Но в конце концов вожделенный миг настал одним прекрасным погожим утром. Все случилось так: едва пробудившись, Дориго, как всегда, принялся раздумывать о Лаиде – и отметил, что не испытывает больше никакой боли. Он касался душевной раны – и боли не было! Еще два или три раза он попробовал обратиться мыслями к Лаиде думая о ней в конкретных терминах, с определенным вызовом самому себе. Отсутствие тревоги было невероятным, почти волшебным. Чудо! Те, кто говорил о пришествии избавления, все-таки были правы! Он резко вскочил с кровати и начал неистово прыгать по комнате, словно потеряв рассудок от счастья. Тем не менее здравый смысл не позволял ему сразу довериться этому первому чувству. Умываясь и одеваясь, он настороженно ждал: не вернется ли враг? Но тот словно испарился за ночь, оставив поле битвы незахваченным.

Он вспоминал о Лаиде, представляя ее в объятиях другого. Представлял, как она ублажает другого, унижается перед чужим мужчиной-обладателем, исполняет самые непристойные его прихоти, подкладывается по-всякому. Прежде реакцией выступил бы ревностный гнев. Дориго честно пытался разжечь в себе пламень, но – тщетно! Тревога не возвращалась. Тогда он решил прогуляться. Он давно забыл, что значит гулять свободно, как цивилизованный человек. Раньше он не гулял, а скорее крался, убегал, пытаясь избавиться от внутренней дрожи.

Внезапно ему захотелось сделать то, чего он не делал уже много-много месяцев, – пересечь пешком сады за замком Сфорца, несмотря на жару. Это была мелочь, но она означала скорое выздоровление. С момента пробуждения прошел час, и теперь он мог позволить себе долю уверенности. Он предвкушал, как придет на работу и будет равнодушно смотреть на звонящий телефон – семь, восемь трелей, какая разница! Он не кинется поднимать трубку после первой… может, вообще ее не поднимет, и это не будет стоить ему никаких усилий. Ему захотелось поговорить с коллегами о делах, посмеяться. Ах, какая прекрасная и удивительная штука – жизнь!..

Но ему не удалось насладиться этой идиллией сполна – ибо внезапно поднялась в душе разрушительная волна, и Антонио ощутил себя глубоко несчастным. Тщетно он пытался вернуть ускользнувшее вдохновение, воссоздать то состояние легкости и свободы, что ощущал мгновения назад. Но крылатое чувство словно растворилось в воздухе, превратившись в иллюзию, в вымышленную историю из книги, нисколько не претендующую на правдивость. Этот резкий контраст между свободой и тяжким бременем лишь усилил его внутреннюю боль. Теперь Дориго не шел, а волочил ноги, ощущая привычную внутреннюю дрожь, проползая сквозь только начавшийся день.

Гнетущее чувство вновь взъелось на его, проникая все глубже. В этот момент он впервые ощутил настоящий страх. Он чувствовал, как его авторитет и самоуважение тают. Он ничтожен, он – презренная тварь. Даже выполнение самых простых задач требовало неимоверных усилий, и его держала лишь мысль о том, что потеря работы лишит его средств на содержание Лаиды.

Он слышал истории о людях, пришедших к печальному финалу, – о персонажах из романов, чья судьба казалась ему нереальной. Он вспомнил о том, как граф Мюффа в пух и прах разорился из-за Наны[10]. Ох уж эти писательские выдумки, не имеющие ни малейшего отношения к его благополучному буржуазному мирку! Теперь Антонио задавался вопросом, не ждет ли его подобная участь. Свое скорое будущее рисовал он в самых мрачных тонах: превращение в старого нищего, скитания по злачным местам в надежде на подачку от сочувствующих коллег – одиночка в убогой комнате, всеми отвергнутый, одинокий. И тогда как-нибудь Лаида, располневшая стараниями нового богатого покровителя, проедет мимо него на роскошном автомобиле – на «Ягуаре», никак не дешевле, – разодетая в меха и увешанная драгоценностями.

Как ему выдержать это бремя? Расходы росли. Лаида сняла скромную квартирку в новом доме на улице Скьяссери, недалеко от студенческого городка. У них случилась новая перепалка – Лаида не хотела давать ему ключей; настаивая на своем, Антонио, в припадке гнева, пообещал, что больше не покажется ей на глаза. Она, разумеется, поверила, но что она в конце концов от этого теряла? Ведь даже если у него и будут ключи, Лаида всегда сможет запереться изнутри; если он начнет трезвонить в дверь – можно сделать вид, что ты не слышишь звонка или вышла.

Смутно Антонио понимал: чем дальше заходили события, чем ближе становились его отношения с Лаидой, тем больше будет случаев для беспокойства и подозрений. И тем сильнее его увлекало течением и скорее сближало с невообразимо печальным исходом. Даже те друзья, кому он теперь, в отчаянных потугах разделить свое бремя, рассказывал, что с ним происходит, перестали ему что-либо советовать. Раз уж его так прочно затянула стезя безумия – что ж, пусть роет себе могилу и дальше.

Вечерами, к примеру, когда они возвращались из кино или с концерта, то вместо того, чтобы расставаться с ней перед домом, Антонио охотно проводил бы ее наверх, пусть вполне невинно, только ради одного лишь удовольствия посмотреть, как она разденется и ляжет в постель. Но она не уступала ни на йоту – на этот счет правила у нее были железные. Ночью ей составляла компанию некая Фоста, низкая кучерявая южанка; как-то раз Лаида на улице даже представила ее Антонио. Вот и сейчас за ее окнами виднелся свет…

Даже заниматься с нею любовью – а у Антонио притязания были весьма скромны, – стало непросто. Слишком ясно было, что особой охоты на это у Лаиды не имелось. Каждый раз она пыталась отложить секс на потом: то у нее были обычные женские недомогания, то болело горло, то голова. В те редкие разы, когда Лаида соглашалась, все происходило до того топорно, что всякое удовольствие терялось. О том, чтобы у нее остаться на ночь, и речи не велось.

– Я никогда еще не спала в одной кровати с мужчиной, говорила же тебе. Если под одеялом я не одна, мне попросту не расслабиться.

Только после большой настойчивости Антонио удалось добиться от нее обещания позволить ему остаться с ней на ночь в день празднования Феррагосто[11]. Как только наступила ночь, она сдержала свое обещание – но перед тем, как они вошли в дом, Лаида предупредила его, что этой ночью ей невыносима даже мысль о том, что к ней прикоснутся. Всю ночь она спала на своей половине кровати, повернувшись спиной к нему. Так это – любовь?.. О стену безразличия разбилась волна грез, божественный огонь!

Время от времени Антонио дивился сам себе. Как мог он мириться со всем этим? Когда-то подобное казалось невозможным. К счастью, даже к тяжелым ударам тоже можно привыкнуть. К счастью или к несчастью? Была ли привычка чем-то иным, кроме как символом морального разложения? Однако бунт был немыслим. Мысль о том, что он может потерять Лаиду, наполняла его обычным ужасом.

Мужчина, гордый мужчина, умный, успешный, некогда уверенный в себе, сошел в ад – и не потому, что злая девчонка хочет его со свету сжить, а лишь оттого, что он сам потерял из-за нее голову. Ужасно досадный факт. Или это его собственная вина, потому что он не знает, как управлять этой ситуацией, потому что он сходит с ума и совершает одну ошибку за другой? Когда и где все это закончится? Придет ли к нему долгожданная усталость? Или хотя бы смирение? Теперь Антонио один, он должен выпутываться из этого сам. Никто не может ему помочь; мало-помалу он утратил то облегчение, что раньше давало признание во всем друзьям. Теперь ему пришлось бы признаться в таком постыдном унижении, что друзья отказались бы ему верить. У него больше не хватает смелости на откровения.

И вот однажды в воскресенье они договорились встретиться и поехать покататься. Он направился к себе в кабинет, чтобы позвонить ей и поговорить с ней честно.

– Прости, – сказала она, – мне и правда ужасно жаль, но я не смогу с тобой сегодня встретиться. Марчелло приезжает, бедняжка. Его семья все еще в деревне, он совсем один. Как я могу просто оставить его в таком состоянии?..

– Разве у нас с тобой не запланировано свидание?

– Мы и так с тобой видимся чуть ли не каждый день! Не будь таким эгоистом – он мой единственный друг, и он такой славный парень, я ведь тебе говорила – он мне совсем как брат.

– Ладно, будь по-твоему.

Тем временем в памяти у Дориго всплыла та фразочка, оброненная у кинотеатра в Модене: «Поцелуй в уста, я полагаю. Или ты предпочитаешь лобзания в другие места?» К несчастью, вся эта ситуация уже принята им. И если он сейчас взовьется, то уже у нее будут резоны протестовать.

Около половины второго Лаида позвонила ему:

– Послушай, дорогой, ты ведь сейчас все равно выйдешь?

– Я? Нет, с чего бы?

– Сделай мне приятное. Я осталась без мяса для Пиччи. Тебе не сложно подскочить в какой-нибудь ресторан, купить граммов двести фарша – сегодня ведь воскресенье, все магазины закрыты…

Это ужасно, это уже ни в какие ворота не лезет, но одна только мысль, что он на несколько минут ее увидит, приносит Дориго облегчение.

– Хорошо, я сейчас приду.

Нет еще и двух, когда Антонио звонит в дверь к Лаиде, держа в руке кулек фарша. Еще до того, как дверь открылась, он слышит с той стороны мужской голос.

Она выходит к дверям, явно неспокойная.

– Ты извини, мне очень жаль, но я, право, не знала, что ты придешь так быстро.

Его впускают. Марчелло, сидящий на банкетке в кухне, поднимается, почтительно его приветствует. У него все тот же вид ни на что не годного недотепы; даже уже и не кажется фантастической возможность, что они с Лаидой – просто добрые друзья.

– Ну, мне надо бежать, – говорит Антонио.

– Не хочешь посидеть хоть минутку?

– Увы, меня ждут в другом месте. А ты что планируешь делать?

– Как только пес поест, мы сразу же куда-нибудь сходим. Может, посмотрим какой-нибудь фильм.

Лаида провожает его до лифта.

– Надеюсь, хоть пообедаешь со мной? – спрашивает он.

– Да, конечно, наверное, вместе поедим.

– Почему «наверное»?

– Послушай, ты сегодня будешь у себя в конторе?

– Сегодня воскресенье, если что. Но если тебе нужно…

– Да, хорошо, давай так: я тебе в половине седьмого позвоню в твой кабинет.

Антонио Дориго уходит с неприятным ощущением какой-то нечистоплотности и несправедливости. Теперь Лаида и Марчелло остались наедине. Поболтают о том, о сем, поиграют с Пиччи, невинно посмеются. А что еще им делать, красивой девушке двадцати лет и молодому человеку двадцати пяти? Да, но он искренне верит ей. Если бы не верил, не смог бы это вынести. Эта вера его поддерживает. Конечно, те, кто не понимает кое-каких вещей, просто покатились бы со смеху.

Ровно в половине седьмого она звонит.

– Пожалуйста, не злись, но я не знаю, что делать, он, бедняга, уезжает во Францию на несколько месяцев. Как я могу его бросить? Поезд в половине двенадцатого.

– Я ведь тебе говорил.

– Ой, не начинай опять, ты же знаешь, что у нас ничего плохого не происходит. И, опять же, он уезжает за границу.

Заграница – это хорошо, но ярость и бессилие приковывают к месту, превращая мысли в поток грязи. Он сидит за столом с приятелями – те давно уже махнули рукой на него… И вот накатывает жуткое предчувствие грядущей ночи, ночи в полнейшем одиночестве, с видом на две трещины на потолке. За окном будет шум проезжающих машин, голоса уличных девиц…

А где будут эти двое? Он действительно уедет – или устроится рядом с ней на двуспальной кровати на Виа Скьяссери, и в довесок к дневному сексу случится еще и традиционный ночной?..

Пробило восемь утра, а его веки так и не соединились в прелюдии ко сну. Смурной и порядком ошарашенный, он покидает кровать, облачается в одежду и торопится к своему автомобилю. В этот раз, как только раздался звонок, Лаида открывает дверь без колебаний.

– Что стряслось? – спрашивает она.

– А вот что: я устал от твоих бесконечных унижений. Ты, похоже, не осознаешь…

– Хватит нотаций, сейчас не время. Ты должен быть благодарен мне.

– Благодарен?

– Именно! Вчера вечером я окончательно с ним порвала. Выставила за дверь – и высказала все, что накипело.

– Это о твоем-то близком друге у тебя что-то накипело?

– Какой он мне близкий друг! Такая же свинья, как и остальные! А я, дура, верила, что он порядочный человек.

– Ну что случилось-то? Что произошло?

– После обеда он проводил меня домой, и я позволила ему подняться на минутку, а когда мы вошли, он попытался затащить меня в постель.

– То есть как? Он обнимал тебя, целовал?

– Нет, ему натурально крышу сорвало. Сначала я думала, что это шутка, но, когда он начал распускать руки, я пришла в себя и влепила ему такую пощечину, что он запомнит ее, полагаю, на всю жизнь. А потом выставила за дверь. А ты, вместо того чтобы радоваться, стоишь тут столбом. Неужели ты не понял, будь ты проклят, что я никогда не лгу тебе?..