Нет, ее там наверняка нет, сто против одного, что она уже уехала или эта дурная телефонистка все перепутала; не может ее быть там, не может быть, чтобы она сама, первая, к нему обратилась.

Он спросил, как проехать к гостинице «Модерн».

– Туда вам, дальше, дальше. Сразу за во-о-он той маленькой площадью…

Снова проклятые тревоги не давали ему покоя. Он остановил авто, прошел через двери центрального входа. Обыкновенный провинциальный отельчик, каких много. Вон, по левую руку – стойка регистрации.

– Синьора Анфосси, говорите? А кто ее спрашивает?..

На часах – без четверти девять.

– Да, она уже одета… просит подождать, через пять минут спустится…

Он сидел в кресле; была видна большая комната с маленькими столиками вдоль стен – танцевали ли там по вечерам? С кем она могла там танцевать?

Она появилась внезапно, растрепанная, без макияжа.

– Как ты сюда попал так рано?

– Сделал все точно по указанию телефонистки. «Просит вас заехать за ней завтра рано утром».

– Но мне еще нужно одеться, уложить чемоданы. Сказать «пока-пока» кое-каким хорошим людям, поблагодарить их за все. Одна семья мне тут очень помогла – такие славные ребята, ты бы знал.

– Во сколько ты планируешь закончить все дела?

– Не знаю. А что? Ты куда-то спешишь? Мы могли бы выехать после двенадцати?

– И пообедать здесь, в Модене?

– Послушай, выпей кофе, а я тем временем поднимусь наверх и приготовлюсь.

Она дружески здоровалась с портье, шутила с девушкой за стойкой – казалось, она здесь на своем месте, в привычной среде. Она была абсолютно уверена в себе, и вид у нее был тот же, что и всегда, – немножечко вызывающий. Лаида была бледна, носик у нее вздернулся пуще обычного. Она выглядела так, как, наверное, выглядят вообще все молоденькие черноволосые девушки, едва встав с постели – когда лицо только начинает обретать свои дневные черты и кожа, еще не налившись естественными красками, кажется отливающей мрамором, просвечивающей; ночные тени не сошли еще со щек и губ, и на челе лежит тот особый отпечаток телесной первозданности, что возобновляется каждое утро – бесхитростная искренность тела, застигнутого врасплох. Женщин в возрасте она делает заметно непривлекательными; у молодых – лишь скрадывает красоту, зато молодые при этом предстают как бы более нагими, более сильными, более земными, дикими, волнующе близкими. В такие моменты приглядное и неприглядное в них подчеркивается как-то особенно. Так и в Лаиде в этот момент бросалась в глаза ее простонародная суть: движения миниатюрного рта отрывисты, губы – в особенности нижняя, – выпячены на манер лепестков дикого и капризного цветка.

Антонио смотрел на нее, испытывая неожиданное утешение: она была дурнушкой! На белом свете жили тысячи девчонок куда краше ее, и совершенно не обязательно все мужчины мира должны были бегать за ней, да и ему самому, честь по чести, как-то уже не казалось, что на ней свет клином сошелся. На миг он понадеялся, что чары ослабят на нем хватку. Увы, миг прошел. Лаида между тем уселась за столик, налила немного сливок в кофе и, дернув улыбающегося ей официанта за локоть, сказала:

– Джакомо, прошу тебя, принеси-ка мне одну из этих булочек – ты знаешь каких…

И Антонио отметил, что официанту было лет двадцать, от силы двадцать пять, что у него длинный, тяжелый нос и маленький подбородок. Но при этом в нем читалась какая-то наивная мужская сила, и Антонио тут же спросил себя – а что, если?.. Нет, ну что за глупости. Хотя очень возможно, что в минувшую ночь Лаида просто так, чисто по прихоти, позвала его к себе в номер.

Джакомо, ухмыляясь, явился с булочкой на подносе, и она приняла подношение.

– Пойду прыгать на чемодане, – заявила она и поднялась на ноги.

Антонио, проводив ее до подножия лестницы, спросил:

– А мне можно зайти к тебе?

– Ты с ума сошел? – было ему ответом.

Он остался ждать ее внизу, усевшись в плетеное кресло. Оно стояло в углу, откуда можно было видеть, что делалось на лестнице. А из-за своей стойки в глубине холла его самого могли рассматривать служащие за стойкой. Дориго был сам себе смешон – в его-то годы у всех на виду позволять какой-то девчонке водить себя на поводке. Дядюшка! Как же, так этому здесь и поверили! Расклад, старый как мир – старичок сыпет деньгами, а молодка тратит их на гульки с парнями. Во взгляде проходившего мимо официанта сквозила, как показалось ему, нескрываемая ирония.

Кто-то спускается по лестнице. Нет, шаги мужские. Появился молодой человек в джемпере, держа на руке замшевый пиджак. Спортсмен какой-нибудь. Может, один из гонщиков, что тренировались на автодроме, или водитель-испытатель. «Может, это именно из-за него, – подумалось Антонио, – Лаида запретила подняться к ней в комнату. Скажем, пока Лаида пила кофе здесь, молодой человек в ее номере брился, никуда не торопясь».

Антонио впился в парня взглядом, но тот прошествовал к выходу, не обратив на него никакого внимания. На душе полегчало. Если этот хахаль был с ней в ее номере, то Лаида, чтобы сойти вниз, должна была найти какой-нибудь предлог – и она, чего доброго, сказала бы ему, что приехал ее дядюшка. И тогда, хотя бы из элементарного любопытства, молодой человек непременно взглянул бы на него.

А впрочем, предположение было глупым. Лаида слишком сильно пеклась за свой имидж. И, пожалуй, напрасно – Антонио был уверен, что все, начиная с коридорного и заканчивая распоследним постояльцем, признали в ней проститутку-гастролерку. Вы только подумайте: приезжает девица в глушь, в Модену, и заявляет, что ее будут снимать для рекламы одежды. Ага, конечно, – снимать, может, и будут, только не в том смысле, да не для заявленных целей!

Лаида наверняка поостереглась бы заводить себе гостей на целую ночь. Отыграв постельный номер, она непременно тотчас выслала бы любовника из комнаты.

Некий внутренний протест вызрел в душе Антонио. Это ли все – не окончательное безумие? Откуда это мучительное копание, выискивание поводов для ревности? Кто ему вообще сказал, что Лаида – его собственность? Их не связывают никакие узы. Не должна же она хранить ему верность из-за тех пятидесяти тысяч лир, что она взяла у него в долг (рассказав о каком-то обязательстве, взятом на себя, когда заболела ее мать, и которое она обещала выплачивать частями; срок выплаты одного из взносов наступил буквально на следующий день), – он был только рад отдать их ей, чувствуя, что наконец-то он вхож хотя бы в одну из орбит ее личного пространства! Нет, он не имел никакого права считать, что эти пятьдесят тысяч лир налагают на нее хотя бы малейшее обязательство хранить верность. Что ж тогда? Разве девчонка не могла отправиться, куда ей вздумается, и встречаться с тем, с кем ей заблагорассудится? Какое он имел право возражать?

Он посмотрел на часы. Прошло двадцать минут, солнце ярко освещало большую комнату. Он встал и вышел на улицу, чтобы опустить крышу машины, – пусть Лаида увидит ее открытой. Молодым женщинам нравились открытые автомобили – очень уж спортивно, современно и дорого выглядят. Он сам, когда сидел в этой повозке не самого премиального класса, чувствовал себя по-другому. Моложе, увереннее в себе. Мужчины завидовали ему, женщины интересовались им – это он понимал по одним лишь подмечаемым то и дело взглядам.

Пока он опускал крышу и укладывал ее в специальный паз – непростой процесс, тут потребна была сноровка, – двое молодых сотрудников отеля встали в дверях и принялись наблюдать за ним исподтишка, как ребятишки за обладателем странной дорогой игрушки. Он старался сделать все как можно быстрее, опасаясь, что Лаида может с минуты на минуту спуститься вниз. Когда он вернулся в отель, служащая за стойкой улыбнулась и прощебетала:

– Нет-нет, ваша племянница еще не спускалась.

Племянница… Ну нет, этот расклад ему уже не нравился. Лаида чересчур дотошно проводила линии демаркации: мол, не вздумайте предположить, что этот мужчина полувековой выдержки – мой любовник. Она словно боялась упасть в чьих-то глазах, публично допустив возможность отношений с мужчиной сильно старше ее. Конечно, сам факт, что Лаида вызвала его, доказывал, что она его не стыдится – и, может, даже дорожит этим мнимым родством. Может, хочет дать всем понять, что она – девушка из приличной семьи, любимая племяшка человека известного и уважаемого. Кроме того, конечно, это создало между ними связь – пусть и ложную, но гораздо более прочную, чем обычная хрупкая случка между девушкой по вызову и ее клиентом. И это приводило его в восторг! Антонио получал несказанное удовольствие от всего, что позволяло ему так или иначе войти в жизнь Лаиды – в ее сложный, греховный и ужасно миланский мир.

Он также понимал, насколько хорошо Лаиде подходила отведенная ему роль дяди. Это было требование, позволявшее ей заниматься любовью с кем заблагорассудится и в то же время появляться в компании Антонио, не вызывая скандала. Услышав эти два слова из чужих уст – «ваша племянница», – он чуть было не запротестовал во весь голос: «Племянница? Она? Да какая она мне племянница!..» Да, хорошо, что все-таки придержал язык – а то окончательно выставил бы себя старым рогоносцем. Да и Лаида, услыхав такое, разозлилась бы сильно-сильно – и вполне смогла бы послать его к черту на глазах при всем честном народе.

Так он думал, когда она спускалась вниз. Она была безупречна, хорошо накрашена и тщательно причесана, и на руках держала миниатюрную мальтийскую болонку. За ней, будто ориентируясь на шорох нового платьица из плиссе, топал носильщик – с парой сумок поменьше и маленьким сундучком для косметики. Через плечо парня было перекинуто пальто из шерсти антилопы.

– Это и есть твоя знаменитая собачка?

– Давайте сразу отнесем все в машину, – сказала она и огляделась, убеждаясь, что никто не услышал вопроса Антонио. Было бы довольно странно, если бы «дядюшка» ни разу не видел собаку своей любимой племянницы. Лаида внезапно ускорила шаг и, когда немножко оторвалась от носильщика, сказала:

– С тех пор как я была здесь в последний раз, Марчелло запомнил, что я пожелала вслух собачонку. Вот теперь у него появился шанс ее отдать. И запомни – я терпеть не могу говорить о домашних делах в присутствии посторонних!

– Ты чего бузишь? Что я такого страшного сказал?

– Ничего, ничего, – пробормотала она, потому что носильщик подобрался поближе. – Иногда вы, мужчины, бываете абсолютными идиотами.

К счастью, однако, она просияла, когда увидела красный «Спайдер», ожидающий ее перед отелем, сверкающий на майском солнце.

– Ого, это твой?

– Если бы. Мне его одолжил друг.

– С ума сойти. Когда же ты сам немножко раскрепостишься и поменяешь тот свой рыдван на что-нибудь путное?

Они расставили чемоданы в багажнике, и Лаида сказала:

– Послушай, тебе придется оказать мне небольшую услугу… так что, пожалуйста, прости меня заранее.

– В чем дело?

– Здесь, в отеле, еще нужно кое-что оплатить.

– Ты имеешь в виду счет за проживание?

– Ну еще чего! Что ты за человек? Сразу думаешь о наихудшем. Счет уже оплачен – уж не думаешь ли ты, что я вызвала тебя из Милана покрыть гостиничные расходы? Ты обо мне невысокого мнения. Это счет носильщика, четыре или пять тысяч лир.

По факту, набежало пять тысяч двести. Дориго заплатил и вернулся к автомобилю. Он предложил Лаиде отбыть сразу же, покуда не нагрянула полуденная жара – тем более в конце дня ему нужно было еще раз забежать на работу. Вместо того чтобы обедать в Модене, они вполне могли бы остановиться в Парме. На самом деле если где-то и были очень хорошие рестораны, то – точно в Парме…

– Зачем спешить? – удивилась Лаида. – Кто за тобой гонится? Мы можем выехать после обеда, и по новому шоссе ты доберешься быстрее. А я еще должна повидаться на прощание с Марчелло.

– Господи, кто еще такой этот Марчелло?

– Мой кузен. Я тебе про него рассказывала, даже не отпирайся.

– Хочешь сказать, за все эти дни ты ни разу не свиделась со своим кузеном?

– Нет, почему. Один раз мы встречались. У него же тут прорва работы на каком-то новом объекте. Обожди-ка здесь, а я схожу, попробую дозвониться до него. – Бросив Антонио, она вернулась к стойке регистрации. Стремясь никак не проявить внешним видом свое огорчение, он не увязался за ней. Сквозь стеклянную дверь Дориго видел Лаиду болтающей по телефону. Видок у нее был счастливый, она смеялась. Поскорее бы это все кончилось!

Антонио докурил сигарету, глядя, как она болтает и хохочет. Но вот Лаида бросила трубку на рычажки и побежала к нему, стоящему на тротуаре в тени закрывающего парадный вход навеса. Она прямо-таки светилась от радости.

– И что же теперь?

– А теперь – не помню, говорила я тебе или нет, – мне нужно попрощаться с одним семейством. Они так хорошо со мной обращались! Нельзя вот так взять и укатить, не сказав им даже «до свидания».

– Когда же мы отправимся в ресторан, в таком случае?

– О, насчет ресторана не беспокойся, еда для меня не главное. Можно сделать вот как: с минуты на минуту явится Марчелло и проводит меня к этим моим друзьям. А ты тем временем сбегаешь поесть. Потом, часа в два – ну в половине третьего, – мы встречаемся и сразу выезжаем. Таким образом, ты не потеряешь ни минуты.

– Я приехал из Милана специально, чтобы тебя забрать, а ты бросаешь меня здесь одного, словно подзаборного пса.

– Ну, перестань! Не дуйся! Мне же надо проститься с друзьями, сам понимаешь.

– Знаешь, вся эта история с твоим Марчелло у меня поперек горла стоит. Сдается мне, он такой же твой кузен, как я – твой дядя.

От удивления и злобы глаза у Лаиды аж округлились.

– Господи, да для тебя все женщины – проститутки? Если кого-то любишь, значит, непременно с ним спишь? Да я бы на него и не взглянула, не относись он ко мне с таким уважением.

– Сейчас ты меня станешь убеждать, что он тебя и поцеловать ни разу не пытался.

– Да провались ты! – раздраженно воскликнула она. – Впрочем, я не удивлена. Все вы, мужчины, одинаковы. Вы думаете, что мы просто шлюхи. Да будет тебе известно, Марчелло никогда не лез ко мне целоваться. Мы с ним – брат и сестра. Неужели это так сложно взять в толк?

– Зря ты сердишься. Поступай как знаешь.

– Я сержусь зря? Ты называешь меня шлюхой, а я, значит, сержусь зря.

– Кто назвал тебя шлюхой?

– Ты, если думаешь, что я с тобой – и в то же время встречаюсь с ним.

Антонио поверил ей. В ней столько искренности и уязвленной гордости. Чтобы так складно врать, нужно быть сущим чудовищем. Невозможно, чтобы девчонка ее склада на ходу смастерила столь совершенный вымысел. У нее для такого должны быть интеллект и воображение Шекспира.

– Ну, – сказал Антонио, смягчившись, – как ты объяснишь Марчелло, кто я?

– Я сказала ему, что ты мой дядя.

– Дядя, появившийся на ровном месте, как грибок после дождя?

– Я сказала ему, что раньше ты работал за границей.

– И он поверил тебе?

– Почему бы и нет? Не все же такие, как ты, подозрительные. Так, веди себя теперь нормально, понял? Вон Марчелло идет!