Когда несколько дней спустя он пришел в свой офис после обеда, то обнаружил записку от телефонистки: «Звонила ваша племянница Лаида из Модены. Просит вас заехать за ней завтра рано утром в отель “Модерн”, Модена».

Модена? Сколько миль до нее? И все же он ни на секунду не задумывался о том, чтобы не поехать. Он подумал о своей очень скромной маленькой машине, о своем довольно потрепанном «Сейченто» – и начал планировать поездку. Отправиться в путь пораньше было бы несложно; в его доме ранние подъемы никак не считались подозрительными, разве что по вечерам было трудно уйти. Важно было вернуться к пяти, самое позднее – к половине шестого, потому что у него «подвисла» срочная работа. Это, конечно, тот еще форс-мажор…

В тот вечер он случайно оказался за ужином со своим старым другом Менотти. У Менотти имелся открытый спортивный автомобиль. Во время ужина он попросил его одолжить ему этот его «Спайдер» на следующий день. Менотти не придал этому значения. Конечно, сказал он, при условии, что Дориго вернется к вечеру.

Мысль о том, чтобы поехать за Лаидой в открытой спортивной машине, изрядно воодушевила Антонио. «В конце концов, – размышлял он, – из подобных глупостей состоит чуть ли не вся наша жизнь».

Пробуждение в шесть утра, вещь сама по себе весьма болезненная, обратилась в сладостную муку из-за блаженного осознания, что Лаида впервые позвала его к себе – и потом, на какой машине он за ней поедет! Он прибудет во всеоружии – богатый и современный, непринужденный и дерзкий, как герой какого-нибудь французского фильма. Впечатление будет сокрушительным! Лаида перестанет думать о нем как о каком-то сухаре-интеллектуале, доходяге, жалком буржуа. «Спайдер» позволит ему наконец войти в ее мир с законными гражданскими правами, в мир богатых и влиятельных мужчин, что обращаются с девушками так же, как с автомобилями – может быть, даже более небрежно, – а девушки глядят на них с испугом и позволяют делать с ними все, что им заблагорассудится.

Он покинул Милан в половине седьмого. Улицы были пусты. Ему было даже жаль, что небо было серым, – опьяняющее чувство обнаженности, порождаемое поездкой в открытом авто, скрасило бы благоухание погожего майского дня со слепяще-синими небесами над головой.

Каждый раз, когда он нажимал на педаль газа, расстояние, отделявшее его от нее, сокращалось. Обычно до ужаса осторожный за рулем, теперь он буквально летел по городу, застигнутому врасплох и оглядывавшемуся на его фаэтон с удивлением. Все дома молчали, отсвечивая серыми фасадами, светофоры мигали желтым дежурным огнем. Дориго вырвался на Автостраду Солнца, когда это самое солнце еще не успело развеять туманной предрассветной дымки. Дорога была пустынна.

Он никогда раньше не ездил со скоростью семьдесят пять-восемьдесят миль в час. Когда он прибавил скорость, белые полосы стали сближаться. Он не сводил с них глаз. В этот час она наверняка спала. Одна? Не важно! Она была там, в конце дороги, по другую сторону горизонта, все еще очень далеко.

Антонио огляделся. Ни домов, ни ферм, ни бензоколонок, как на обычных шоссе. Пустошь. За длинными ровными рядами дюжих тополей, теряющихся где-то вдали, струились туманные луга. Он ехал все дальше и дальше, обгоняя деревья то с одной, то с другой стороны; те собирались в густую рощицу в дальнем конце прямой дороги и редели по бокам, а их еще более высокие собратья уходили все дальше и дальше к горизонту – и вырисовывались перед ним как бы две разных рощи, похожие на пару огромных нефтяных платформ, дрейфующие в разные стороны, влево и вправо.

Солнце еще не выглянуло, оно все еще выжидало за завесой сырости и тумана, и необъятная сельская местность тоже ждала, дыша ночной прохладой. Когда мелкая белая стрелка спидометра перемещалась быстрыми нервными скачками, холодный воздух обдувал Дориго затылок.

Потом ему показалось, что ряды тополей, удаляясь от машины, пытаются ему что-то сказать. Да, «полет» деревьев – это плавное, постоянно меняющееся переплетение перспектив, насколько хватало глаз, – приобрел особую выразительность, как лицо человека, берущего слово. Дориго бежал, он летел навстречу любви, и точно так же деревья, растущие на краю поля, увлекались чем-то более сильным, чем они сами. У каждого – свой собственный облик, своя особая форма, свои очертания; их так много – сотни, тысячи! И все же одна сила тянула этих гигантов за собой. Все тополиные рощи в округе, подобно ему, куда-то торопились, развернувшись по обе стороны от трассы парой огромных изогнутых крыл.

Одиноким утром, когда впереди – пустая дорога и пустые поля, сельский край так живописен и одухотворен. Кинешь взгляд вокруг – и впору подумать, что все, кроме Дориго, забыли, что этот кусочек мира все еще существует. И она была там, в конце дороги, за самой последней завесой деревьев – и еще дальше. Вероятно, она все еще спала, уткнувшись головой в подушку. Сквозь щели в шторах в ее комнату наверняка проникает свет нового дня, освещая копну ее черных волос, и она лежит неподвижно – одна, одна ли?..

И тут Антонио вдруг уловил смысл этого природного наваждения. Что же такое, в самом деле, хотят сообщить ему ряды тополей на горизонте, непрестанно мелькая и складываясь в длинные процессии, то ли спешащие прочь от него, то ли, наоборот, бегущие навстречу? Промелькнув единожды, они пропадали у него за плечами, за завесой бензинового тумана, исполнив свое предназначение, – а в это время новые ряды появлялись перед ним, и не было им конца, и все они стремились к нему, лишь к нему… Да, он понял их посыл – и то значение видимого мира, приобретаемое им в те минуты, когда он чем-то ошеломляет нас, и у нас вырывается: «Как прекрасно!» – и какое-то огромное чувство распирает душу изнутри.

Всю жизнь Дориго провел, даже не подозревая о первопричине! Не единожды он замирал, восхищенный, перед каким-нибудь пейзажем или обелиском, или посреди живописной площади, перед участком улицы, садом, под сенью купола церкви, на краю обрыва или в начале тропы… Лишь теперь он, наконец, постиг смысл во всем этом.

Очень простой смысл: любовь. Все, что очаровывает нас в этом неодушевленном мире, – леса, равнины, горы, реки, моря, долины, степи и многое-многое другое… Города, дворцы, камни, небо, закаты, бури, снег, ночь, звезды, ветер, – все эти вещи, пустые и безразличные сами по себе, были наполнены для нас смыслом, потому что, сами того не подозревая, они несли в себе луч любви.

Каким же глупцом он, должно быть, был, если не понимал этого до сих пор. Какой интерес может представлять скала, лес или руины, если в них не читается никаких ожиданий? И чего мы сами могли бы ожидать, если не ее одну – создание, способное сделать нас счастливыми? Какой смысл могла бы иметь романтическая долина, вся в руинах, полная странных перспектив, если во время прогулки на закате под тихие крики птиц наши мысли не возвращаются к ней? Какой смысл любоваться в Египте пирамидами, если не представлять в их тени себя под руку с ней? Что мог бы значить для мужчины уголок фламандского городка, или кафе на бульваре, или ярмарочная толкотня в Дамаске, если бы не предположение, что и она, его ненаглядная, ходит где-то здесь же, маня обещанием счастливой, наполненной смыслом жизни? Почему маленькая часовня на перекрестке с горящей лампадой кажется столь трогательной – не из-за скрытого ли в ней намека? И что это за намек, если не намек на нее – на ту живую душу, что способна одарить нас счастьем?..

И он думал об одиноком окне, освещенном зимней ночью, о пляже под белыми скалами в лучах солнца, об извилистом переулке в сердце старого города, о террасах какого-нибудь гранд-отеля в праздничный вечер, о сеновалах, озаренных луной; он думал о снежных чарах апрельского полудня, о кильватерном следе, что тянется за белым пароходом с вечеринкой на верхней палубе, о кладбищах в горах и о странных залах библиотек; о зажженных каминах, о сценах театров, когда в зале нет публики, о таинстве Рождества, о первых проблесках зари. Повсюду звучали невысказанные мысли о ней, и это было так, даже если мы понятия не имели, кто она такая. До чего же жалкой сказалась бы рядом с величественным природным представлением вся наша духовная возвышенность, если бы она ограничивалась исключительно личным переживанием – и не могла бы распространяться на другого человека!

Даже горы – а их Антонио еще недавно так любил, – даже голые неприветливые кручи, видом своим напоминающие о чем угодно, только не о любви, ныне обретали совсем другой смысл. Вызов дикой природе? Превозмогание своего я? Завоевание бездны? Гордость от покорения вершины? Какой это был бы безмерный идиотизм, если бы на этом все и кончалось! Трудности и угрозы, преодолеваемые до смешного дешево! Раньше Антонио подолгу размышлял, в чем тут дело, но так ни до чего и не додумался. Теперь все было ясно. В любви к горам тайком гнездилось совсем иное душевное побуждение. Если бы в пору, когда он был еще юношей, ему кто-нибудь об этом сказал, а он оказался бы способным все понять, он, несмотря ни на что, стал бы все отрицать – хотя бы из некой стыдливости. И все прочие сейчас наверняка скажут «нет», скажут, что все это глупости, риторика, старомодный романтизм. Но, однако ж, если расспросить их подробнее, они не смогут никоим иным образом объяснить, почему их волнует зрелище шторма на море или сложенная из грубых глыб арка римских цезарей, или покачивающийся фонарь в трущобном переулке. Как трудно будет им признаться, что во всех этих сценах и для них тоже звучит призыв к мечте о любви – несмотря на отвращение, какое способна вызвать подобная банальность!

Надвигаясь на него с крайней точки перспективы, в то время как небо расцвело и солнце завладело миром, бесчисленные рощи, стоящие вдали словно настороже, все еще дробились, расходились надвое – сперва медленно, но чем ближе – тем быстрее. Они скользили мимо и, снова смыкая ряды, исчезали позади, прихотливо изменяя перспективу, ближние ряды – проворно, дальние – медленно и лениво; каждый раз, когда Дориго жмет на педаль газа, деревья ускоряют «бег», и кажется, будто вся эта лежащая впереди равнина повинуется его рвению.

Теперь ему вспомнились караваны кудахчущих куриц, бабулек из Америки, так и высыпающих из туристических автобусов перед музеями и соборами. Возможно ли, что даже они, скитаясь из одной страны в другую, искали проблеск любви? Так оно и было, так что пожалейте их. Даже в них самих этот призыв, хотя и не был услышан, все равно звучал; шестидесятилетние, семидесятилетние, восьмидесятилетние, эти трезвомыслящие респектабельные женщины сошли бы с ума от стыда, если б узнали правду о том, что именно таскает их по свету. И если бы в их путешествиях не было этого экстравагантного и невероятного проблеска, они и дома бы свои покидать не стали. Эти скитания от границы к границе, от отеля к отелю превратились бы для них в пытку.

Как получилось, что в стихах, посвященных любимой, так много пейзажей, лесов, садов, пляжей, рек, деревьев, закатов? Потому что поэтам легче, чем другим, видеть во всем мире неизбежную связь. Древние башни, облака, водопады, таинственные могилы, плеск прибоя о скалы, склоняющиеся ветви перед бурей, одиночество на гравийных отмелях во второй половине дня – все это ясный язык для нее, женщины, любимой нами; для той, у кого есть власть сжечь нас дотла. Все в мире сговаривается со всем остальным в мире – в самом мудром заговоре из всех, – чтобы привести нас к той или к тому, кого мы любим. Это было столь тонкое, остроумное предположение, что при других обстоятельствах Дориго получил бы от него немалое удовольствие, – мол, вон как завернул! Но сегодня, именно что из-за своей точности, оно не принесло ему ничего, кроме боли. Ведь образ бегущих мимо деревьев соответствовал образу его любви, проникнутой стихийными чувствами и безотрадностью. Он мчался к ней, прекрасно зная, что ничего, кроме новых горестей, унижения и слез не найдет; и все равно гнал без оглядки, выжимая педаль в пол, боясь и минутного промедления.

Тополя, росшие на равнине, двигавшиеся процессией согбенных горбунов, будто взывали к нему: «Остановись, человек, поверни назад, не думай больше о ней, побудь с нами лучше, зачем ты так спешишь к собственному краху? Мы отведем тебя в Эдем за частоколом стволов, где нет ничего, кроме счастья, пения птиц и покоя души. Не упрямься…»

Их доводы были настолько убедительны, что в какой-то момент, охваченный внутренним смятением, он съехал на обочину и остановился. Но в ту же секунду все вокруг замерло, все вокруг него и все перед ним, насколько хватало глаз, до самого конца пустой асфальтированной дороги. Деревья стояли плотно, неподвижно, более не уклоняясь то в одну, то в другую сторону. Тополя больше не убегали, они больше не молили остановиться; они теперь не осмеливаются что-либо сказать, потому что знают: есть случаи, где слова бессильны. «Да, это правда, – подтверждают они, – она ждем тебя там, в самом конце дороги, на южной стороне; ждет, чтобы уничтожить – но ты езжай себе, езжай! Солнце уже высоко, и не в наших силах спасти тебя».