День в доме Корсини. Лаида, совершенно голая, сидит на краю кровати и, глядя на себя в зеркало, поставленное на столик, поправляет брови пинцетом. Раздеваться, ходить голой по дому – все это не стоит ей никаких усилий. Ее нескромность до того категорична, что исключает всякое коварство. Антонио тоже голый. Сгорбившись на кровати позади нее, он нетерпеливо следит за ее работой. Прошло не менее получаса с тех пор, как Лаида начала процедуру. Двигаясь от центра к бокам, она выщипывает волоски один за другим, чтобы брови оставались хорошо расставленными; а затем шлифует края, делая их тонкими. Кто ее этому научил? Конечно, таким образом лоб кажется шире. Она всецело сосредоточена на своей задаче, и ей нет никакого дела до страдающего Антонио. Дело не в том, что он жаждет похоти, дело в том, что очень уж сильно его задевает ее равнодушие к нему.
– Сколько ты еще собираешься этим заниматься, Лаида?
– Я только начала. Что не так? Боишься, что не успеешь сегодня перепихнуться?
Он зачарованно наблюдает за ее отражением в зеркале. Он следит за точными движениями ее рук, за тем, как она от сосредоточенности высовывает кончик языка. Хотя Лаида и держит спину несколько наклоненной, ее маленькие красивые груди торчат прямо, словно к чему-то прислушиваясь, а на животе не прорисовывается ни единой складочки.
Антонио должен сделать над собой усилие. Он думает: «Она нарочно это затеяла? Я нервничаю, я унижен, а ее это забавляет? Или ей просто наплевать на меня? Может быть, здесь вступают в игру и первый фактор, и второй? Будет естественно, если я ее сейчас обниму сзади, стисну ее груди в ладонях? Нет, лучше этого не делать. Она еще скандал закатит, того и гляди. Ничего себе, смотрю на нее как кретин и боюсь даже дотронуться. Пойти бы в другую комнату, открыть книгу да погрузиться в чтение – она как минимум уловит, что не столь уж мне интересна. Глядишь, и сама придет ко мне. Да нет, не получится у меня…»
– Вот, одну я уже почти закончила.
– Одну – кого?
– Одну бровь. Тебе понравится, я надеюсь. А правую я сделаю и того быстрее.
– Почему быстрее?
– Не знаю. С правой всегда проще почему-то.
«Что я такого сделал, за что мне все это?» – думает он. За всю свою жизнь Дориго ни разу не оказывался в подобной ситуации. Он никогда не сидел голым на кровати, выкатив глаза на пигалицу тридцатью годами младше его, на нахальную шлюшку, не имеющую к нему никаких чувств. Никогда он не вздыхал по девчонке, что была бы настолько к нему безразлична. Господи, ей ведь без разницы, из кого тянуть свои проклятые деньги – очередь сама к ней выстроится. Она с ним лишь потому, что ее он сейчас устраивает больше, чем кто-то другой. И он, рафинированный буржуа, из-за такой-то девицы мается?
Нет. Не все так просто. Эта словно дразнящая его девчонка заключает в себе нечто, чего он не находил ни в какой другой. Ему еще не удалось понять, что же в лишенной стыда Лаиде кажется ему таким чистым, здоровым, прекрасным. И правда, что? А не правду ли пишут в этих глупых любовных романах – может, голая и грустная правда кроется в том, что он, стоя на пороге старости, цепляется за Лаиду как за последнее средство почувствовать себя хоть немножко молодым? То, что представляется ему красотой, здоровьем, чистотой, не сводится ли просто к тому, что ей двадцать лет, что у нее длинные черные волосы, девичьи груди, узкие бедра, как у прелестниц с полотна Дега, рельефные ноги балерины? Не лжет ли он самому себе?
«Проклятье, да ведь был же у меня один знакомый, – вспомнил Дориго, – и он тоже сходил с ума из-за какой-то пигалицы. Та развлекалась тем, что по-всякому изводила и третировала его, и он дошел до полной ручки, но в одно прекрасное утро он встал и понял, что ему до нее нет никакого дела. За одну ночь он вылечился от порочной одержимости. Почему я на это не способен? Пусть она позвонит мне, а я от всей души отвечу: «Прости, но сегодня я не могу, и назавтра скажу то же самое, и на послезавтра». Вот взовьется-то эта молодая прощелыга! Хотел бы я посмотреть, хватит ли тогда у нее терпения целыми часами выщипывать себе волосинки, покуда я изнемогаю от желания заняться с ней любовью!»
– Ну вот и все. Я тебе нравлюсь? – спросила Лаида и повернула лицо к нему. Потом она поднялась с постели, сложила несессер, унесла в ванную зеркало, убрала пинцет. У нее была настоящая мания порядка. Потом, вместо того чтобы улечься в постель, где Антонио так и оставался лежать на спине, готовый принять ее в объятия, Лаида перенесла телефон, до поры стоявший в гостиной, поставила его на ночной столик, вставила вилку, еще раз наведалась в гостиную, вернулась с газетой «Корьере делла сера», открыла страницу объявлений, тщательно ее отогнула и принялась изучать, какие сдаются квартиры.
– Могу я спросить, чем ты сейчас занимаешься?
– О, ничем. Но я должна быть настороже, если хочу найти квартиру. Здесь есть две или три интересных рекламки. Дай мне попробовать…
– Ты не можешь заняться этим позже?
– Нет! Может быть, позже будет слишком поздно и никто не ответит.
– Давай, я жду уже больше часа.
– Ради бога, небо не упадет, если ты опоздаешь на работу на полчаса!
– Дело не в этом.
– А в чем тогда?
– Ты как минимум…
– «Как минимум идиотка», хочешь сказать? Ну да, открою секрет – я идиотка. Не у всех семь пядей во лбу, как у тебя. Но вместо того, чтобы говорить об этом, я могла бы уже сделать два телефонных звонка.
Почему она была такой стервой? Он подумал о том, чтобы встать, одеться и уйти, не сказав ни слова – это было бы прекрасным и полезным уроком для нее. Но это была лишь тень мысли. Он никогда бы не смог это сделать. Он остался, вытянувшись на кровати, обняв ее за талию, и она, по своей доброте, позволила ему это, начав звонить по телефону.
– Алло? Я звоню по поводу вашего объявления. О, да? Очень мило. А где находится? На третьем этаже, говорите? Да, могу подойти в скором времени. Будете в кабинете, доктор? – Ее голос звучал вежливо и благовоспитанно, с едва заметным намеком на кокетство.
– Привет? Я звоню по поводу того объявления в газете, я хотела спросить… Что? О, да. Вы синьор Тамбурини из бухгалтерской фирмы? В июле вас устроит? О, комнат – три штуки? Боюсь, это для меня чересчур… О, это правда – никогда не знаешь на все сто… Да, я хотела бы это увидеть. Нет, я одна. Нет, я работаю в «Ла Скала». Театр, да. Я балерина. О, прошу вас! – Взрыв смеха. – Да, завтра утром… Большое вам спасибо, синьор Тамбурини.
Чувствуя себя дураком, Дориго уточнил:
– И какая же его ремарка показалась тебе такой забавной?
– Да никакая. Мужчины – поголовно идиоты. Если слышат «балерина», им невесть что идет на ум. Как же, так он меня и увидит завтра утром! Пусть ищет дурочку…
– Ты что, не пойдешь?
– Не пойду. Не нравятся мне такие скользкие типы. Слишком много комплиментов незнакомой девушке. Да он еще и южанин! Но голос, конечно, ничего такой.
– Лаида, – вымолвил Антонио, настойчиво глядя на нее. – Ну же, хватит. Сегодня не так уж и тепло. Я простужусь без одежды.
– Подожди, – досадливо отмахнулась она, набирая еще один номер. А за ним – еще и еще. С каждым разом ее голос становился все более дрожащим. Картавость лезла из него напропалую. Все ее собеседники представлялись Дориго молодыми людьми, остроумными и галантными, поместившими объявление в газету исключительно для того, чтобы заманить в ловушку какую-нибудь простодушную девицу без крова над головой. Вскоре он понял, что она продолжает звонить исключительно для того, чтобы подразнить его, а эти абсурдные телефонные заигрывания призваны будить в нем ревность. Тут его охватил гнев, неожиданно сильный. Он выхватил газету из ее рук, разорвал ее и бросил на пол:
– Так, довольно!
Она отреагировала как обиженный ребенок, вскочила на ноги, подбежала к стулу, где оставила свою одежду, взяла лифчик и начала надевать его.
– Очень хорошо. – По ее голосу было видно, что она вот-вот расплачется. – Я ухожу. Ты больше никогда меня не увидишь. Тебе, наверное, плевать, что мне придется под мостом ночевать. – Дрожащими пальцами она умудрилась застегнуть лифчик. – Все, я ухожу! Ухожу, понял, ты?..
Антонио был разбит. Страх, что она действительно может уйти, и уйти навсегда, был сильнее любых остатков его достоинства. Он вскочил с кровати, подошел к ней, обнял и дрожащим голосом взмолился:
– Ради всего святого, не говори так, Лаида, пожалуйста, я умоляю тебя, не стоит…
Она послушала его причитания еще немного, затем, смягчившись, снова присела на край кровати и подняла трубку, чтобы сделать еще один звонок – пока Антонио смиренно собирал клочки газеты с пола.