На своем мотороллере Марчелло сопроводил их до самой городской черты. Дориго нетерпеливо давил на педаль газа, мечтая поскорее избавиться от его назойливого присутствия, и, наконец, на свободном от машин участке дороги удалось вырваться вперед и оставить «кузена» позади. Тогда Лаида, встав коленями на сиденье, чтобы лучше видеть дорогу позади, начала энергично махать Марчелло рукой, прощаясь с ним будто бы навсегда. Казалось, даже если бы они направлялись в далекий Китай, ее энтузиазм не был бы большим. И даже если бы им с Марчелло не довелось больше встретиться – это едва ли расстроило бы ее сильнее, чем сейчас.

Осознавала ли она, что для Антонио это было как новые удары по лицу? Как ему после такого верить в россказни о скромном, застенчивом кузене, полном почтения и невинности?

Лаида, наконец, села обратно, но еще долго оборачивалась, продолжая махать.

– Ну что, закончила? – не удержавшись, язвительно осведомился Дориго.

– Что именно?

– Прощаться со своим обожателем.

– Да какой он обожатель! Сколько можно повторять, между нами ничего не было. Знаешь, это уже надоело.

– Хорошо. Ничего – значит, ничего. Не дуйся.

– Ага, как же. Не дуться! Я теперь знаю тебя: если ты что-то вообразишь, так оно и останется у тебя в голове. Запомни: я никогда тебе не лгала.

– А насчет фамилии?

– Какой фамилии?

– Ты сказала, что по фамилии ты Мацца, а не Анфосси.

– Так ведь это не ложь. В «Ла Скала» я и вправду Мацца.

Он промолчал. Уверения Лаиды, что во всем ее поведении не было ничего плохого, что к синьоре Эрмелине она больше не ходит, что в «Дуэте» атмосфера была сугубо товарищеской, что Марчелло никогда не посмел бы и пальцем ее тронуть, что где-то в Модене открылось модельное агентство, куда она ездит сниматься, что все у нее в жизни устаканилось и теперь достойно лишь уважения… все эти алиби, выверенные до одной десятой миллиметра, имели поразительный эффект: они его успокаивали и вполне убеждали, словно служили неким противоядием против постоянных робких возражений со стороны здравого смысла.

Сейчас он с тревогой собирался предложить Лаиде некий пакт – над этим он давно уже размышлял. Пакт этот для Антонио имел большое значение, он вполне мог стать его спасением.

Откуда, в самом деле, шли все его терзания, беспокойство, тревога, равнодушие к работе, бессонница и отсутствие аппетита? Почему Антонио утратил себя прежнего, а Антонио нынешний больше напоминал дрожащего, замордованного раба?

Все было яснее ясного. Очевидно, для того, чтобы жить, ему была нужна Лаида. Но Лаида ему не принадлежала, Лаида приходила и уходила, то звонила, то не звонила; до сих пор она, правда, всегда сдерживала слово. А что, если она перестанет набирать его номер? Или, что еще хуже, будет обещать, что позвонит, но по итогу не позвонит-таки? В общем, это было благо призрачное и неверное, не чинящее большой опоры. И именно из великой этой неуверенности происходили все его мучения и метания.

Он въехал на поворот к шоссе, а затем – на широкую подъездную аллею. Светило чудесное солнышко; на часах – три пятнадцать. Сидеть за рулем открытой красной машины рядом с красивой, волнующей и очень современной девушкой, знающей все, что нужно знать очень современным девушкам, но более того: рядом с любимой, с самой любимой, с самой желанной женщиной в мире – было приятно. О, эта Лаида, его личный демон! В ней чувствовались и элегантность, и дерзость, и аура большого города, и любовь, и трагедия. Она сидела рядышком с ним в платке в белый горошек, завязанном под подбородком – надменная и вызывающая пейзанка. Ехать с ней в кабриолете было чистым наслаждением! Как жаль, что вокруг никого и некому оценить его, Дориго, уникальную привилегию – нестись в майский день в красном спортивном авто с такой партией, которая одновременно и дитя, и женщина, белый невинный цветок и алый смертный грех. Это бросалось в глаза! Ах, если бы можно было так ехать вечно, не нужно было бы работать, солнце бы не садилось, дорога не кончалась, и Лаиде не нужно было возвращаться в Милан – казалось, она никуда не спешила, и только к вечеру, по ее словам, должна быть на ужине у тетки… Но всем известно, что значат эти «тетки» для безбашенных и нуждающихся в деньгах девок! Он, конечно, не стал бы ее об этом расспрашивать, это было бы оскорбительно, учитывая ее деликатность. Но Дориго был уверен, что вечером у нее запланирован очередной заработок. Возможно, синьора Эрмелина звонила ей вчера из Милана, так как наклюнулась славная оказия: приехал один синьор из Биэллы, богач, именно то, что нужно, и не болтливый, из тех, кто не поскупится на круглую сумму, если найдет свой идеал. И кто знает, возможно, это шанс устроить свою жизнь – он наведывался бы к ней из Биэллы пару раз в неделю, а в остальное время она была бы свободна, как ветер. Поэтому Эрмелина позвонила именно Лаиде, а не кому-то другому. Лаида, если хотела, умела себя вести. И если, скажем, какому-то клиенту – вежливому и, само собой, воспитанному – нравились какие-то особенные штучки, что в том такого страшного? Можно прогнуться разок, изобразить кошечку с податливой спинкой… Лаида была девушка умная, на лету схватывала нюансы и не заставляла упрашивать себя – как, скажем, эта оторва Ниетта, в своем стиле «смотреть – смотри, а вот трогать будешь только то, что я скажу» изрядно насолила – было дело! – одному степенному промышленнику при «Мерседесе» и собственном шофере, симпатичному, вдобавок, мужчине! Увы, к Эрмелине тот теперь – ни ногой, а все из-за этой Ниетты…

«Нет, нет, довольно!» – взмолился Антонио, испепеленный в очередной раз своими ревнивыми фантазиями, построенными, в сущности, на досужих домыслах. Но с чего бы вдруг – «довольно»? Лаида заручилась его помощью, чтобы попасть в Милан со всеми причиндалами, багажом и собачонкой еще днем; так что она вполне успевала привести себя в порядок к вечеру – вымыться, надушиться, надеть красивое белье и во всеоружии предстать перед новым клиентом.

Нет, нет, довольно…

Песик тем временем пробрался к Дориго на колени, мешая держать руль. Впереди перед «Спайдером» открывался длинный прямой участок автострады. Солнце явно напекло Лаиде голову – она откинулась на спинку сиденья, похоже, планируя слегка подремать. «Возможно, – подумалось ему, – так на нее действует блаженная истома, следствие недавней близости с Марчелло». Они миловались, пока Дориго отсиживал штаны в ресторане, а всем известно, как неистовы и порывисты эти постельные игры, когда они совершаются перед расставанием и долгой разлукой. Но если сейчас Лаида заснет, у него, чего доброго, испарится этот заряд смелости и воодушевления, и он не сможет сделать ей задуманного предложения. Поэтому, собрав всю волю, он сказал ей:

– Лаида…

– Что?

– Ты знаешь, я хотел бы сказать тебе одну вещь.

– Говори, я слушаю.

– Я нуждаюсь в тебе. Я должен тебе признаться, мне необходимо время от времени тебя видеть.

– Да разве мы не видимся?

– Видимся, но… я хотел бы, чтобы это было иначе… В общем, я намерен сделать тебе одно предложение. Подумай об этом… и тогда, может, завтра или послезавтра, когда захочешь, дай мне свой ответ.

Она молчала.

– Я буду платить тебе пятьдесят тысяч лир еженедельно, ну а ты мне пообещаешь, что мы будем встречаться два или три раза на неделе. В остальные дни – не бойся, я даю тебе полную свободу, я даже не хочу знать, как ты ею распорядишься. Даже если в какой-то день ты не сможешь со мной увидеться – просто предупреди меня, и все. И если тебе нужно будет отлучиться из Милана на несколько дней, ты тоже скажешь мне заранее. Понимаешь ли, я таким образом буду уверен, что мы увидимся, если не сегодня, так завтра. Это все даже не значит, что каждый раз мы с тобой непременно будем заниматься любовью – приятно ведь и в кино сходить или в театр, пообедать вместе. На все остальное время ты сама себе хозяйка. Конечно, я хотел бы, чтобы ты порвала с синьорой Эрмелиной и всеми твоими вариантами в этом роде – я ведь уже говорил тебе, что полюбил тебя всерьез. Ну а в общем… ты теперь поразмысли обо всем, и давай-ка сменим пластинку. А хочешь – поспи.

Она тут же, решительно, не колеблясь, повернула голову и взглянула на него – ее взгляд против его взгляда.

– Какие тут могут быть размышления? – сказала она. – Я согласна.

И в Дориго заструился новый ручеек жизни. Он почувствовал свободу от всех этих тревог, что мучили его до сего момента. Мгновенно схлынула печаль, и завертелась по прежней орбите планета Земля. В нем возрождалось желание работать, интерес к искусству, к природе, ко всему, что есть на свете прекрасного. Облегчение оказалось таким бурным и внезапным, что ошеломило Антонио. Такой пустяк – а ада внутри как не бывало!

Да, ситуация разом перевернулась на обратную. Теперь в зависимость попадала она, а хозяином положения становился он. Он даже не спрашивал себя, достойная ли вещь – побеждать в любовных поединках за счет одних лишь денег. Его ликование и счастье были так велики, что способ, каким они были достигнуты, не имел больше никакого значения.