В тот момент, когда Дориго, доставив Лаиду в Милан, выгрузил перед домом ее многочисленный багаж, она скрылась за воротами. Он полагал, что освободился от терзавших его страстей и теперь сможет вернуться к прежней жизни: работе, родственникам, матери, друзьям, городу с его суетой и развлечениями. Он надеялся вновь ощутить вкус забытого спокойствия – пусть даже и, возможно, банального, но все ж дарящего уверенность в завтрашнем дне; вкус обычного буржуазного ритма, ведшего его по накатанной и приносившего все большее удовлетворение от успехов в карьере… Но именно тогда он осознал, что остался совершенно один.

Дориго был одинок, и никто не мог ни помочь ему, ни понять его и даже вряд ли решился бы посочувствовать. Ни работа, ни семья, ни друзья, ни шумные вечеринки больше не приносили утешения. Все вокруг вдруг стало пустым и бессмысленным. Он не освободился ни от чего, в этом была вся суть. Мысли о ней, мучения, тревога, чувство глубокого несчастья преследовали его с той же силой, что и прежде – даже настойчивее. Пакт с Лаидой, даже если он пытался это отрицать, теперь давал ему определенные права на нее. Он больше не был просто приятелем или клиентом, предпочитавшим ее, он стал чем-то большим, вроде официального любовника или бенефициара. В конце концов, если бы его попросили быть искренним, он признался бы, что предложил ей постоянное содержание, чтобы хоть отчасти сделать ее своей – чтобы она хранила некую верность, на какую в прошлом он не мог рассчитывать. Да, речь шла именно о тех правах, какие имеют богатые и именитые мужчины на своих содержанок; и напрасно он убеждал себя, что их случай – совершенно особенный, что он не отнимает у нее свободы, что он требовал только возможности видеться чаще – и уверенности в том, что не потеряет ее вот так, с минуты на минуту, как это было до сегодняшнего дня вполне вероятно. О, Антонио Дориго, свободный художник, ранее не ведавший никаких предрассудков, сам заделался содержателем – принял на себя эту жалкую роль, всегда казавшуюся ему олицетворением убожества и импотенции!

Дело обстояло хуже, чем раньше, ибо теперь эти зыбкие права на нее делали еще непереносимее свободу Лаиды, заставлявшую его корчиться в муках ревности. Ведь, по сути, вплоть до сегодняшнего дня каждая встреча с этой девушкой была чудным даром судьбы, неким одолжением. До сих пор он оставался исключенным из мира, где жила Лаида. Существовала некая стена, скрывавшая от него ее быт со всеми его маленькими секретами, и он не смел посягать на эти секреты – ни на ее семью, ни на историю ее первых влюбленностей, ни на ее женихов, ни на клиентов, ни на вечера в «Дуэте», ни на работу в «Ла Скала». И единственное, на что он имел право, – короткие рандеву время от времени. За этой запретной чертой Антонио жил выжиданием и тревогой; каждый раз, когда Лаида все же появлялась, он испытывал неизъяснимое облегчение. Потом Лаида возвращалась в свой мир, и он не знал о ней более ничего, и все повторялось сначала.

Но теперь в этой стене отворилась маленькая калитка. Он вошел в нее, сделал несколько шагов вперед – и обнаружил темноту. Впору было подумать, что он видел куда больше, когда стоял снаружи; но он все-таки вошел – на какую-то ничтожную глубину проник в ее жизнь и этим осчастливился, как если бы совершил громадный шаг вперед, завоевал новую землю. Но в сравнении с былыми занятыми высотами ситуация ухудшилась. Он, больше не будучи для нее человеком посторонним – имея право хоть что-то знать, – не ведал ничего и не мог спросить ее, не мог разузнать о ней побольше из страха все испортить. Ведь если у Лаиды, не дай бог, возникло бы подозрение, что за эти жалкие пятьдесят тысяч в неделю он присваивает себе право командовать ее жизнью… Да полно, не он ли сам сказал, что оставляет за ней право на полную свободу? И в результате всего этого еще более, чем раньше, мельтешат и переплетаются меж собой те немногие подробности, что Лаида успела сообщить ему о себе, в том числе и вещи ужасные, вызывающие неприятное нутряное жжение. Он сам себе не мог объяснить природу этого дискомфорта – тут сошлись воедино сразу и жалость, и ревность, и гнев, и похоть, и от всего этого его любовь разгоралась еще сильнее. Мелькали какие-то отдельные эпизоды, скабрезные и невинные, истинные и неправдоподобные, быть может, даже и просто придуманные Лаидой, с ее тонким инстинктивным коварством, с целью довести его до белого каления, предстать в его глазах более интересной, более уверенной в себе, стоящей по ту сторону добра и зла. Тут была смесь из утраты морали, алчной жажды жизни, желания отомстить судьбе-унизительнице, чисто народного гонора и детской чистоты.

Вот, к примеру…

Она поведала, что поступила в балетную школу при «Ла Скала» совсем маленькой девочкой, когда ей едва исполнилось четыре года. Она оказалась самой маленькой в классе. Определила ее туда мама, и все в один голос называли ее «наша мышка». Эрна Аллазио, директорша той поры, очень ее полюбила. Мало-помалу Лаида стала делать заметные успехи. Несколько раз она успешно выступала в заключительных эпизодах; а иногда ей поручали и сольные куски, как знаменитым прима-балеринам. Но балет стоил ей невероятных физических усилий. Иногда она чувствовала себя по-настоящему плохо, и ей с трудом удавалось держать себя в сознании. Наконец, как-то раз, в эпизоде «Старого Милана», она рухнула прямо на сцене как подкошенная, и ее пришлось буквально вынести за кулисы. Прибывший врач констатировал: сердце не справляется с нагрузками. Она, однако же, ни за что не хотела бросить балет, учиняя над собой непостижимые децимации, – и изрядно надорвала здоровье. Скажем, она больше не могла подниматься в горы; уже на высоте в тысячу-тысячу двести метров ей становилось плохо. В силу этого, а также и по ряду других причин, она решила, что с большим балетом пора заканчивать. Но на эту тему, едва Антонио принимался ее расспрашивать, она давала крайне уклончивые ответы. Невозможно было понять, оставила ли она театр «Ла Скала» совсем и когда именно. Или она продолжает туда ходить? Время от времени она говорила:

– Сегодня я ходила на разминку.

Или же:

– Сегодня вечером у меня репетиция.

Или же:

– Сегодня вечером мне нужно на работу.

Он иногда находил сводную программку, проверял – и почти никогда ее слова не находили подтверждения. Когда он упорствовал, задавая наводящие вопросы, дело неизменно заканчивалось бурной сценой. В общем, ее жизнь балерины была окутана непроницаемой мглой. Но в прошлом она, несомненно, была балериной – она знала слишком много подробностей из быта «Ла Скала», ей были знакомы многие имена и обычаи, она правильно называла даже поставщиков трико и балетных туфель. И все же Дориго заподозрил: какое-то время тому назад Лаида все же ушла из «Ла Скала». Мысль, что Лаида рассталась с профессией балерины, доставляла Дориго чуть ли не боль. Звание балерины «Ла Скала» придало бы ей такую значимость и весомость; уж с ним-то никто не записал бы ее в простые «девицы по вызову». С ним она – вольная артистка, а не юная проститутка; в общей панораме Милана такой вполне найдется место, ведь сама Лаида – это одушевленный Милан, исчерпывающее его воплощение и изящно-дерзкое знамя, животрепещущее над нескончаемой перспективой крыш и печных труб, церквей и заводов, над тихими двориками и старыми палисадниками, поверх суеверий, убогости, упадка и праздности. И, однако же, скапливается очень уж много противоречий и неясных мест в ее образе. Среди прочего – и такое: разве может танцовщица из всемирно известной труппы «Ла Скала» развлекать толпу в «Дуэте» номерами пикантного содержания? Немыслимо, чтобы про такое не узнали; немыслимо, чтобы конкурентки за место Лаиды не сдали ее с потрохами дирекции. Теперь Антонио сомневается даже и в том, что по-настоящему увидел ее на сцене в «Ла Скала» во время репетиции «Вечерней звезды» в образе Гоблина. В тот момент он ничуть не усомнился, что это была именно она – но ему ли не знать о силе, какой обладает самовнушение! Ведь так легко спутать одну девушку с другой – тут дело и в прическе, и в гриме, и в костюме. А тогда, на этой репетиции, все балерины были причесаны одна другой страннее. Как объяснить хотя бы тот дикий факт, что Лаида, если это и впрямь была она, не удостоила его даже взглядом, посмотрев на него так, словно его там вообще не было? Как объяснить, что приятельница, подошедшая к так называемой Лаиде, назвала ее Мацца, тогда как ее реальная фамилия – Анфосси? Как объяснить – если только верить синьоре Эрмелине, – что, с одной стороны, к ней Лаида действительно пришла в день репетиции ровно в четыре, а с другой – чуть ли не в это же время Дориго видел ее – или полагал, что видит, – танцующей в хороводе злых духов? И еще одно воспоминание: после того как состоялась премьера, Дориго получил от штатного фотографа «Ла Скала» снимок группки из девяти Гоблинов в сценических нарядах; но сколько ни ломал глаза, разглядывая его, он так и не нашел на нем Лаиды. Ну да, в костюме и гриме Лаида вполне могла оказаться неузнаваема. Девушек, смахивавших на нее, на снимке было по крайней мере две. Пикантнее всего вышло вот что – когда Дориго какое-то время спустя показал эту фотографию самой Лаиде и спросил: «Послушай, покажи же в конце концов, где здесь ты!» – она, сыграв в обиду, ответила: «Ах, так вот как ты меня любишь! Даже не можешь меня узнать!»

Все эти неясности, отвергаемые Лаидой с апломбом и без тени затруднений, ныне снова всплывали в числе разных других мелочей, доказывавших, что она больше не работает в «Ла Скала». И одна только загадка так и не находила объяснения: каким таким образом после того, как прошла премьера балета и Антонио позвонил синьоре Эрмелине, чтобы снова встретиться с Лаидой, Эрмелина шутливо заметила ему:

– Я вас поздравляю, Лаида сказала, что видела вас в ложе – той, что у самой сцены. Она говорит, что вы сидели один-одинешенек.

Это было действительно так – генеральный директор театра выдал ему пропуск в собственную ложу, и там он оказался в полном одиночестве. Приходилось начисто исключить, что Лаида посетила спектакль и видела его из партера или какой-нибудь другой ложи: в силу своей стеснительности он держался слегка в глубине, и поэтому его можно было видеть только со сцены или из двух-трех лож, висевших напротив. Возможно, у Лаиды среди балерин «Ла Скала» была какая-нибудь подружка, которая держала ее в курсе всего, что происходит? Чтобы унять, наконец, любопытство, он мог бы справиться прямиком в самой балетной школе – конечно, ему бы не отказали в этой мелкой любезности. Но теперь, когда балет больше не шел в театре, у него не осталось никакого предлога, чтобы посетить сценическое управление или балетную школу. А приход туда с конкретным запросом возбудит известное недоумение, и он уже знал заранее, какой дали бы ему ответ: ему сказали бы, что Аделаида Анфосси в труппе не числится. Могли бы еще, пожалуй, добавить: «Вы с этой прохвосткой ухо востро держите… Мы уволили ее три года тому назад, по весьма деликатному поводу – о, о таком лучше не говорить». Да, ему сказали бы что-нибудь в этом духе, как пить дать. И для него, для Дориго, такой результат был бы куда хуже, чем просто никакой. Нет уж, лучше обойтись без расследований и сохранить душевное спокойствие. Все равно Лаида наверняка изобрела бы какую-нибудь новую басню – с ней до правды не докопаешься никогда.

Она еще рассказывала о том, что вместе с «Ла Скала» ездила на гастроли, побывала в Германии, в Англии, в Южной Африке, Египте, в Москве и даже в Нью-Йорке, где ее завлекли сниматься в эпизодической роли в какой-то фильм. Но если выспрашивать у нее подробности, то она не помнит ничего, и, если спросить, где она там проживала, она тоже не может ничего ответить. Зато ей известна масса подробностей о самых модных гостиницах Италии: какой город ни назови, она знает там в первую очередь отели высшей категории. Как это объяснить? Предположить, что «Ла Скала» так заботилась во время гастролей об удобствах для труппы?

– Ах, ну конечно же нет, просто я селилась отдельно – и доплачивала разницу…

Знала она и отели Ривьеры. Говорила, в «Бристоле», на курорте Санта-Маргерита, или где-то там еще, на редкость симпатичные номера, с ванной, разумеется. Номера рассчитаны на двоих, и каждый второй номер сообщается с соседним. Он, само собой, у нее не спрашивал, с кем она там была. Она все равно ответила бы, что была там в отпуске с мамой, или дедушкой, или еще с какими-нибудь совершенно безобидными родственниками преклонных лет. Но на уме у Антонио – разнузданные уикэнды при сынках миллиардеров и пожилых фабрикантах, отягощенных годами и рабочими стрессами. Они щеголяют костюмами от «Карачени», ухожены; каждую неделю они проходят эхокардиограмму, но руки и у них пухлые, жирные и потные – и эти руки под одышливое дыхание своего хозяина во время соития жадно мнут детские груди Лаиды.

Сразу после того, как Лаида повздорила с синьорой Эрмелиной, они зашли к одной приятельнице Лаиды, некой Флоре. У Флоры была квартира близ площади Наполи. Антонио уже знал ее, эту Флору, он с ней перед этим встречался раза два-три. Она была девушка живая; жаль, что лицо несколько длинновато, зато тело совершенно великолепное. Флора всем говорила, что учится на юридическом. Когда Антонио и Лаида как-то раз пошли в квартиру Флоры, чтобы заняться там любовью, молодой хозяйки не было. Они принялись о ней судачить. Лаида прекрасно знала, что Дориго с ней знаком, но ей до этого было мало дела. Она рассказала, что у Флоры был один клиент – обеспечивал ей полное содержание, оплачивал номер в гостинице «Галлия» и давал полмиллиона в месяц; но она из-за пустяковой глупости выкаблучивалась, и сделка пошла коту под хвост.

– А вот если бы мне привалило подобное счастье, – рассуждала Лаида, – уж я бы его держала крепко, обеими руками… я бы такое не упустила…

– А в чем там было дело? Ее что, застукали в постели с другим?

– Вовсе нет. Не думаю. Просто она наглупила, поссорилась, кажется, с ним… Точно уже не помню.

– А кто это был? Старик какой-нибудь?

Она рассмеялась:

– Конечно, ему было не двадцать, если он отваливал этой дуре полмиллиона.

– А если бы тебе кто-нибудь столько предложил, ты бы согласилась?

– Ну вот, ты сразу… Ты же не поставишь меня на одну доску с этой проституткой, я надеюсь… Я ни одной девки не видела в жизни, которая бы так мельтешила в погоне за монетой. – Она тем временем сняла с кровати покрывало, заботливо его сложила. Было видно, что она привыкла все делать на совесть, компенсируя небрежности, допускаемые Флорой. Она бережно расставила пластинки, грудой сложенные прямо в кресле, по полкам, повесила халат, валявшийся комком на ковре, в шкаф, очистила пепельницу, полную окурков.

– Она сказала мне, что учится в университете, – заметил Антонио.

– Ага, конечно. На факультете перепихона. Флора – шлюха, полная и законченная шлюха. Ей по кайфу, когда мужики ею пользуются. Ей ведь и девки тоже нравятся.

– Она что, клеилась к тебе?

– Понимаешь, я думала, она это делает напоказ. Ведь вас, мужчин, так заводит вся эта псевдосапфистская тема. Но нет, у нее это все – всерьез.

– Вы что, вдвоем работали над одним мужиком?

– Было дело. Один-единственный раз было, клянусь тебе. Синьора Эрмелина меня очень долго на это уговаривала.

– И кем же был этот счастливчик?

– Кем? Да я уже и не вспомню.

– Что же, Флора работала всерьез?

– Ты бы видел, как она прилипла ко мне. Так увлеклась, чуть без рук не кончила.

– И тебя это не оттолкнуло?

– Мне было противно, уж поверь.

Она вела этот разговор в шутливом тоне, но при каждой фразе у Антонио так и сжималось сердце. Опошление всего, что было для него свято, стыд, ревность, вечная любовь – вот что вызывало в нем то исполненное досады целомудрие, с каким Лаида рассказывала о своих секс-похождениях.

– Слушай, а сколько твоя Флора зарабатывает?

– Денег она делает немало, это уж точно. Но ей надо в семью подкидывать, ее со всех сторон сосут. Так что она вечно на мели. Она мне еще должна десять тысяч лир.

– Это за что же? Подогнала тебе выгодного клиента? Она еще и сводничает?

– Тут дело давнее. Мы тогда еще и знакомы не были. А в общем-то, ничего плохого. Все получилось из-за одной прогулки…

– Держу пари, эта прогулка закончилась в постели.

– Ну вот, вечно ты о своем. Ничего подобного. Обычная прогулка, без завихрений. Она с кем-то договорилась, потом не смогла прийти и попросила меня подменить ее.

– Но ведь он, я уверен, заплатил тебе те деньги, что должна была получить она.

– А ты не очень-то тактичен, знаешь ли. Так и норовишь чем-нибудь да царапнуть.

– Ты извини, но мне кажется, вовсе не нужно быть «царапучим», чтоб представить себе, как…

– «Представить»! А какого тебе рожна хочется это представить? Ты думаешь, все люди – помешанные вроде тебя? Вот есть, к примеру, Фурио Себасти…

– Кто такой Фурио Себасти?

– Ты о нем наверняка слышал. Выпускает краны, сантехнику всякую.

– Богатый?

– Не то слово. У него яхта пришвартована в Портофино, он на нее приглашает до тридцати человек.

– А тебя приглашали?

– Нет, не приглашали. Но он мне иногда звонит, мы вместе обедаем, бываем даже в театре. И каждый раз он дает мне двадцать тысяч.

– За просто так? За то, что ты составляешь ему компанию?

– Но ведь я теряю вечер, не так ли?

– И часто он тебе звонит?

– Я его, пожалуй, уже несколько месяцев не видела. Он по заграницам пропадает.

– А почему это он тебе звонит, а я, к примеру, не могу?

– Он друг моего брата. Но ты, однако, здорово надоел мне этими допросами. Что еще ты хочешь знать?

Он ничего не сказал. «Он мне иногда звонит»! Конечно, она посещает эти приемы, там ее представляют. На двух мужчин – две девчонки. «А, так ты подружка Флоры? Отрадно, отрадно. Неплохо выглядишь». Они садятся в автомобиль. «Знаешь, даже и хорошо, что Флора не смогла прийти. Ты – куколка вполне в моем вкусе. Я, знаешь ли, подустал от амазонок вроде Флоры. Надеюсь, ты покладистая… Не создавай мне проблем, и мы прекрасно поладим. Вот и хорошо, вот и хорошо… положи-ка эту свою узкую ладошку вот сюда – я люблю, когда меня тискают, пока я веду машину… Это, считай, такой рычаг переключения передач…»

Гнев, беспомощный гнев овладевает Антонио, пока его воображение воссоздает эту сцену. И Лаида замечает это:

– Могу я спросить, почему у тебя такое лицо? О чем ты думаешь?

Когда Антонио впервые привел ее в дом Корсини, он заметил у Лаиды синяки на предплечьях и ляжках.

– Откуда они у тебя? – спросил он.

– После выступления в «Дуэте», – ответила она не без гордости в голосе. – Там у меня есть один прикол: за определенную плату позволяю стаскивать себя с подиума и волочь по полу, как добычу. Я от этого не страдаю, если что. Это просто показуха.

– Ты и вчера вечером там тоже была?

– Ну да, а почему ты спрашиваешь? Да, послушай, поможешь мне немного? Когда мы отсюда выйдем, проводи меня на ярмарку – это совсем рядом.

– Что ты там собираешься делать?

– Хочу повидать одного друга – из тех, что вечно торчат в «Дуэте». Он вчера меня проводил домой, и я в его машине забыла браслет и часики.

– Как же так вышло?

– Очень спешила, когда переодевалась и выходила. Взяла их в руку и кинула прямо на сиденье.

– М-да, странные дела!

– Я знаю, ты и об этом готов думать плохо. Он просто мой добрый друг, а когда я говорю «друг», это значит, что ничего иного тут быть не может.

Он не допытывается, они больше этой темы не касаются, но, когда они выходят на улицу, его так и разбирает желание побыть еще немного с ней, и ему наплевать, что он опоздает на работу. Его не удерживает и стыдный аспект ситуации: он проводит ее на свидание к человеку, возможно, имевшему ее накануне – во мраке, в машине, припаркованной в каком-нибудь темном грязном переулке… «Нет, милый, здесь я не хочу, только не сегодня… В машине так тесно! Осторожнее, ты же мне юбку помнешь. Ну ладно, подожди хоть, пока я сниму браслет…»

Они находят искомого человека в секции бытовых электроприборов – ему на вид лет тридцать, внешность довольно непримечательная. Он встает, идет им навстречу.

– А я ведь машину-то оставил у въезда на Виа Домодоссола, это довольно далеко, – оправдывается он, и Лаида косится на Антонио:

– Ну как, ты тоже пойдешь?

– Да нет, уже поздно, я уж лучше отправлюсь к себе.

– Ну бывай тогда. Может, свидимся попозже, перекинемся словечком. Чао. Спасибо тебе за все.

Мужчина и Лаида уходят. Дориго продолжает путь в одиночестве. Его страдание и раздражение опасно возрастают, как вода в канализационном шлюзе. Прежде шлюз был перекрыт, но теперь вентиль отжали, фонтан под напором так и рвется наружу. Почему Лаида втягивает его в эти унизительные ситуации? Это намеренно? Ей что, так уж доставляет удовольствие мучить его или она делает это предельно невинно, не видя ничего предосудительного? А тем временем он чувствует, что опускается все ниже и ниже; на ум ему приходит учитель Гнус[8]. О, сколько правды в этой истории! Когда он прочел роман в старые-добрые юношески-беззаботные дни, он показался ему невероятным. Уважаемый учитель в школе унизился до такой степени. Теперь он все понимает. Любовь? Это проклятие, чума на голову и на сердце, и его даже никак не снять…

Лаида призналась, что мать никогда не любила ее. Когда она была маленькой, она шила ей чудесные платья и дарила замечательные игрушки – но лишь для того, чтоб хорошо смотреться в глазах соседей. Но любви к дочери у нее не было. Было что-то, что скорее напоминало ненависть. Однажды она ударила ее по темечку так сильно, что в глазах у Лаиды потемнело, и она несколько дней подряд лежала с головными болями. Ненавидела ее мать и парня, избранного Лаидой в женихи – по-настоящему хорошего молодого человека. И в тот день, когда он погиб в результате несчастного случая, мать узнала об этом первой и сразу же позвонила дочке в «Ла Скала».

– Хорошие новости, – сказала она тогда. – По милости божьей твой парень убился вдребезги на своем мотоцикле. Мертв, как гвоздь. Не могу передать, как я рада.

Лаида тогда зашла в один из туалетов и перочинным ножом порезала запястье. Поняв, что не умирает, она перевязала его и в спешке ушла. Но кровь хлынула рекой позже, и прямо посреди Галереи она упала в обморок. Ее отвезли в больницу, и там она пролежала несколько месяцев.

– За что она так с тобой? – изумлялся Дориго. – За что так не любить тебя? Неужто она вообще никогда не была добра к тебе? – Такое просто не укладывалось у него в уме.

– Хочешь знать, когда она была добра ко мне? Когда я приносила домой деньги.

– А она не спрашивала тебя, где ты их взяла?

– Нет, никогда. Ей было плевать. Раз заплатили – значит, было за что. Видя деньги, она, конечно же, рассыпалась в любезностях. «Моя Лаидушка, моя ненаглядная». О, мне противно об этом даже вспоминать.

– Но неужели она не понимала, какую жизнь ты ведешь?

– Прекрасно понимала. Понимала получше меня, уж поверь. Ну и что с того? Если я приношу домой пожрать, значит, дела идут хорошо.

Лаида сказала ему, что, поскольку ее замужняя сестра ждет ребенка, ей придется искать собственное жилье. И конечно, хотя она этого и не сказала, она рассчитывала на его, Антонио, помощь. Он навел справки, и один из сотрудников конторы показал ему свою квартиру – маленькую гарсоньерку[9], откуда он сам собирался съехать уже в следующем месяце. Антонио и Лаида пошли посмотреть на нее, но Лаида сразу же дала заднюю.

– Ради бога, даже не думай об этом! Я слишком хорошо знаю этот дом. Ты знаешь, кто живет на верхнем этаже? Матильда.

– А кто такая Матильда?

– Я же тебе о ней рассказывала!

Ничего она о ней не рассказывала, он это хорошо помнил.

– Матильда содержала притон, понимаешь?

– И ты тоже была у нее на содержании?

– Да. Это было особое место. Все ее клиенты заявлялись утром, около десяти или одиннадцати часов.

– И кем они были? Коммивояжерами, что ли?

– Нет-нет, они были настоящими джентльменами, ранними пташками, так сказать – понимаешь, о чем я? Помню одного из них – довольно молодой и на вид ничего, но он каждое утро хотел именно меня, и десять дней подряд ему только одно и нужно было… Под конец я от него ужасно устала. – В словах Лаиды сквозила странная нотка гордости, как у школьницы, рассказывающей о своих успехах в учебе. – И представь себе, – довершила она, – в последний раз я вышла из притона Матильды за полчаса до того, как туда нагрянула полицейская проверка. Подумай, какой скандал бы был, если бы меня там застукали.

– И чем все это кончилось?

– Для меня – ничем, а Матильде дали шесть или семь месяцев, об этом писали все газеты.

– И она, говоришь, живет в этом доме?

– Не знаю наверняка. Я с ней больше не контактировала. Но, думаю, с чего бы ей куда-то переселяться? Только представь – заселюсь я сюда, а потом мы с ней ранним утром столкнемся на лестнице.

Однажды, когда они ехали в машине, Лаида попросила его притормозить у киоска с прессой и купить журнал мод. Она взяла у него журнал и показала обложку: две девушки на пляже, одна стоит, другая лежит на песке.

– Ну и чего? – спросила она после недоуменной паузы. – Не узнаешь меня?

– Ты кто из них? Та, что стоит?

– Естественно! Разве не видишь? Это я!

Антонио почувствовал себя неуверенно: модель была похожа на нее, как сестрица, но все-таки нос у Лаиды был более выдающийся, да и губы – потоньше.

– Но взгляни-ка на эти губы, они не похожи на твои!

– Еще бы. Знаешь, сколько косметики наносят на тебя визажисты перед съемкой? А еще моделей учат поджимать губы определенным образом. Да, как же плохонько ты меня знаешь.

– Может быть, дело в этом.

– Что значит «может быть»? Думаешь, это не я? Думаешь, я тебе вру?!

Дориго готов об заклад биться, что девушка с обложки – не Лаида. У модели даже форма ушей другая – это теперь ему хорошо видно. Но он не пускается в какие-либо опровержения; строго говоря, он почти готов поверить. Ибо невозможно, чтобы она солгала об этом. Если бы она лгала, то говорила бы другим тоном, ее голос не звучал бы так безапелляционно, столь уверенно в себе. Или, может быть, сама Лаида, хотя никогда и не позировала для этой фотографии, в конце концов убедила себя, что она действительно – красавица на обложке журнала?..

Однажды она сказала ему, что Фабрицио Асненги, младший из сыновей графа Асненги, питает к ней слабость. По ее словам, он очень богат, у него очаровательная маленькая квартирка на Виа Венти Сеттембре. Очень выдающийся человек, очень приятный, к тому же симпатичный, хотя и довольно скучный. Когда она приходит к нему домой, прежде чем приступить к делу, ей приходится сидеть по меньшей мере час, слушая пластинки, пока он раскуривает трубку и хлещет виски. Затем он везет ее домой на своей спортивной «Фламинии» и кладет в ее сумочку чек на пятьдесят тысяч. А потом иногда Фабрицио устраивает большие вечеринки – много людей, все пьяные, всякое случается.

– Значит, ты еще и участвуешь в оргиях, так? – с комом в горле уточнил Антонио.

– Так, да не так.

– Уверен, там со всех девиц сдирают одежду и…

– Иные девицы там сами сбрасывают одежду – причем, замечу, довольно знатных кровей. Есть на что посмотреть! Но я всегда держусь в сторонке. Знаешь, что я делаю там? Забиваюсь за стойку бара и мешаю коктейли. На этих бардаках я стараюсь даже не танцевать. Стою себе за стойкой, и никому меня оттуда не вытащить, даже если из-за этого меня на смех поднимут.

…Получались отдельные клочки некоего портрета, и Антонио никак не мог все их сложить воедино. Все это были черточки невеселые, убогие, даже грязные. Выходил, при должном размышлении, образ жалкий, приземленный, жадно цепляющийся за самые штампованные иллюзии, распространяемые пестрыми женскими журналами. Была ли в Лаиде доброта? Может, она слишком щедра ко всем? Горит ли в ее душе некий сокровенный свет? Чем больше Антонио изводил себя размышлениями, тем определеннее Лаида представала перед ним, как задача абсолютно неразрешимая. Растянувшись на кровати, Антонио долгими часами обозревал трещины в побелке на потолке – одну и вторую; обе они имели форму цифры 7 и были похожи одна на другую. На этих двух трещинах сосредоточивалась вся его одержимость, вся темная сила его страдания. Во время разглядывания этих двух тонких, неподвижных щелок над головой, имевших вид насмешливый и недоброжелательный, исполненных без малого философского значения, в его сознании проносились слова и жесты Лаиды, все оттенки выражения ее лица. В ушах его повторялось, слово в слово, сказанное ей – включая пустые «гм-м-м» и «ага-ага», все глупости и банальности, занятные байки и воспоминания о детстве. Все эти вещи, казалось, состояли между собою в заговоре – и имели цель представить ее, как девушку несчастную, жертву городского безумия, захлестывающего мужчин и женщин и, подобно едким желудочным сокам, варящего в себе без остатка. Боже мой, ну что в ней так привлекало Дориго? Почему он не мог без нее обойтись? Что она могла такого ему дать? И на первый взгляд все, как один, ответы – на поверхности: от Лаиды он получал лишь унижение и негатив. Следуя за ней, он шел навстречу собственной погибели.

И все же в этой гордой и бесстыдной девушке сияла красота, каковую он так и не смог до конца охарактеризовать для себя, – красота, отличная от красоты всех других девушек, подобных ей, что сидели и ждали, когда зазвонит телефон. Остальные, по сравнению с ней, были все равно что мертвые. В Лаиде жил город – решительный, самонадеянный, бесстыдный, гордый, наглый. В упадке духа и тела, среди неясных звуков и огней, в мрачной тени многоквартирных домов, среди стен из цемента и замазки, в безумном запустении, дух города рос в ней, подобно диковинному цветку.