– Послушай, – сказала она, когда они оба ехали в машине через крепостные стены Порта Венеция, направляясь в квартиру Корсини; день был солнечный, но душный и дождливый, как и большинство летних дней в Милане. – Я хочу попросить тебя об одолжении, и я умоляю тебя от всего сердца – не говори нет.

– Если смогу – то, конечно, помогу.

– Ты сможешь, и все это ужасно важно для меня. Ты знаешь, я сейчас уезжаю на небольшой отдых. Мне это действительно нужно, воздух Милана всегда был вреден для меня.

– Я помню. Ты говорила, что будешь где-то недалеко от Сассуоло, не так ли?

– Да, Рокка ди Фонтерана.

– Бывали там раньше?

– Четыре года подряд. Мать всегда брала меня с собой.

– Так что за услуга?

– Отвези меня туда, хорошо? Ну пожалуйста. Если ты это не сделаешь, как я одна с чемоданами управлюсь? Куча сумок, плюс мой песик!..

– Естественно, Марчелло тоже будет там? Твой ненаглядный Марчелло.

– Хватит называть его «моим ненаглядным»! Ты же прекрасно знаешь, он для меня как брат. К тому же он работает на стройке в десяти километрах от Модены. В самом лучшем случае он навестит меня пару разочков за две недели.

– Признай, тут есть над чем задуматься: парень лет двадцати пяти явно крутится рядом не ради чтения стихов, и, насколько я понимаю, он далеко не импотент.

– Ничего загадочного тут нет. Не веришь – твои проблемы. С тобой-то бесполезно быть честной. Если хочешь знать, с тех пор как мы встретились, я ни разу не была у Эрмелины. Позавчера она звонила: какой-то немец уже несколько месяцев мечтает со мной познакомиться. Она назначила мне вечернее свидание, а я даже не пошла.

– Где должна была пройти ваша встреча?

– В баре «Конти».

– И ты ее не предупредила?

– Мне наплевать. В общем, ежели не хочешь меня провожать – не надо, найду кого-нибудь повежливее.

– Я разве отказываю? Хорошо, отвезу.

– Нет уж, ты мне уже надоел с этой историей про Марчелло. Ты б лучше похвалил: встречаюсь с мужчиной – и ничего между нами нет.

– Когда собираешься?

– В понедельник.

– Почему не в воскресенье? Так удобнее.

– Нет, в воскресенье на дорогах ад.

– Остановишься в гостинице?

– Да, там теперь новая – говорят, недорогая и удобная.

В понедельник утро встретило серой облачностью. Лаиду подташнивало. Она жаловалась, что не сомкнула глаз ночью, и до самой Лоди тихонько дремала. В Лоди она попросила остановиться у бара, выпила кофе, проглотила три сдобных булочки. На востоке небо будто начинало проясняться.

Лаида внезапно запела после Пармы. Солнце поднялось еще выше, она повязала платок, придавший ей сходство с деревенской девчонкой, и полились куплеты. Нет, это не были модные песенки. Она затянула старые, идущие из недр народной жизни песни – грубоватые, подчас вульгарные, лишенные слащавых вздохов; этакие куцые казарменно-трактирные баллады, фривольные, но лаконичные и подлинные. Пение ее не было оглушительным, но точно казалось свободным; не всецело лукавым, но с хитринкой – она стала как хулиганка, вдруг вдохнувшая воздух улиц и дворов своего детства, времен драк со школьными приятелями, когда она лупила их что есть силы; времен, когда лазила по подвалам, заводя дружбу с мышами; однажды, помнится, она принесла домой крысу весом в полкило, и та сидела у нее на руке, совершенно счастливая, и лизала ей руку, точно собака…

Антонио вспомнил: однажды в Милане, часа этак в два ночи, его разбудило чье-то пение – наглое, размеренное. Должно быть, ватага парней на велосипедах каталась взад-вперед по аллее, не умолкая. Сперва он не разобрал слов, потом узнал старую песню про трубочиста. Слышал ее раз сто, пели ее и крестьяне в полях, куда он бегал мальчишкой. И сам, кажется, певал ее, карабкаясь по горам в одиночку – ибо, по его мнению, для прилюдного исполнения она была чересчур вульгарна. Но в ту ночь эти незнакомые парни превратили ее в нечто восхитительное, полное мощи. Баллада, проникнутая сдержанной яростью и тоской, поднималась из самых недр Милана. Неискушенные певцы, просто ребятишки из народа, загулявшие допоздна, может, и выпившие слегка, но этого не чувствовалось – до того точна была интонация, так энергичен и ритмичен напев! Самозабвение и гневный вызов читались в их голосах. Да, спетая так, древняя тривиальная юмореска становилась гимном, тайной клятвой, таинственным вызовом.

К удивлению Антонио, Лаида пела ту самую песню в точно такой же манере, так же чеканно, как удары молота, с такой же полной самоотдачей, словно выражая в ней самое лучшее, что таила в душе, обретая в ней подлинный вкус жизни. Он то и дело поворачивался, смотрел на нее. Никогда не видел он ее столь прекрасной. В ней проступила какая-то просветленная невинность, радость бытия. Ее образ пробудил в нем какую-то глупую гордость. Нет, она – не просто бесстыдная вертихвостка. Эта девушка была настоящим человеком, самой сутью жизни.

– Спой еще раз, пожалуйста.

Она засмеялась, повторила, а затем без перехода затянула другие полупристойные песенки, те, что поют на призывных пунктах или в публичных домах. Но и их она подавала так, что они обретали благородство, казались древними или сошедшими с пюпитра Джакомо Манцони, доносящимися прямиком из биваков ландскнехтов. Но она вдруг умолкла, снова сжалась в комок знакомой тревожной напряженности и стала похожа на зверька, почуявшего ловушку. И когда он снова попросил спеть, она ответила:

– Знаешь, ты бываешь нестерпимо однообразен.

В одно мгновение она стала совершенно другим существом.

Тем временем они съехали с шоссе и, петляя, углубились в холмы, окруженные лугами и красивыми одинокими деревьями.

– Здесь неплохо, – заметил Дориго, просто чтобы хоть что-то сказать, испытывая то идиотическое смущение, какое всегда ощущал, будучи наедине с малознакомыми женщинами.

– Ты здесь когда-нибудь бывал?

– Это мой первый раз, – сказал он, – и, вероятно, последний.

– Почему это? – спросила она с молниеносной проницательностью, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него.

– Потому что, дорогая Лаида, ты очень милая девушка, и я очень сильно люблю тебя, но наша история обречена на несчастье. С каждым днем я вижу это все яснее. Что я могу значить для тебя, кроме источника финансов? Рано или поздно нужно найти в себе мужество взглянуть фактам в лицо. Подумай только о разнице в нашем возрасте.

Где он нашел в себе силы сказать ей все это – все то, что он сотни раз собирался изречь, но так и не осмелился? К какой цели он надеялся прийти? Он и сам не смог бы сказать, на самом деле – едва он закончил говорить, как начал сожалеть об этом. Может быть, это была ошибка, может быть, она поверит ему на слово. Предположим, она скажет, что да, он прав, было бы лучше, если бы они расстались? При этой мысли он почувствовал в области желудка что-то ужасное, похожее на приступ тошноты.

Но Лаида не согласилась. Не отрывая взгляда от дороги, она тихо сказала:

– Понимаешь ли, без меня ты не сможешь жить дальше.

В этот момент Антонио понял: все впустую, а сам он обречен. Она посмотрела вперед, на дорогу, плавно вившуюся среди полей. Она не смотрела на него, бледной рукой вцепившегося в руль скромного «Сейченто», бедняцкой маленькой машинки, недостойной этой девушки – плохо одетой, без макияжа, непричесанной. Для нее-то всегда требовалось что-то никак не хуже «Феррари» или «Даймлера» с серебристо-золотыми бамперами, такими, чтобы отблески от них гуляли по холмам, видимые из самого дальнего далека. Со свойственной опытной женщине проницательностью, столь удивительной в ее возрасте, она сказала: «Без меня ты не сможешь жить».

И он ничего не ответил. Он мог бы парировать сотней фраз, полных достоинства, сарказма или остроумия, но нет, он ничего не сказал. Он снова потерпел неудачу, она победила его. Она держала его в своих руках, в своих хрупких, нежных, страшных руках, но она не сжимала его сильно – просто слегка сдавила, чтобы дать ему понять: если бы она усилила хватку, то сломала бы его пополам. Но она этого не сделала. Она даже не улыбнулась. Для нее это было таким естественным, простым поступком – не игрой, не дуэлью; для нее это была самая естественная вещь в мире, самый обычный момент в ее жизни, проистекавший из ее непреодолимой женской силы.

Стоял прекрасный солнечный день; пустошь окрест них счастливо зеленела. Тучи – и те казались умиротворенными, красивыми. Было бы легко быть счастливым, сидя рядом с ней, но вместо этого она сказала: «Без меня ты не сможешь жить» – и это была правда, святая и жестокая правда. Вот почему он молчал. Да, он был стар, и весь его мир уместился в теплых мягких объятиях ее ручонок. И все же великая сила поддерживала его, хотя он был стар – да, стар годами, но молод духом, даже моложе, чем он думал, – и эта сила не была злой, пускай даже для того, чтобы проявить себя, она использовала деньги. Это было нечто довольно глупое, бескорыстное, безумное, что каким-то образом выработалось у такого человека, как Дориго. Это был трубный протяжный зов издалека, луч света, дикий свист при полете тела, падающего прямо в пропасть, где на дне оно разобьется на тысячу кусочков, но пока длится этот полет – оно живо, живо высочайшей милостью… Великой силой была любовь!

Но был и отель, новый и довольно привлекательный. Антонио помог Лаиде внести вещи. Ей выделили угловой номер с двумя кроватями.

– Я всегда снимаю номер с двумя кроватями, – пояснила она. – Порой мне нравится переползать с одного дивана на другой. Это уже вошло у меня в привычку.

– Возможно, это еще и удобство, – сказал он, прекрасно понимая, что она обидится, но не в силах сопротивляться.

– Какое еще «удобство»? Мы что, начинаем все сначала? В любом случае, пойми, я никогда в жизни не проводила целую ночь с мужчиной. Это одна из причин, по какой мне не хочется выходить замуж.

Антонио понимал, что Лаида предпочла бы, чтобы он подождал внизу, пока она распакует и уберет свои вещи. Она была не совсем готова назначить его тут на роль любовника, но и сама понимала, что это было бы слишком претенциозно. Поэтому, чтобы доказать, что между ней и им ничего не было, она оставила дверь открытой настежь. Платья, белье, обувь были разложены по ее чемоданам с геометрической точностью, все – в пластиковых упаковках. Из своей косметички она достала такое количество баночек и флакончиков, что впору было счесть, что она – кинозвезда. Она аккуратно расставила их все на туалетном столике двумя дуговыми рядами. Затем она приготовила маленький коврик для собаки, пластиковую миску для воды и еще одно блюдце для еды. Казалось, ей доставляло удовольствие растягивать эту процедуру как можно дольше – Лаида без конца разглаживала и складывала белье, перекладывала его из одного ящика в другой, и можно было подумать, что она в этом отеле проведет остаток жизни. Антонио посмотрел на часы: ему хотелось бы вернуться в Милан к пяти.

Время от времени Лаида выходила на балкон, чтобы посмотреть, не ждет ли где-то снаружи Марчелло. Но Марчелло так и не появился. Наконец в половине второго она была готова, и они спустились вниз. Она сказала, что предпочла бы пообедать в Модене, и у Антонио сложилось впечатление, что Лаида хочет, чтобы ее как можно реже видели с ним в отеле. Почему? Стыдилась ли она разницы в их возрасте? Но, поскольку она все равно выдавала его за своего дядю, какое это имело значение? Или она хотела, так сказать, сохранить поле боя нетронутым к приезду Марчелло? Какова будет официальная роль Марчелло? Двоюродный брат? Жених? Роль дяди оставалась постоянным источником раздражения и унижения для Антонио, но ему не хватало смелости взбунтоваться. Все, что ему нужно было сделать, это сказать: «Я предупреждаю тебя – если ты назовешь меня дядей при посторонних, кем бы они ни были, я во весь голос заявлю, что я тебе не дядя и никогда им не был». Возможно, она бы согласилась на это, но какой ценой? Стоило ли перечить ей, расстраивать все ее бесхитростные планы – планы одинокой девушки, выстроенные в дикой надежде сохранить лицо любой ценой?

Они поехали в Модену перекусить. Это был скучный обед, и за ним обе стороны не проронили ни словечка. Теперь, когда приближался момент расставания, Антонио почувствовал, что к нему возвращается беспокойство и усиливаются подозрения.

Было почти три часа, когда они вышли из ресторана, и им было очень жарко.

– Ну, я, пожалуй, пойду, – сказал Антонио.

– Подбрось меня к ближайшему кинотеатру, – сказала она.

– Сейчас пойдем в кино?

– Да, так я убью время до пяти. В половине шестого я встречаюсь с Марчелло на площади Пьяцца.

Они сели в машину, Антонио забеспокоился; Пиччи, пес, забрался к нему на колени и начал грызть пуговицы на его пальто.

На половине пути Лаида передумала – а может быть, и не передумала, а с самого начала все задумала именно так, но просто не решалась об этом попросить.

– Послушай, давай-ка свернем в эту улочку налево.

– Ты хочешь выйти?

– Нет, вовсе нет. Будь так добр… тут первая или вторая улица направо – это улица Чипресси, дом шесть. Это пансион, Марчелло там снимает комнату. Если не трудно, войди туда и спроси, дома он или нет.

– И почему это должен сделать именно я?

– Да что в этом такого? Здесь и пятидесяти метров не будет.

«Вот он, случай показать, что ты мужчина, а не тряпка, – подумал Антонио. – Давай же, взбунтуйся. Скажи ей, что она может требовать от тебя чего угодно, но быть ей сводником – это уж слишком».

Но Лаида явно нервничала. Если он начнет ей перечить, она, чего доброго, может повернуться и уйти навсегда. Он вышел из машины и пешком добрел до Чипресси. В доме шесть он спросил, нельзя ли увидеть Марчелло. Вышел какой-то юнец и сказал, что Марчелло отбыл на стройку.

– А кто его спрашивает?

– Там, на улице, его ждет синьорина Анфосси.

– А, Лаида, наверное?

– Она самая.

– О, схожу, скажу ей «привет».

Юнец увязался за Антонио, дошел до машины, обменялся с Лаидой парой слов. Их, похоже, что-то когда-то связывало – слишком уж неформально они держались друг с дружкой. Лаида представила юнца:

– Это Пеппино. Ты меня прости, фамилии я не помню. А это мой дядюшка.

Они пожали друг другу руки. Потом Пеппино вернулся в пансион.

До кино отсюда было рукой подать. Антонио все-таки не сдержался – он счел, что и так был чересчур терпелив с ней.

– Послушай, Лаида, я никак не могу понять, почему ты не осознаешь – есть вещи, что выглядят в наших отношениях наихудшим образом, если не сказать…

– Чего не сказать?

– Не хочу показаться грубым, но, уж если ты действительно хочешь это услышать, я все скажу. Попросить меня пойти в тот дом и поискать твоего…

– Моего кого?

– Ладно, оставим это.

– Нет, я это так не оставлю! – вдруг громко выкрикнула она. – Вечно ты обзываешь меня шлюхой! С меня довольно! – Прижав правую руку к груди, она сделала резкий жест, будто состругивая борозду. – С ума сойти – этот парень не дотрагивается даже до меня, а ты имеешь меня всякий раз, когда зачешется – и это ты ревнуешь? Я сто раз тебе твердила: при всем твоем высокомерии и образовании ты слишком хорошо знаешь, как причинять людям боль! Ты хочешь опорочить самые чистые чувства, не будучи способным признать, что мужчина и женщина могут очень сильно нравиться друг другу, не ложась в постель. Ты дешевка, вот кто ты такой. Сразу видно, что ты никогда не имел дела с порядочными девушками, только со стервами, и для тебя все шлюхи, и в мире нет никого, кроме шлюх!

Они остановились на большой площади. Две женщины, услышав сердитый голос, обернулись и посмотрели на них.

– Не ори так. Хочешь, чтобы нас все услышали?

– Пусть слушают, мне до лампочки, меня тошнит от твоего отношения ко мне!

Антонио замолчал, снова побежденный. Она тоже унялась. Через минуту-другую он холодно произнес:

– Ну, я ухожу. Уже поздно.

– Бывай. Я позвоню тебе, возможно, послезавтра мне нужно будет лететь в Милан, и, если я полечу, я зайду к тебе на работу…

– Как хочешь, – бросил он и дал по газам. Яд заструился по его венам.