Между гоночной трассой Вигорелли и выставочным комплексом ярмарки имелась большая площадь с парком в центре, закрытая с севера плотно сомкнутыми рядами новых домов. Здесь Антонио без десяти семь припарковал свой «Сейченто». То, что он так сильно опередил время, было абсурдно. Он не хотел, чтобы она раскусила в нем эту предупредительность, – это было бы слишком откровенным признанием его чувств.

Погода стояла сырая, холодная. Он закурил сигарету, вопреки тому, что дым вечно причинял ему дискомфорт на пустой желудок. Дождило; неукротимые, взъяренные струи весеннего ливня стегали темный, пустой, дремлющий город. Как будто один он и бодрствовал в этот час. Все остальные спят. Спят в неведении.

Перемирие закончилось. Несколько минут – и они встретятся. Встретятся ли? Она ведь могла его разыграть. С ней могло что-нибудь случиться, в конце концов. Может, она заболела. И как бы она предупредила его на сей счет?

Царит негостеприимное, неблагодарное время суток, когда все желания и страсти мертвы. Увеселительные заведения закрыты и погружены в темноту, а любовники отсыпаются после ночных битв. Все огни погашены, и дневной свет пока слишком слаб, чтобы что-либо внятно разглядеть.

Даже машин самых отчаянных полуночников нет на дорогах. Все окна темны. Все по-прежнему спят в теплых постельках. Только время от времени грохочет где-то в проулке мусоровоз. Небесный свет не горит – он серый и сонный, подобно редкому просвету в тучах над Туманным Альбионом; и лучится он одним лишь безразличием.

Несчастен тот человек, кто позволяет застать себя в городе в этот безжалостный час, когда дождь льет как водопад, а он – один. Он чувствовал себя несправедливо наказанным, обделенным вниманием ребенком. Все спят: братья, мать, его друзья, все те, кто нуждался в нем, и те, кто был нужен ему. Их больше не существовало. Они погрузились в ранний утренний сон, такой глубокий и благотворный. В дождь всем спится очень хорошо… А он один бдит. Дориго чувствовал себя одиноким, никем не замеченным и потерянным в своей адской печали – в той печали, какую люди охотно подняли бы на смех, если б узнали о ней. А вокруг него, под дождем, великий город все еще безмолвен, но скоро он проснется и начнет шевелиться, бороться, корчиться, в страхе скакать взад-вперед, чтобы что-то делать, отменять, продавать, умножать капитал, захватывать, властвовать, и все это – из-за сонма таинственных желаний и предрассудков, вещей как низких, так и возвышенных; труда, самопожертвования и бесконечных страданий, порывов, воли к саморазрушению, обладанию и господству. Вперед, вперед! А он приехал сюда в маленьком старом авто, и с него вода стекает в три ручья, и все, что ему нужно, – маленькое белое юное тело, сосуд души по имени Лаида – души, вероятно, никем сполна не познанной. Мокрые серые дома, закрытые занавесками, ничего для него не значили. Мир? А что такое мир? Та страна или эта? Или вообще вся Земля, как подвешенный в космосе шар?

Надо бы настроиться поконкретнее… Встанет ли она вовремя? Сработает ли у нее на тумбочке будильник? Достаточно ли быстро она оденется? Собрала ли она уже вещи? Боже, пусть ее сумка будет собрана, пусть у нее не возникнет даже минутного соблазна отказаться от этой поездки. Она все еще спит? Или уже стоит в ванной и глядит на собственное отражение в зеркале, силясь разгладить пальцем морщинку, появившуюся за ночь в уголке ее глаза? Что она собирается делать в Модене? Кто ее ждет? Что она будет делать сегодня вечером? Она будет спать одна? Кто будет спать с ней? Не важно. Просто пусть приходит. Пусть только она появится в воротах дома номер семь по Виа Скуарча – вчера вечером он специально приехал сюда, посмотрел на них со стороны улицы. Пусть она выйдет сюда своей надменной походочкой; ведь тогда, при ее виде, все его беспокойство улетучится.

В то же время у него такое чувство, что этот дождь тянет его вниз, неведомая сила мало-помалу отделяет его от всего, что до сих пор составляло его жизнь; он не раз читал о таких вещах в романах и не верил им, он считал их нелепыми сказками, и теперь он сам втянут в это, и теперь он больше даже не борется с этим. Впрочем, нет, вечерами он, бывает, пытается восстать, доведенный до экзальтации сумеречными темными часами; впрочем, опять-таки не совсем это правда, раньше такое бывало, а вот теперь – нет… Дикий и хлесткий дождь несет его прочь, а он не может выбраться из водоворота и даже не поднимает руку в просьбе о помощи…

Время застыло. Часы показывают семь десять, но у Антонио есть привычка всегда переводить стрелки немного вперед; сейчас не более двух-трех минут восьмого. Еще одна сигарета. Что, если она передумает, что, если она отложит свою поездку? Как долго он должен ее ждать? На его лице отразилась усталость. Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Какое ужасное лицо, особенно рот. Теперь, наверное, пора. Он заводит машину.

Виа Скуарча пустынна. Перед ее домом железные ворота, а за ними огромный двор с навесом в конце. Он припарковал машину так, чтобы наблюдать за входом в дом. Стеклянная будка привратника по-прежнему пуста.

Его часы показывают без двадцати семь, но сейчас всего десять или одиннадцать минут первого. Дождь немного утих. Еще одна сигарета. Она придет?

Ну вот, она опаздывает. Еще пять минут, и она не успеет на поезд. Что случилось?

Он ничего не делает, только смотрит на часы, ему хотелось бы не смотреть на них, подождать хотя бы немного. Но как же гложет его тревога! Ну вот, наконец-то, до его ушей доносится хлопок затворяющейся двери, а затем за решеткой промелькивает чья-то фигура. Внутри него что-то будто открывается, он больше не чувствует, что задыхается, он чувствует, что снова возвращается к жизни. Лаида! Лаида!..

Выходит женщина с шалью на голове. Ей по меньшей мере сорок лет. Она заходит в будку привратника и включает в ней свет.

Семь двадцать три. Она еще даже не вставала. Модена важна для нее, хоть он и не понимает почему; невозможно, чтобы, если бы она встала вовремя, она бы уже не спустилась.

Он выходит из машины, спешит к будке привратника:

– Прошу прощения, не будете ли вы так любезны сообщить синьорине Анфосси по внутренней связи, что машина ждет ее?

Та женщина с шалью неохотно выполняет свой долг, потом докладывает:

– Она говорит, что сейчас спустится.

Прямо сейчас? Сейчас семь двадцать пять. Никак не поспеть на вокзал за четверть часа, даже по нынешним пустым дорогам. Семь тридцать… И что себе позволяет эта негодяйка? Семь тридцать две!.. Лаида никогда не появится, никогда не спустится, она никогда больше не позвонит, он никогда ее больше не увидит. Опоздала на свой поезд, это как пить дать…

Замок на воротах щелкнул. Она направилась к нему, держа голову прямо, походкой неторопливой и незаинтересованной. В правой руке она несла дамскую сумочку из кожи, в левой – большой белый чемодан.

Дориго побрел ей навстречу. У нее такое лицо, будто она дивится его появлению.

– Поможешь мне? – Она протянула ему чемодан.

– Мы все равно не успеем.

– Ох, я проспала будильник. Если бы носильщик не позвонил…

– Уже больше половины восьмого, Лаида. Мы не доедем до вокзала за пять минут.

– А почему за пять?

– Ты же говорила, что поезд отходит в семь сорок.

– В пять минут девятого прибудет еще один.

– Могла бы предупредить меня об этом!

– Откуда мне было знать, что я просплю?

Она даже не поздоровалась с ним, не улыбнулась ему, и теперь, сидя рядом с ним в машине, она ни разу не взглянула на него, занятая тем, что пытается открыть замок своей сумочки, не срабатывающий должным образом. Она не умыта, не накрашена – на ней светлый, обвисший плащик, – она кажется изможденной, отчасти уродливой даже. Но Антонио Дориго вновь дышит, покуда она сидит рядом с ним в машине; на несколько минут она каким-то образом принадлежит ему, одаряет его физическим присутствием; на какое-то время он точно знает, что она делает, на какое-то время она больше ни с кем не встречается. Светлый плащик совсем короткий, не достает даже до округлых гладких коленок, обтянутых чулками.

– В каком отеле ты собираешься остановиться в Модене?

– Я пока не знаю.

– Он встретит тебя?

– Кто – он?

– Твой робкий кузен-нефтяник.

– Кто его знает.

– Как долго ты там пробудешь?

– Я не знаю, все зависит от работы.

– Ты будешь сниматься?

– Я тебе сто раз говорила! – Голос у Лаиды раздраженный; кажется, она в курсе его подозрений.

– Ты позвонишь мне, когда вернешься?

– Конечно, позвоню.

– А как прибудешь – позвонишь?

– Ну да, может быть, если смогу.

Лаида уставилась на улицу впереди. Они были на Виа Прокаччини. Все еще сыпал мелкий дождь, и выражение ее лица было тревожным и напряженным, как у зверя в западне – такое же, каким оно было в тот день, когда она поехала в Рим. Но Дориго не был тому причиной; он не имел никакого отношения к ее треволнениям. У Лаиды – своя игра, какая-то потаенная интрига, неясные разбирательства между ней и теми мужчинами в ее жизни, которых Дориго не знал. Ему-то в ее мир вход был заказан. Он – всего-навсего состоятельный буржуа, и его предназначение – платить деньги.