– Мы увидимся сегодня вечером?

– Да, но мне придется задержаться – моя сестра возвращается сегодня вечером из пансионата, и мне нужно прибраться в доме. Пусть придет на все готовое.

– Но у тебя впереди весь день.

– Прости, но, когда я что-то делаю, я делаю это на совесть. И, кроме того, мне нужно выйти после обеда. У меня назначена встреча со специалистом по педикюру.

– Во сколько тогда? В восемь тридцать, без четверти девять?

– Не раньше половины десятого.

– Хорошо, я буду ждать тебя в половине десятого.

В двадцать один тридцать на улице никого, лишь несколько припаркованных авто, преимущественно легковушек. Он припарковался так, чтобы видеть ее окна из-за руля. Это два очень больших окна, объединенных общим балконом. Дом – современная пятиэтажка, и она живет на четвертом этаже. Несмотря на позднее время, люди входят и выходят из подъезда. Внутри дом кажется огромным, похожим на общежитие, где, вероятно, ютятся десятки семей.

Антонио остановился, посмотрел вверх. Одно окно закрывают жалюзи, а второе – освещено. Очень душно. Спустя несколько минут он вышел из машины и, закурив, начал мерить тротуар шагами. Прохожие попадаются редко. Вдоль тротуара тянется длинная ограда, за ней виден большой двор с производственными постройками по периметру. Там, скорее всего, располагаются склады какой-то компании. В глубине двора, справа, виднеется небольшая частная заправочная станция, а рядом с ней – навес с синей лампочкой, прямо как в военные годы. Под навесом стоит скамейка, на ней, кажется, спит человек. Кроме него, во дворе ни души.

Двадцать один сорок. Антонио чувствует, как в нем снова нарастает привычное напряжение. Эта тревога охватывает все тело и с каждой минутой становится только сильнее. Это состояние невыносимого страдания повторяется каждый раз, хотя он твердит себе: «Лаида всегда приходила, она всегда держит слово, иногда опаздывает на двадцать минут, но всегда приходит». Ему достаточно знать, что она придет, и тогда он готов ждать бесконечно. Если он уверен, что она придет, ожидание только в радость. Но уверенности нет. Прошлый опыт ничуть не убеждает. После десяти минут опоздания начинается безумие: «Сегодня Лаида не придет, она не позвонит ни завтра, ни когда-либо вообще. Она уехала из Милана, нашла кого-то получше, помоложе, интереснее, богаче и ушла к нему навсегда. Итак, прошло двенадцать минут; в прошлый раз она опоздала на десять, ее максимальное опоздание – шестнадцать минут, значит, есть еще запас. Подождем двадцать минут, прежде чем признать, что ее сегодня не будет. Она говорила, что будет делать генеральную уборку, возможно, не рассчитала время, она ведь такая чистюля, может надраивать окно по семь раз. Возможно, сегодня она заставит меня ждать дольше двадцати минут, но это невыносимо… Она делает это не нарочно, просто так получается, но это ужасно, одно и то же повторяется снова и снова. Может, я сам виноват, может, у меня мания, что-то с головой, но я больше не могу. Так жить невозможно. Я не живу, не работаю, не ем, не сплю… Люди что-то говорят мне, а я их даже не слышу, стою рядом, как дерево. Я перестал быть собой, я гублю себя, нужно с этим заканчивать. Соберись – ты же мужчина! Вырви больной зуб, укати куда-нибудь на пару месяцев, найди другую девушку, да хоть двух, трех одновременно, потрать свои скромные сбережения на черный день, спусти их все к черту – все равно проку от них нет. Хватит, так больше нельзя. Все, достаточно, надо взять себя в руки и хотя бы просто уйти. Если большего не добиться, то подождать еще минут пятнадцать, крайний срок, а затем пора уходить… Вот она удивится… Да, все мои друзья, с кем я вижусь, а их теперь слишком много, так вот, если я провожу с кем-то из них больше четверти часа, я не могу сдержаться и начинаю все как на духу выкладывать, и они все слушают, ведь так интересно наблюдать, как человек себя до крайности доводит, душу изливает. И мои злоключения, должно быть, им очень нравятся, иначе зачем им слушать, да еще и с таким интересом… Так вот, все мои друзья твердят одно и то же: сделай вид, что тебе все равно, что тебе наплевать на эти свидания, подожди не больше десяти минут и уходи, это верный способ, так всегда побеждают женщин – нужно показать равнодушие… Да, как бы не так, легко сказать. А если я уйду и она больше не появится, не позвонит… Лаида не простушка, у нее характер – дай бог каждому, не стоит и мечтать, что она побежит за мной. Нет, лучше я еще здесь подожду. Хотя прошло уже шестнадцать минут; мне, кажется, это надоело. И вон какая-то женщина смотрит на меня из окна первого этажа, кажется, даже оперлась на подоконник… Нет, не оперлась. Просто выключила свет и смотрит на меня из темноты комнаты. Но я вижу, она то и дело подходит к окну не вплотную, а так, чтобы можно было подглядывать, и смотрит, не отрываясь, на меня. Наверное, смеется… А что ей стоит позвать еще кого-нибудь посмотреть на меня? И все вместе они будут хохотать над пятидесятилетним мужиком, ждущим ту, ну, что из этих… Ну, даже если они и не скажут «из этих», а просто скажут «ту, что на четвертом живет»… А мне пятьдесят. В конце концов, если сравнить меня с моими ровесниками, то мне еще повезло – нет брюшка, подвижный… Правда, есть еще лицо, это ужасное лицо. Бывают дни, когда так видны морщины… И дело даже не в морщинах, а в том, что кожа стала вялой. Лицо худое, но бывают дни, когда оно дряблым кажется. Неверно, что дряблость бывает только у полных лиц… А вообще-то мне больше сорока пяти, сорока шести не дают, а остальное-то не важно… Могу я еще иметь детей – или нет? Вот что важно, и если могу, то все должны молчать, и сколько там матери будет лет – плевать, после совершеннолетия все можно. Какое лицемерие, какое отвратительное лицемерие, Боже мой! Почти десять, без десяти минут. Запланированные двадцать минут ожидания явно затянулись. Что, если подойти к консьержу и попросить его связаться с Лаидой по внутренней связи? Было бы очень забавно понаблюдать за его реакцией, он, конечно, сразу бы сделал свои выводы. Разве он не догадывается, чем Лаида зарабатывает на жизнь? Будь что будет, подожду десять минут, ни секундой больше! Иначе привратник просто закроет вход. Хоть бы узнать, правда ли она дома или вся эта история про сестру, возвращающуюся из пансиона, просто выдумка, чтобы прикрыть ее очередную вылазку на заработки. Вполне возможно, она сейчас где-нибудь в ресторане с другим мужчиной, возможно, даже с этим графом, будь он неладен, с тем, кто заставляет ее слушать Баха, прежде чем уложить в постель. Черт побери, уже почти десять, без двух минут. Если я сейчас не решусь, этот тип закроет ворота на замок».

Дориго достает купюру в пятьсот лир. Вообще-то, пятьсот лир на чай привратнику – это щедрая сумма, но лучше перестраховаться. Он входит во двор, поднимается на четыре ступеньки и оказывается перед будкой консьержа. Стучит согнутым пальцем по стеклу – внутри никого не видно. Вдруг появляется человек примерно его лет.

– Прошу прощения, не могли бы вы вызвать синьорину Анфосси по переговорному устройству? – И Дориго протягивает привратнику пятьсот лир.

Консьерж сначала мнется, но потом берет деньги и нажимает на нужные кнопки. Вот и она. Он слышит ее голос – ни с каким другим его не спутаешь. Это ее «алло», немного растянутое, одновременно пренебрежительное и таинственное…

– Ну так ты выйдешь?

Она тут же распаляется.

– Зачем ты меня торопишь? У меня тут еще дел невпроворот!

– Сколько же тебе еще нужно времени? Ну хоть примерно?

– Не имею понятия. Сейчас я ничего не могу сказать наверняка.

– Но что же мне делать? Ждать тебя или уйти?

– Решай сам. Если хочешь ждать, жди.

И связь обрывается.

Он выходит из сторожки и снова начинает мерить шагами тротуар напротив ее окон. Странный тип сидит там, под навесом, и спит. Но спит ли он на самом деле? Антонио присматривается и понимает, что это вовсе не человек, а всего лишь кусок дерева, деревянная копия человеческой фигуры – выглядит как человек, но им не является… Двор совершенно пуст, улица тоже, и даже на окне той тетки, что за ним наблюдала, теперь опущены плотные шторы. В доме горят лишь два окна на первом этаже. И одно ее окно – на четвертом. Он выкуривает сигарету, затем еще одну. Уже почти одиннадцать. Лаида – действительно ли она занимается уборкой, или она там с другим мужчиной? Вполне возможно, что сестра и правда отсутствует, но Лаида-то могла воспользоваться этим, чтобы привести домой какого-нибудь ублюдка. И она ликует при мысли о том, что он, ее верный старый козел, коротает часы во дворе. Возможно, они оба стоят голые за занавеской и наблюдают за ним, и он прижимает ее к себе, и она рассказывает, что этот болван, ждущий ее на улице, без ума от нее, а она с ним из-за того, что он ей солидно платит, и в любом случае она ничего не теряет – старичок уже ни на что не способен, довольствуется тем, что приглашает ее на ужин и в кино… Ну как можно быть таким дураком?

Снова, снова в голове начинают возникать ужасные картины, отравляющие жизнь, превращающие ее в ад. Да, Антонио заслужил это – сухарь, удивляющийся тому, что в романах и песнях только и говорят о любви. Неужели ему, лицемеру, было неясно, в чем дело? Да нет, он-то все прекрасно понимал, просто ему не хватало смелости признать это. Он сам был таким же Тартюфом, как и все прочие. Лишь теперь до него доходит, насколько необходима женщина мужчине, как желанна привлекательная девушка. Он вновь и вновь размышляет о лицемерии мира, притворяющегося, будто плотские желания не существуют и говорить о них неприлично. Однако, если быть честным с собой, при встрече с незнакомкой на улице невольно возникает вопрос: привлекает ли она меня, хочется ли с ней близости? Более того, обычно возникают два вопроса, и второй из них неизбежно касается возможности завоевать ее.

Мгновенно, даже в самом изысканном обществе или в церкви, при виде молодой и грациозной женщины все, включая священников, невольно задумываются о том, что скрыто под одеждой, о форме ее груди и талии. Антонио, например, сразу обращает внимание на наличие или отсутствие волос на определенных участках тела. Его особенно возбуждают гладкие женские подмышки, особенно если они припухлые и мягкие. Обнаженные подмышки, когда женщина поднимает руки, кажутся ему жутко привлекательными! Затем, конечно, всех интересуют ее бедра и ягодицы. Есть такие мужчины, что предпочитают ягодицы всему остальному. И все, без исключения, при виде девушки или даже девочки начинают думать об одном и том же, но никто не осмеливается говорить об этом вслух, признать это, потому что все они – лицемеры, все притворяются, будто превыше всего ценят высокий доход, социальный статус, детей и дом. Но в действительности все усилия и тайные мысли вращаются вокруг этой запретной темы – и никто, вот потеха, не хочет на эту тему говорить. И когда кто-то делает щедрый подарок другу, он дарит произведение искусства, автомобиль или яхту, но никогда – возможность насладиться обществом красивой проститутки. То, о чем мечтает каждый, никогда не преподносится в дар. Даже миллиардеры, устраивающие пышные приемы в своих дворцах, угощающие гостей изысканными яствами, ароматными ликерами и шампанским, тратящие баснословные суммы на их развлечение, никогда не пошлют другу в покои прелестную куколку, готовую на все. А ведь именно это – самое сокровенное желание любого мужика. Все мужики, особенно к вечеру, думают именно об этом, но вслух не говорят. Люди рождаются, взрослеют, стареют и умирают, убежденные, что плотская любовь – вещь приятная, но не первостепенная. А на деле все наоборот – это важнейшая вещь на свете, и он был круглым идиотом и лицемером, отрицая это до самого сегодняшнего дня. Ныне он знает правду, ибо она обожгла его; теперь он видит, какими глазами провожают мужчины на улице такую, как Лаида, как насвистывают ей вслед. Однажды забежала она к нему на работу, одетая нимфеткой: короткая юбка, волосы туго заплетены в косу. С ее задорной мордашкой озорницы она выглядела от силы на пятнадцать-шестнадцать лет. Когда они вместе вышли, молодые каменщики, перекусывавшие неподалеку прямо на тротуаре, начали восхищенно свистеть. А она так непристойно покачивала бедрами, веселясь от души. И даже самому Антонио эта сцена доставила удовольствие – черт побери, как приятно в пятьдесят лет вести под руку такую девчонку, словно хозяйский трофей! Не важно, платишь ты ей или нет, главное – она ложится с тобой в постель, а все остальные лопаются от зависти. Завидуют именно ему. И вот теперь ему самому довелось испить эту чашу, ведь их зависть – это лишь желание обладать Лаидой. Она нравится и другим, конечно! Она из тех пикантных женщин (заметьте, не чувственных, а именно пикантных), а это уже совсем особый случай…

Он то и дело бросает взгляд на часы. Уже двадцать минут одиннадцатого. Он ждет целых пятьдесят минут – даже в студенческие годы ни одну девушку он не ждал так долго. Если сейчас уйти, она не сможет упрекнуть его. Более того, своим ожиданием он исполняет элементарные нормы приличия. А вот она ведет себя отвратительно, просто подло… «Наверняка она уже и не надеется меня увидеть, думает, что я ушел. Пусть человек без ума от любви, но есть границы, которые нельзя переступать… А если она так и не появится?..» Мучения были столь сильными, что Дориго казалось – неведомая сила высасывает из него годы жизни. И тут она вышла из ворот как ни в чем не бывало: шаги уверенные, походка властная. Без четверти одиннадцать.

– Ты понимаешь, что я жду тебя больше часа?

– Успокойся: Марчелло вот как-то прождал меня на площади Сан-Бабила часа два, а дождь лил такой, что ты себе не представляешь.

К сожалению, он не может отнестись к этому с юмором – любовь напрочь лишила его способности смеяться. Он осознает это, но бессилен что-либо изменить.

– Так ты признаешь, что специально заставила меня ждать?

– Специально? У меня даже прихожая не убрана!

– Тогда почему ты сидела и смотрела телевизор?

– Смотрела телевизор?

– Именно. Мне же все видно. Свет в комнате погас, и тут же внизу окна вспыхнуло голубое сияние. Типичное отражение экрана.

– Тебе все это определенно почудилось. Ну скажи на милость, что я там смотрела? «Политическое обозрение»?

– Откуда ты знаешь, что передавали «Политическое обозрение»?

– Об этом вчера еще объявили в программе. Сперва на это время поставили в эфир «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады», но потом эту программу сдвинули, и будет она в десять сорок пять.

– Эх, значит, не видать нам сегодня «Мелодий и ритмов».

– Это почему еще?

– Где ты найдешь ресторан с телевизором?

– Зачем нам ресторан? Пошли в столовую за углом. Я там уже бывала.

– В столовую?

– Ну да, а что такого? Стыдно ходить по столовым?

– А как же, ну… еда?

– Ну ты и чудик. Чем, по-твоему, занимаются в столовых? Едят!