше оставаться больной. Как только она шла на поправку и врачи собирались выписать ее, случался новый сердечный приступ. Это повторялось так часто, что Антонио решил: Лаида как-то сама провоцирует эти приступы. Возможно, с помощью стимулирующих таблеток – их он покупал для ее подруги Фосты (так она говорила). Стоило ему принести ей их, как наутро у нее чуть не случился инфаркт. Фоста же утверждала, что никогда не просила Лаиду о лекарствах и не знает, что это за таблетки.

Так, в заботе, прошло еще несколько недель, и вот Лаиду наконец-то выписали, приставив к ней сиделку. В ее присутствии Антонио и провел с Лаидой последний вечер года. Все было уныло: Лаида лежала в халате, жалуясь на непрекращающуюся головную боль, сиделка оставалась ко всему безучастна. Чувствовалось напряжение; Лаида подчинялась изменившимся обстоятельствам неохотно. Он заказал пирожные в лучшей кондитерской и две бутылки шампанского, но вечер прошел у телевизора, где транслировали новогоднее шоу из модного отеля. Лаида лишь слегка пригубила шампанское, сказав, что не хочет пить, – она-то, прежде утверждавшая, что отменно разбирается в его сортах и знает, в каком доме ни один обед не обходится без «Дома Периньона» или «Монополя».

Что ж, оставим новогодний вечер в прошлом. Лаида чувствовала себя неважно, и тут ничего не поделать. Антонио теперь старался не думать о том, за какие новые призрачные надежды он хватался, лишь бы провести время с ней – только мечтая о совместном обеде в первый день нового года в уютном ресторанчике. Ведь еще накануне она дала согласие, и это придавало Антонио сил и хорошего настроения на все утро. Теперь он перестал гадать, чем закончится их история, – он только и жил, что завтрашним днем, максимум – послезавтрашним. Заглядывать куда-то дальше послезавтрашнего дня не имело смысла, потому что планы Лаиды могли измениться в любой момент. Что и произошло сегодня – в два часа он позвонил ей, и она была в плохом настроении: она совсем забыла о вчерашнем разговоре, ведь сегодня первый день года и она всегда обедает с семьей. Помимо ее сестры и ее мужа, соберутся все ее дяди и тети, так что пропустить это событие попросту невозможно.

Что он мог возразить? В глубине души он был даже рад этому, зная, что она будет в кругу близких, в компании, не вызывающей у него никаких опасений, а завтра она точно пообедает с ним. Эту небольшую отсрочку он сможет пережить. Это ему очень даже по плечу…

Но потом его разум заработал в полную силу: а разве не вызывает вопросов тот факт, что Лаида, всегда очень щепетильная в вопросах обязательств и обладающая поразительной памятью на бытовые детали, вдруг забыла о том, что приближается первое января? Или же это всего лишь уловка, чтобы провести время в городе – в совсем другой компании?

Всякий раз, когда его мучили подобные подозрения, стремление выяснить правду вызывало у него почти физическое отвращение. Ему это казалось подлым и грязным занятием. Но, вероятно, дело не только в этом. Истинная причина его бездействия – страх, боязнь уличить ее во лжи и измене, встать лицом к необходимости разрыва с ней. Несмотря на неловкость, эта уверенность служит ему прочной защитой: получи он доказательства неверности Лаиды – расстался бы без колебаний.

Однако на этот раз решение могло прийти легко. Достаточно лишь позвонить ее сестре под любым предлогом во время обеда. Сестра и зять, разумеется, не в курсе его подозрений – они-то и скажут, ждут ли Лаиду на обед.

Решение далось нелегко. Вторую половину дня он провел в кабинете, прокручивая в голове разные сценарии, оценивая всевозможные риски и последствия. Около шести она позвонила ему, принесла извинения, пообещала совместный завтрашний выход и сообщила об улучшении самочувствия. Ее голос казался бодрым и нежным.

– Чао, мое сокровище! – попрощалась она. – И, пожалуйста, будь умницей сегодня вечером.

Боже, как медленно тянется время! Раньше половины девятого звонить, конечно же, неприлично… Стрелки часов будто замерли, а он только и делает, что пилит их взглядом. Время тянется так не от скуки, а от нетерпения и ярости – словно в хаосе последних месяцев оно дало обратный ход, и под грудой этих медленно набегающих минут обнаружились шестеренки, вращающиеся в противоположном направлении, мешающие времени идти вперед, нацеленные свести его с ума.

Нервы на пределе, когда часы издают щелчок. Без десяти восемь. Он понимает, что его лицо искажено до неузнаваемости. Выбегает на улицу. Не спустила ли шина? Все в порядке. Быстрее к дому матери. На часах пять минут девятого. Ждать еще десять минут…

Обед на столе, но Антонио – не до него. Он проглатывает несколько ложек, силясь не выглядеть подозрительно. Мать смотрит на него с привычной грустью. Десять минут девятого.

– Почему не ешь стейк? Это же фирменный миланский рецепт. Ты так любил его…

– Конечно, съем кусочек. Просто нет аппетита…

Тринадцать минут девятого.

Он ждет до восьми семнадцати. В конце концов, позвони он даже в девять – разве это не одно и то же? Может, так даже лучше. Лаида может опаздывать. Сил терпеть больше нет.

– Прости, я совсем забыл… нужно сделать один звонок по работе.

Он набирает номер. Линия свободна, но никто не берет трубку. Неужто в этот час никого нет дома? Лаида говорила, что телефон стоит в спальне сестры. Может, из гостиной не слышно? Если никто не ответит, то и принимать решений не придется.

Но кто-то берет трубку. Звучит мужской голос – может, это ее шурин:

– Слушаю?..

– Прошу прощения, это Антонио Дориго. Не могли бы вы на минуточку позвать к телефону Лаиду?

– Лаиды тут нет.

– Разве она не будет у вас обедать?

– Нет, сегодня вечером мы ее не ждем.

– В таком случае извините, всего хорошего.

– Да что вы! Право, не за что.

Опять что-то жжет в груди, поднялось сердцебиение, душа ноет, он опустошен, раскаленные копья вонзились в его нутро. Что, если попробовать позвонить самой Лаиде? Может, она еще дома? Эх, была – не была…

Из трубки доносится «алло-о» с этим ее «о» врастяжку; слышится этот ее усталый, недоверчивый, бесстрастный голос, столь милый и родной для него.

– Алло, это я. Ты сказала мне, что пойдешь обедать к сестре. Но это неправда.

– Как это неправда? Я одной ногой в дверях стою.

– Я только что звонил твоей сестре, и там мне сказали, что они тебя не ждут.

– Потому что я передумала.

– И куда же ты пойдешь?

– Я пойду обедать одна. Не занимай меня больше, пожалуйста. Внизу ждет такси.

– Так поехали вместе!

– Нет. – Это «нет» звучит твердо, непререкаемо.

– Но почему?

– Я не хочу. И у меня нет времени на выяснение отношений с тобой. Машина меня не станет ждать.

– Я прошу тебя провести вечер со мной.

– А я отказываюсь.

– Тогда я приду и подожду тебя дома.

– Нет, даже не думай. – В ее голосе сквозит призрак какого-то опасения, после чего она сразу же вешает трубку.

Что на нее нашло? Она никогда так не делала, никогда так с ним не разговаривала – это что-то новенькое. На этот раз тут определенно замешан другой мужчина. Ради этого другого она готова даже рискнуть их отношениями, вплоть до разрыва. Готова лишиться, если все подсчитано верно, около полумиллиона лир в месяц.

«Но так будет лучше, – глупо подумал Антонио, – намного лучше. Когда-нибудь это все равно должно было случиться. Однако все это очень странно… Она всегда была такой щепетильной, так озабочена деньгами. Должно быть, она в кого-то влюбилась – или встретила кого-то намного богаче?..»

Его беспокойство и нервозность теперь превратились во что-то другое, в странное новое чувство – бурное, динамичное, решительное. Антонио стал похож на человека, впервые, после долгих раздумий, позволившего себе оторваться от горного выступа, где закреплена двойная веревка, и упасть в пустоту. В горячке битвы, как известно, даже самый трусливый солдат-новобранец теряет страх смерти… Что будет потом? Это не имеет значения. Чему быть – тому не миновать; развилка пройдена. Прошел черед всевозможных уверток и дипломатии; все карты, наконец, раскрыты. Антонио почувствовал, по крайней мере на мгновение, почти облегчение.

Он подошел к дому Лаиды примерно без десяти десять и позвонил в дверь.

– Кто там? – спросил голос назначенной сиделки.

– Антонио.

Дверь открыли. Тем лучше.

Сиделка, эта карикатурная Мать-Тереза, вовсе не казалась удивленной. Это была женщина с гор, лет сорока, и она, казалось, абсолютно ничем не интересовалась.

– Я надеюсь, вы не доставите мне неприятностей, – сказала она. – Синьора Лаида велела мне не отвечать на телефонные звонки и никому не открывать дверь. Вы тут останетесь?

– Да, я подожду ее.

– Вас не смутит, если я посмотрю телевизор?

– Конечно, нет.

Он идет на кухню, садится на банкетку и пытается занять себя чтением комиксов о Микки Маусе – в одном из шкафов лежит целая подшивка. Но приключения Скруджа и его неугомонных племянников его не развлекают. Один час сходит за вечность. Все дело в том, что некая девчушка пошла обедать с каким-то мужиком в какой-нибудь миланский ресторан в первый день Нового Года – для всего мира этот факт не имеет ни малейшего значения, но для Дориго вполне способен ознаменовать конец света.

Откуда-то ему пришла в голову мысль связаться со старушкой-матерью.

– Прости, что беспокою тебя, мама. Кто-нибудь звонил?

– Да, около часу назад. Какая-то девушка, голос такой молодой…

– Ладно, не бери в голову. Пока, мама.

Она позвонила. Видимо, боялась, что он нагрянет к ней домой. Волновалась, ясное дело. Еще немного времени – и она, без сомнения, позвонит и сюда, выяснить все.

И действительно, не проходит и десяти минут, как телефон разражается трелью. По факту, трели звучит всего две, а потом – отбой. Это условный шифр для сиделки. Тереза, подбирая полы халата, идет к телефону. Он шепчет ей:

– Не говорите ей, что я здесь.

Тереза слушается, она отвечает в трубку:

– Нет, синьора, нет… И никто не звонил.

Хотя в доме стояла мертвая тишь, Антонио не смог расслышать, что было сказано на другом конце провода.

– О чем был разговор?

– Девушка только спросила, не приходили ли вы.

– Больше ничего?

– Ну, она только еще раз велела мне никого не впускать.

Маленькая мерзавка! Хочет ухищрениями выставить его за дверь? После всего, что он для нее сделал? Ну ладно, этот выход за рамки – последний для нее! Он, Антонио, определенно отведет на ней душу. Выскажет ей все по фактам – и прождет ее здесь хоть до завтрашнего утра!

Да, это – последний раз… Будильник, стоящий на этажерке, показывает без пяти одиннадцать. Он сидит на диване в гостиной. Свет зажжен. На верхней полке сидит огромная матерчатая утка – ее Антонио купил ей, когда она лежала в больнице. Тихо, как в гробу. Слышно, как проносятся машины снаружи; слышен говор включенного телевизора, показывают «Кофейню» по пьесе Карло Гольдони. Тереза отстраненным взглядом изучает экран, медленно текут минуты. Каждая минута – лишняя оплеуха, предназначенная Дориго; лишняя затрещина, добавочное унижение. Вот захрипел мотор холодильника… Пять минут двенадцатого. Антонио пристально разглядывает мебель, куколок, все эти маленькие детские безделушки – больше он их не увидит. На столе чадит рождественская свечка в подставке с узором из сосновых шишечек и ленточек. А Лаиды все нет. На холодильнике стоит соломенная корзинка, а в ней – игрушечная собачка; это тоже подарок в больницу. Но, конечно, зряшный подарок. Лаиде все хиханьки да хаханьки… Ей невдомек, что он чувствует. Над дверью висит ветка омелы, выкрашенная под позолоту. Когда, когда эта девчонка вернется? Снова звонок телефона – на этот раз трели не образуют зашифрованный сигнал, и Тереза берет трубку. По всей вероятности, это не Лаида.

– Нет, синьоры нет дома. Нет, думаю, завтра ей это не понадобится…

– В чем дело? – тут же настораживается Антонио.

– Это с телефонной станции – служащий, организующий побудку по телефону. Он спрашивал, нужно ли будет завтра будить синьору.

– Звучит как вздор!

– За что купила – за то и продаю, синьор. Видимо, этот человек знаком с синьорой каким-то образом…

Вот, Лаида и с телефонной компанией завела флирт, она, чего доброго, и свидания назначала этому служащему! Антонио возвращается на кухню и снова берет в руки «Микки Мауса». Он слышит, как у него за спиной Тереза выключает телевизор.

– Синьор, – говорит она, не показываясь ему на глаза, – я, пожалуй, лягу спать.

Полночь. Без пятнадцати минут час. Куда она запропастилась? Если она пошла в кино (она так любит ходить в кино!), то сейчас ей самое время вернуться. Дуралей! Какое там кино! Очень похоже, что ее не будет целую ночь. Ну и пусть, он сдохнет, но останется здесь до утра, он дождется возвращения этой шлюхи.

«Лаида, любовь моя, зачем ты так со мной?..»

В пятнадцать минут второго телефон звонит еще раз. Это она.

– Нет, синьора, – говорит Тереза, неизвестно почему еще не успевшая раздеться. – Да, но только я-то что могла с ним поделать? Поняла. Доброй ночи, синьора.

– И что она теперь сказала? – поинтересовался Дориго.

– Что приехала, хотела подняться в квартиру, но увидела у ворот ваш автомобиль.

– Значит, она не вернется?

– Нет. Она сказала, что устроится на ночь в какой-нибудь гостинице.

Какой же он дурак! Что он, не мог догадаться обо всем загодя? Он тут же сбегает вниз, паркует машину в вонючем неприметном проулке, возвращается в квартиру. Он решил ждать. Пусть небо упадет на землю – он все равно дождется. Но есть ли в том смысл, если она все равно ночует в гостинице? Неужели он так надоел ей, что она, лишь бы не пересекаться с ним, бежит в гостиницу, не захватив даже и кусочка мыла? Она что, боится его?..

Тереза спокойно таращится на него.

– Извините, Тереза… столько времени уже прошло – неужели вы еще не поняли, кем я на самом деле ей прихожусь?..

– Прошу прощения, синьор?..

– Она рассказала вам, кто я?

– Да, она много раз повторяла, что вы – ее дядя.

– Какой я, к дьяволу, дядя! За версту же видать, кто я!..

Им овладело нестерпимое отчаяние. Зачем он набросился на Терезу? Что эта тихая тень может ему сказать? Ничего, совершенно ничего! А у него, как назло, такая дикая жажда выговориться…

– А я-то… я… Я столько для нее сделал… Посмотрите, как я выгляжу, ведь краше в гроб кладут! Потерял голову из-за… из-за…

Дориго чувствует себя ребенком, наказанным за несовершенную провинность. Он падает лицом на ее постель, и его поникшие плечи сотрясают рыдания.

– Ну, синьор, будет вам, будет… Успокойтесь!

Он поднимается, понимая, что закатил жалкую истерику.

– Простите… простите за все… я не сдержался…

– Полноте, с каждым бывает…

– Все равно простите. Можете идти спать.

– Вы будете ждать ее?

– Нет. Вот разве что оставлю ей записку.

На кухне он находит листок дешевой коричневой бумаги, с ним садится в гостиной за столик со стеклянной крышкой.

«Лаида, – пишет он, – после того, что произошло, предельно ясно: между нами все кончено. Полагаю, я всегда был с тобою учтив, я всегда проявлял бездну терпения. Но ты довела меня до крайности. Желаю тебе встретить того, кто…»

Именно в этот момент звонит телефон. На часах половина второго. Будто дикий зверь, Дориго бросается к аппарату, вырывает трубку из слабых рук Терезы…

– Эй, там! Это я!

В ответ – тихое «щелк»: на том конце Лаида повесила трубку.

Если она звонит, значит, у нее остались еще какие-то сомнения. Она не знает, что, собственно, предпринять. Может быть, у нее и денег на гостиницу нет. Почти сразу же телефон звонит еще раз. Берет Тереза, но Антонио опять завладевает трубкой.

Голос из динамика звучит почти весело:

– Знаешь, я решила поехать домой.

– Ну давай, езжай. Мы тебя тут заждались.

Два, четверть третьего. Тереза ушла спать, автомобили проносятся по улицам все реже. Антонио не закончил своего послания, да и в нем нет уже необходимости. Он ей все скажет сам, без листочков-посредников. Конечно, было бы куда действеннее – и он это прекрасно понимает, – просто уйти сейчас, не оставив ни строчки. Но на это еще надобно отважиться. А ему необходимо ее видеть, пусть всего на полминуты, но увидеть ее еще раз!..

Без десяти три внизу останавливается такси. Потом по всему погруженному в сон зданию проносится стук подъездной двери, лязг лифта, кряхтение поднимающейся по шахте кабины. Он стоит у входной двери наготове, прикидывая свои дальнейшие действия. Две пощечины. Как минимум. А если она закатит скандал? А если ей станет плохо с сердцем и придется вызывать врача?

Она входит. Она бледна, глаза круглы, широко распахнуты, на лице – неуживчивая гримаса загнанного зверька.

– Привет, – говорит она.

И тут на него накатывает смертельная усталость. Что-то надорвалось внутри. Сил больше нет – одно только безбрежное равнодушие.

– С кем ты была? – спрашивает он так, для проформы.

– С подругой.

– А потом?

– У той же подруги дома.

– И я, по-твоему, настолько тупой, что тебе поверю?

– Хочешь – верь, хочешь – нет. Где Тереза?

– Откуда мне знать? Ушла спать, наверное.

Он не в силах подобрать нужных слов – тех минимально необходимых слов, что могли бы помочь ему сохранить лицо. В душе – пустота, пропасть, полная смирения с проигрышем.

Лаида входит в гостиную. Ей на глаза тут же попадается исписанный до середины лист бумаги. Не читая, она подхватывает его и комкает, делает шарик из бумаги – и беззаботным жестом бросает в сторону кухни.

– Ты прочти, прочти, тебе лучше это прочитать!

Не отвечая, она идет в туалет и, не закрывая за собою двери, шумно мочится.

Чего же еще ждать Антонио? Чтобы теперь она наградила его парой пощечин? Как будто всего того, что он уже получил от нее, недостаточно! Может, ему нужны от нее слова раскаяния? Мольба о прощении?.. Но в чем ей раскаиваться? Она же побывала у подруги, она же совершенно ничего плохого не сделала. Это ему надо извиняться за свое непереносимое занудство – ну какая современная женщина стала бы терпеть такого мужика?..

Он попрощался с ней. Он мог бы сказать «увидимся позже», но не стал. Заметила ли это Лаида? Лаиде хотелось поскорее лечь – ведь завтра в девять утра у нее была запись к парикмахеру.