Две недели без нее тянулись невыносимо долго. Две недели Антонио Дориго, едва держась на ногах, боролся с болезнью, разъедающей его изнутри. Да, отсутствие ежеминутного ожидания ее звонка приносило какое-никакое облегчение. При этом расстояние, разделяющее их, лишь усиливало мучительную работу воображения.

Вечерами, лежа на кровати, глядя на трещины на потолке, напоминающие цифры семь, он часами предавался своей боли. Она звонила раз в два-три дня, и, надо отдать ей должное, была пунктуальна, что немного успокаивало, но ему нужно было нечто большее.

Он взывал к Богу, моля об избавлении от этих адских мук. А вдруг он проснется однажды утром совершенно другим, свободным и легким? Это было бы настоящим чудом! Сейчас ночь, почти два часа, и завтра, наверное, она позвонит ему на работу. Позвонит ли? Эта мысль, словно яд, жжет где-то в животе. С кем она сейчас? Одна или нет? Может, танцует где-нибудь? Впрочем, так ли это важно? С понедельника по пятницу, по сегодняшний день, могло произойти многое. В ее жизни вполне могли появиться новые интересы. «Возможно, она даже не вспоминает обо мне, разве что когда ей нужны деньги. Я чувствую себя ужасно. Успокоительные средства на меня действуют не сильнее воды. Не могу ни сидеть, ни лежать. Где она? Хуже всего то, что нет никакой надежды, даже если она позвонит или мы встретимся. Она придет ко мне – хотя бы еще раз… Я решил – я скажу ей все. Пусть она хотя бы узнает правду. Пусть исчезнут все недомолвки. А потом – пускай поступает, как считает нужным. Я решил написать ей письмо. Лучше определенное «нет», разрыв и долгая тоска, чем эта невыносимая боль. Сон – единственное спасение».

Однако, когда утренний сон отступал мало-помалу и сознание прояснялось хоть чуть-чуть, ощущение безысходности возвращалось. В уме тут же возникал вопрос: «Почему?» Лаида! Лаида! Причина кроется в ней! Сердце начинает бешено стучать, и разум заполняет одна навязчивая мысль, проникающая глубоко и подавляющая все вокруг, не оставляя даже шанса на спасение. О чем бы он ни пытался думать, мысль «перекрыта» ее образом. Он пытается убедить себя, что это нелепо, что она не стоит таких страданий, приводит себе разумные доводы. Но что останется, если он сдастся, перестанет бороться, когда смутное беспокойство перерастет в невыносимую боль расставания? Только лишь пустота, одиночество, мрачная перспектива будущего без намека на просвет. Господи, спаси его грешную душу!

Дориго погрузился в мысли о письме к ней. Никогда еще составление текста не требовало от него таких больших умственных усилий! Нужно изъясняться просто, использовать самые понятные слова, чтобы она точно все уловила. Важно донести до нее: решение принято. При этом нельзя быть слишком категоричным, нельзя при этом язвить, нельзя задевать ее странное чувство собственного достоинства. Нужно показать себя понимающим и любящим человеком.

На следующий день из всего этого порыва получилось следующее:

Дорогая Лаида, не пугайся этого письма. Прочти его спокойно, например, на пляже или перед сном, не торопясь. Я пишу о важных для тебя вещах. Спокойная атмосфера отпуска поможет тебе все обдумать. Дело вот в чем. Может, ты сама заметила, что, несмотря на мою растущую любовь к тебе, я потерял покой. Не буду говорить о том, что у нас складывается хорошо, а что – плохо. Ты достаточно проницательна, чтобы это почувствовать, и достаточно умна, чтобы понять: холодность и резкий тон ранят сильнее, чем измена.

Мне кажется, ты слишком многого от меня ждешь, и я толкую тут не о деньгах. Не будем обсуждать, что я до сих пор не могу позвонить, найти тебя, увидеться, когда захочу, провести с тобой время – одному Богу известно, сколько я настрадался из-за этого. Я имею в виду многое другое, о чем ты знаешь: например, ту неприятную роль, какую ты заставила меня играть перед Марчелло и какую ты используешь, чтобы выяснить, какие у нас отношения. Мне кажется, здесь ты перегибаешь палку. Прошло три месяца, и ты должна была понять, что я действительно люблю тебя и готов на жертвы ради этой любви. Но в ответ я почти всегда вижу отчужденность, скуку, усталость. Ты говорила, что между мужчиной и женщиной всегда есть период притирки. Но у нас эта притирка затянулась надолго. Да, ты пунктуальна, звонишь и приходишь вовремя, но я никогда не вижу благодарности, нежности, доброты!

Боюсь, если все продолжится в том же духе, я окажусь в униженном положении, и это будет мне не по силам. Я очень не хотел бы, дорогая Лаида, чтобы ты приняла мою любовь за слабость. Наступает момент, когда мужчина должен открыть глаза и взглянуть правде в лицо, даже если безумно влюблен. Надеюсь, до этого не дойдет. Но чтобы этого не случилось, мы должны этого хотеть оба. Поэтому я и пишу тебе, дорогая Лаида, чтобы ты осознала: дальнейшее развитие наших взаимоотношений в текущем формате невозможно.

Ты, вероятно, спросишь, чего я желаю. Я стремлюсь к тому, чтобы ты видела во мне мужчину, а не просто удобного спонсора, «дядюшку», оплачивающего твои нужды, – и хочу, чтобы ты относилась ко мне так, как женщины относятся к мужчинам, к коим испытывают приязненные чувства, будь то искренняя привязанность или даже заинтересованность, имеющая корыстные мотивы. Я не прошу многого, учитывая все, что я делал и делаю для тебя и что хотел бы продолжать делать. Однако все здесь зависит только от тебя.

Пока что отдохни и обдумай нашу историю – она началась так невинно, но вскоре переросла в огромную боль для меня. Я не знаю, чем все закончится. Попытайся что-то изменить. В любви, взаимном влечении или даже привычке двух людей к встречам должны присутствовать человечность, доброта и ласка.

Не удивляйся этому, возможно, неожиданному для тебя письму. Я просто хотел выразить все, что накопилось, чтобы в будущем избежать недоразумений. А теперь достаточно – наслаждайся отдыхом, загорай, но не забудь о моем существовании. Обнимаю тебя.

Это был третий вариант письма. Первые два им были отвергнуты. Он написал его ручкой, затем перепечатал, но потом решил, что рукописное письмо будет все-таки более убедительным, и переписал его, тщательно выводя каждую букву. Прочитав и перечитав, он запечатал письмо в конверт, вывел адрес. Затем, поразмыслив, он разорвал конверт, перечитал письмо в третий раз – и понял, что оно получилось жалким, самодовольным и даже трусливым. Хуже того – оно казалось смешным. Эта скользкая мольба о доброте и нежности в обмен на еженедельные выплаты! Да у какого-нибудь коммивояжера вышло бы более толковое предложение. По итогу он решил ничего никуда не слать, а высказать ей все в лицо – когда он возвратится в Фонтерану и заберет ее. Да, говоря вслух, много чего можно смягчить – и появляется прекрасный шанс подстроиться под настроение и реакции собеседника.

Через две недели, когда он приехал за ней в Фонтерану, разговор не склеился – и все из-за присутствия Марчелло.

Лаида ждала Дориго у входа в отель. Она сразу же направилась к автомобилю.

– Ох, – произнесла она, – ты, наверное, разозлишься, но я здесь точно ни при чем. Этот назойливый тип привязался ко мне, как банный лист. Он мне ужасно надоел!

– Неужели это Марчелло?

– А кто же еще? Он узнал о моем отъезде, пришел попрощаться, и теперь я не знаю, как от него избавиться.

– И что это значит? Он будет с нами обедать?

– Я не знаю, понятия не имею. Я не могу быть с ним грубой. Он всегда был ко мне добр и внимателен. Давай, поднимись ко мне наверх на минутку, освежись, на улице такая жара.

Вероятно, у Антонио было недовольное выражение лица, и этим призывом «давай, поднимись ко мне наверх» Лаида хотела его успокоить: это была своего рода смелая демонстрация близости прямо перед Марчелло, ожидавшим в холле. Экая забота!

Антонио не испытывал желания принимать душ, но все же последовал за Лаидой наверх. Чемоданы были уже собраны. Все было готово к отъезду.

– Послушай, ты же понимаешь, что вся эта история с Марчелло выглядит не очень хорошо?

– Ты хочешь узнать, зачем он пришел?

– Ну можно и так сказать.

– Но ведь я сама тебе об этом сказала, разве нет? Да и потом… Если бы между нами что-то серьезное было – тогда я бы поняла твое недовольство!

– Значит, вы встречались каждый день?

– Да если бы! За последние две недели мы пересеклись всего трижды, ведь у него завал на работе… Слушай, хочешь, расскажу смешную историю? Только пообещай не обижаться, я все это к тому, чтобы показать, как люди любят сплетничать… Тут все уверены, что ты – отец.

– Чей отец?

– Марчелло.

– О, шикарно! А кем тогда, по их мнению, является Марчелло? Твоим супругом?

– А ты остряк. Тем немногим, кому я его представила, я сказала, что он мой кузен.

Антонио обратил внимание на сдвинутые кровати, застеленные раздельными простынями. Одно ложе казалась нетронутым, будто на него никто даже не садился. Вспомнилось, как Лаида, еще перед отъездом в Фонтерану, просила писать, указывая на конверте «синьоре», а не «синьорине»: мол, персонал отеля относится с большим уважением к замужним женщинам. Тогда он не придал этому значения – списал на девичью причуду. Но сейчас он задумался: а вдруг это не прихоть, а уловка? Чтобы Марчелло мог беспрепятственно ночевать у нее в отеле и никто бы не заподозрил неладное. Но если это так, то ночевки Марчелло должны быть отражены в счете. А счет, без сомнения, уже оплачен ей. Неплохо было бы взглянуть на него.

(Позже выяснилось, что счет не оплачен, и он покрыл его сам, не обнаружив в нем ничего подозрительного. Это его успокоило. Впрочем, в отеле могли и закрыть глаза на определенные вещи. А может, в ее заказ входила и вторая кровать?)

Они спустились. Марчелло приветствовал Антонио с невозмутимым почтением. Чем дольше Антонио смотрел на него, тем меньше оставалось подозрений; он был крепким парнем физически, но выражение лица – чересчур простоватое, лишенное искры; речь состояла из общих фраз, без намека на остроумие. Когда заговорили об отъезде, так как завтракать они собирались в Модене, Марчелло согласился на все без лишних вопросов, словно все было заранее оговорено между ним и Лаидой.

Марчелло на мотороллере поехал вперед. Антонио и Лаида на машине держались у него в хвосте. При въезде в город они увидели, как Марчелло съехал на обочину – у него спустило колесо. Он оставил мотороллер в ближайшем гараже и пересел к ним в салон, кое-как уместившись на заднем сиденье среди чемоданов.

Завтрак втроем вышел напряженным. Антонио так и подмывало ляпнуть в адрес незадачливого юнца что-нибудь остроумное, но он боялся показаться самохвалом, этаким надменным индюком. Непросто было подобрать темы, комфортные для всех. Но вдруг Лаида начала поддразнивать Марчелло сама – возможно, чтобы небольшой комедией развеять подозрения Антонио.

– А вот вчера вечером, в субботу, чем занимался? Наверняка бегал за юбками, как обычно?

– Ну а как же, – ответил Марчелло, подыгрывая.

– И кто она? Говори, не стесняйся. Та блондинка, уже попадавшаяся мне с тобой?

– Почему обязательно блондинка?

– Ах, значит, брюнетка? Или рыжая? И кто же это? Хочешь, я угадаю?

– Угадаешь – тысячу лир твои.

– Продавщица из магазина сумочек – того, что под аркадами.

– Мимо.

– А, значит, ты был с Сабиной. Ты ведь больше никого не знаешь, сам говорил.

– Да Сабину я уже месяц не видел.

– Так кто же она? Новое увлечение?

– Может, и новое. А что такого-то?

– И она симпатичная?

– До тебя ей далеко! – Тут Марчелло подмигнул. – Но в целом ничего такая.

– Не хочешь ли ты сказать, что она – проститу…

Марчелло проворно поднес палец к губам.

– Стоп. Цензура.

Он осмотрелся вокруг – не услыхал ли их кто-нибудь из посетителей за соседними столиками. Но никто даже не обернулся.

Антонио сидел, все сильнее чувствуя себя не в своей тарелке. Он с нетерпением ждал, когда же проклятое рандеву закончится.

Но после завтрака Лаида ударилась в блажь – до отбытия в Милан ей непременно захотелось посмотреть фильм с участием знаменитого комика-американца. Она этот фильм уже один раз видела в Милане, но он был так хорош, так хорош! А когда кино хорошее – она готова смотреть его по десять или даже по двадцать раз.

К несчастью, дело было в воскресенье, и к пяти Антонио никто не ждал в Милане на работе. Марчелло, разумеется, тоже был свободен.

Они снова забрались в машину и поехали в кинотеатр, названный Лаидой. В пути, проезжая через какую-то площадь, она приметила в глубине ее афиши уже другого местечка для любителей кинематографа.

– Притормози-ка, – попросила она. – Что у них там показывают?

– Не знаю, – отозвался Марчелло. – По-моему, на афише ясно читается «поцелуй».

– Какой еще поцелуй?

– В уста, я полагаю. – Он сально ухмыльнулся. – Или ты предпочитаешь лобзания в другие места?

– А ну цыц, – сурово обрубила Лаида. – Я твоими каламбурами сыта по горло.

Они доехали до нужного кинотеатра и запарковали машину в тени, чтобы песику не было слишком жарко. Когда они вошли, вестибюль встретил их той первозданной пустотой, что присуща только что открытым заведениям. В зале тоже почти никого не оказалось. Они уселись на балкончике – Лаида в середине, мужчины по краям. Это был цветной фильм, для Антонио непереносимо идиотский. Будь даже он шедевром, впрочем – в сложившихся обстоятельствах он не смог бы воспринять его верно.

Лаида, однако, пребывала в восторге. Она смеялась над всем, причем показушно громко, ее веселье казалось почти что истерикой. Затем Антонио заметил, что Лаида взяла правую руку Марчелло в свою левую и сжала ее, как это делают влюбленные. Неужели она думала, что Антонио этого не заметил? Тем временем она продолжала внимать экрану, не переставая заливисто хохотать. Показывали историю о молодом человеке, вынужденном присматривать за тремя невыносимыми сорванцами – как водится, не своими детьми, – и играть роль няньки для них. Фильм для дошколят! Но сплетенные пальцы теперь покоились на коленях Лаиды. Хуже того: Лаида украдкой придвинулась поближе к Марчелло, прислонилась к его плечу.

Маневр был настолько дерзок, что Антонио почувствовал себя парализованным. Было бы проще простого сказать: «Повеселись, а потом выйди на улицу, выгрузи ее сумки и уйди навсегда». Он знал, что почти любой мужчина поступил бы так же. Но он не мог. Чем сильнее было унижение, тем невыносимее казалась мысль о потере Лаиды.

Он неотрывно смотрел на нее, его лицо было откровенно обращено к ней. Лаида, казалось, не замечала этого. Только в какой-то момент, по-прежнему не глядя на него, она протянула правую руку, чтобы взять Антонио за руку. Он прошептал ей на ухо:

– Тебе не надоело?

– О нет, – ответила она, делая вид, что не поняла. – Я прекрасно провожу время. Эта киношка ужасно смешная.