В тот день Лаида казалась счастливее и беззаботнее, чем обычно. Означало ли это, что она наконец-то начала чувствовать себя с ним непринужденно? Что каким-то образом между ними выработалась формула человеческой близости?

Толстый солнечный луч, косо падавший в спальню, упирался в зеленое ковровое покрытие и, отражаясь, бледно освещал всю комнату. Они уже лежали на кровати, она все еще не сняла комбинацию. Для Дориго, уверенного в неминуемой любви, это были редкие минуты передышки и покоя. Больше не было сомнений в том, что она не позвонит, что она исчезнет в никуда, что она без предупреждения покинет Милан навсегда. Больше не было мучительного ожидания, когда время обещанного звонка приближалось, а минуты утекали одна за другой после того, как минул условленный час; а затем догадки, подозрения и надежды улетучивались, все улетучивалось в головокружительном крещендо, в конце концов превращавшем Антонио в подобие безмозглого автомата. Невероятное снова стало явью. Лаида была рядом с ним, она разговаривала с ним, она раздевалась, позволяла ему ласкать ее, целовать, обладать ею, и час-полтора она будет с ним, в уединении уютного дома, целиком и полностью принадлежавшего им. Как все стало просто, до чего легко. И его болезненная тоска показалась абсурдной даже ему самому. С какой стати Лаида могла отказать ему? Он был хорошо воспитан, аккуратен, вежлив, он предложил ей гостеприимство в более чем подобающей обстановке, куда вполне могла бы прийти даже принцесса. Было безумием предполагать, что такая девушка, как она, позволит двум десятитысячным купюрам так легко выскользнуть из пальцев. Ситуация казалась тогда настолько очевидной и обнадеживающей, что исключала даже и призрак дальнейших мучений. Дориго внезапно почувствовал себя сильным и уверенным в себе; ощущение скорого выздоровления вернуло ему чувство полного благополучия, которого, как он думал, он больше никогда не испытает. Нет, он, должно быть, был не в своем уме, если так волновался, глупее и придумать нельзя! «В конце концов, – говорил себе, уверенный в своей искренности, – все, что заботит, – это время от времени видеться с Лаидой; в остальном она может поступать так, как ей заблагорассудится». Конечно, не думал он и о том, чтобы полностью брать на себя ее содержание; где бы он нашел средства?

(«Сколько денег тебе нужно на жизнь?» – спросил он ее однажды, когда они ехали в машине к дому Корсини. «Ну, – ответила она, – я получаю пятьдесят тысяч в “Ла Скала”, и, если бы у меня было еще пятьдесят тысяч, все было бы в порядке». Но это же очевидная ложь, раскусываемая при минутном раздумье. Будь так – она бы едва ли вела тот образ жизни, что вела).

Дориго чувствовал себя настолько уверенным в себе, что ему казалось, теперь он может позволить себе немного развлечься. Почему бы не признаться ей в том, что час назад было для него животрепещущим вопросом? Час назад он не смог бы этого сделать, посчитал бы это слишком опасным, но что он мог потерять сейчас? Теперь он был уверен, что никогда не потеряет ее. Теперь он все-все понял. Теперь он мог позволить себе эту маленькую роскошь.

Или это признание было последней попыткой взбодрить ее, заставить понять, что он не такой, как другие, что он не думает о ней только как о компаньонке в постели, а что, напротив, занятия любовью не имеют большого значения по сравнению с тем, чего он на самом деле хочет от нее?

– Послушай, – сказал он, нежно кладя руку на ее обнаженную ногу, – ты могла бы оказать мне большую услугу.

Она подозрительно уставилась на него.

– Какую?

– Ну ты могла бы вроде как помочь мне.

– Что ты имеешь в виду?

– Да точно тебе говорю, ты можешь мне помочь!

– Помочь тебе? Как?

Говоря с ней, Антонио понимал, что вся эта болтовня – низкая школярская уловка, уморительный в своей наивности трюк. Но ничего лучше ему в голову не приходило. Он-то, считающий себя талантливым малым с прихотливой фантазией, не сообразил ничего получше! Да только ведь и она довольно простая душа – а мужчины ее круга, как правило, лишены воображения напрочь. Так что, возможно, даже такой трюк на ней сработает. Может, она даже повеселится.

– Плохи мои дела, – сообщил он.

– С чего вдруг?

– Понимаешь, я влюбился. Сильно влюбился в одну девушку. Ты ее хорошо знаешь.

– Я ее хорошо знаю?

– Да. И ты, если только захочешь, можешь разом помочь этой беде.

– И ты именно у меня просишь… помощи?

– Ты ведь моя подруга, не так ли?

– Пусть даже и подруга – мне не нравится, что ты просишь помощи именно у меня.

– Ну, раз тебе это не по душе…

– Нет-нет, выкладывай.

– Не стоит. Забудь.

– Так! Прошу тебя, скажи. Она что, очень красивая?

– На мой взгляд – да.

– Говоришь, я ее знаю? – Она, объятая любопытством, заулыбалась и привстала в постели. Груди у нее больше не стояли торчком – слегка обвисли. Но они все равно у нее красивые, хоть и маленькие; соски по-прежнему возбуждены, а она этого даже не замечает.

– Да, ты ее хорошо знаешь.

– Еще и «хорошо»… И как, в таком случае, ее звать?

И тогда он, словно ребенок, пал на кровать ничком и спрятал лицо в подушку. Она уже поняла? Поняла ли она его маневр? Поняла уже тогда, когда он обратился к ней? Или вообще давным-давно, в тот день, когда он провожал ее на вокзал? Может, для нее это даже не новость. Может, она все подметила с первого дня – по тем взглядам, что он на нее бросал, пока она примеряла платье у синьоры Эрмелины? Дамы даже и самого простого склада куда проницательнее мужчин в чувственном плане. Порой и так случается, что мужчина еще не понял, что влюбился, а объект его любви мигом сообразил: ох, неровно-то он ко мне дышит. И тогда начинается самое страшное.

– Кто это? Как ее зовут?

Он приподнялся, склонился над ней и прошептал на ухо:

– Ее имя начинается на «л».

Наконец она повернулась, смеясь, но ничего не ответила.

– Ты поняла? – спросил он.

Улыбаясь, она утвердительно кивнула.

– А ты замолвишь за меня словечко?

– Это необходимо?

Антонио был поражен, что она включилась в игру.

– Конечно, это необходимо. Любовь – страшная болезнь.

– Нет, нет, – возразила Лаида. – Напротив. Это так чудесно.

– Когда это взаимно. Но в моем случае…

– Нет-нет, быть влюбленным – это прекрасно, это очень приятная вещь.

– А ты хоть раз была влюблена?

– Да.

– И в кого же?

– В того, кого уж нет. Мы должны были пожениться.

– Он тебя очень любил?

– Конечно! Разве я не сказала сейчас, что мы должны были пожениться?

– Ну тогда, знаешь ли, твой случай – другой.

– Почему?

– Потому что я очень сильно люблю тебя, но ты не любишь меня.

– На это нужно время. Я ведь тебя почти не знаю.

Дориго был довольно-таки разочарован. Лаида, увы, не выказала ни малейшего удивления или удовлетворения тем, что он сказал. Как будто она привыкла к такому – может, не он первый среди ее клиентов заявлял ей о подобном. Даже в этом своем чувстве – лишь один из многих… Старый дурак! На что он рассчитывает?

– В любом случае, – добавил он, – у тебя нет ко мне ни малейшего доверия.

– Почему ты так думаешь?

– Ты наговорила мне уйму лжи.

– Вот еще! Я всегда и во всем с тобой правдива.

– Даже в том, что касается фамилии?

– Что ты имеешь в виду? – Она напряглась, глядя на него с испугом и трепетом.

– Тебя зовут Анфосси, а не Мацца.

– Кто тебе сказал?

– Какая разница? Так ты Анфосси или нет?

– Даже если я Анфосси, что это меняет? В театре почти все используют псевдоним.

– Под каким именем ты выступаешь в «Ла Скала»?

– Розанна Мацца. Можешь проверить, это имя печатают в программках. Слушай, а кто тебе наплел про Анфосси? Держу пари, синьора Эрмелина.

– Даже если и она – что это меняет?

– О, эта ведьма! Хорошо, что я с ней больше не веду дела.

– Вы с ней рассорились?

– Тебе-то какое дело? Говорю, она просто ужасна.

– Тем не менее на то должна была быть причина.

– Причин было много! И я знаю их все наперечет. Но ты не вычесывай их из меня мелким гребнем.

– Что с тобой сегодня не так? У тебя хандра?

Она поняла, что слишком груба с ним в рамках оплаченного тарифа, так что мигом игриво надула губки, подняла на него глаза, с незрелым кокетством прикрыла веки.

– Антонио, – проворковала она, – обними меня, мне холодно.

В тот самый момент, когда он наклонился, чтобы прижать к себе ее обнаженное тело, он понял, что его недавняя великолепная уверенность в том, что Лаида всегда будет в его распоряжении и что он всегда может положиться на нее, исчезла; это же полная неправда, что Лаида всегда будет в его распоряжении и что он всегда может положиться на нее, потому что эта нежная пассивность, с какой она, отвечая на его объятия, положила руку ему на плечо – холодный формальный жест женщины, лишь впервые танцующей с каким-то партнером-незнакомцем. Эта формальность все еще разделяла их. Совсем недавно, когда они шутили о любви, она была гораздо ближе к нему и понятнее, чем сейчас, когда их тела были так идеально соединены.

Вот и все, скоро и это тоже закончится, она пойдет в ванную, а он застынет здесь, на кровати, вытянувшись всем телом, опустошенный и безрадостный. Потом Лаида придет собрать свою одежду, надеть маленький золотой браслет и часы. Она скажет: «Господи, как уже поздно – давай вставай, пожалуйста, солнце больше не освещает зеленый ковер, должно быть, набежали тучи». Она потянется и добавит: «Какая же завтра с утра морока меня ждет – прямо вот не знаю, как я это все переживу…»

– …Так что там у тебя с утра? – спросил он.

– Я же говорила. Мне нужно в Модену.

– Ты не говорила.

– У тебя все в одно ухо влетело, в другое – вылетело.

– Зачем тебе в Модену?

– Я там снимаюсь, позирую. Я сто раз тебе говорила.

– Тебе хотя бы хорошо платят?

– Прикинь сам. Но если я откажусь, ко мне больше не обратятся.

– Так сколько?

– Пять, семь, иногда даже десять.

– За каждый снимок?

– Не смеши меня.

– А твои дорожные расходы? Твой отель?

– Ну, это оплачено.

– Как долго тебя не будет?

– Полагаю, дня два.

– Что значит «полагаю»?

– С такой работой никогда не знаешь наверняка.

– А чем ты занимаешься по ночам?

– А чем, по-твоему, я занимаюсь? В Модене, ради бога!

– Кстати, там живет твой кузен? – Антонио припомнил разговор с Эрмелиной.

– Да, но он такой зануда.

– Он влюблен в тебя?

– Он не в своем уме!

– Ты ложишься с ним в постель?

– Еще чего не хватало. По-твоему, все только и думают, что об этом? Он человек со своей головой на плечах – очень уважающий меня.

– Что, даже не поцеловал?

– Он боится тронуть меня пальцем.

– Он думает, что ты девственница?

– Надеюсь, что да. Смотрит на меня как на сестру.

– Чем он занимается?

– Он инженер-нефтяник.

– И конечно, он хочет жениться на тебе?

– Он меня любит. Но я даже не задумываюсь об этом.

– Вы куда-нибудь ходите вместе?

– Время от времени.

– Куда? В кино?

– В основном.

– Он симпатичный?

– Ну ничего такой.

– Он тебе нравится?

– Я уже говорила тебе, что он для меня ничего не значит. Он – двоюродный брат. И исключительно как двоюродный брат, только в этом качестве, он мне и нравится.

– И даже если бы вы переспали, в этом не было бы ничего плохого?

– Мне это не нужно. А потом, представь, что это за место – Модена. Там бы все вмиг про все прознали.

– Но он же тебя хочет, наверное?

– Он? Ты бы его видел! Он до ужаса застенчивый. В его семье за ним следят, как за школьником. Только представь, когда он в Милане, отец только раз в неделю отдает ему ключи от дома.

– Сколько ему лет?

– Двадцать пять или двадцать шесть, где-то так.

– Как его зовут?

– Марчелло. Что еще ты хочешь знать?

– Да бог с тобой. Поступай, как знаешь, милая.

– Хорошо, тогда с меня более чем достаточно этих вопросов. Усек?

Он хранил сердитое молчание. Как бы ему хотелось отвесить ей пару пощечин. О, если бы только он мог! И она это, конечно, почувствовала:

– А у тебя короткий запал. Как ты выходишь из себя – вот так, сразу! А я-то хотела попросить тебя об одолжении.

– Об одолжении?

– Нет, забудь. А то снова задену тебя за живое.

– Как хочешь, так и поступай.

– Вот видишь! В общем, завтра в семь утра мне нужно уехать. А я не знаю, где взять машину, чтобы меня довезли.

– Закажи такси по телефону, и дело с концом.

– В семь утра ни один таксопарк еще не работает.

– Ты серьезно? По-твоему, в Милане в семь утра не ходят такси? Да они…

– Понимаешь, я и позвонить-то не могу – телефон стоит в комнате у сестры.

– Ты что, боишься ее разбудить?

– Эту мегеру? Конечно, боюсь.

– То есть ты хочешь, чтобы я тебя довез.

– В такую рань… да разве ты проснешься?

– Проснусь. Мне это не составит труда.

– Что соседи подумают?

– Рано вставать – это не преступление. – Он рассмеялся.

– Ты действительно отвезешь меня на вокзал?

– Да запросто. Во сколько?

– Поезд отправляется в семь сорок. Если заедешь за мной в десять минут восьмого, мы нормально успеем.

– Куда?

– Ко мне домой.

– Я же не знаю твой адрес.

– Виа Скуарча, дом номер семь.

– Это где?

– Знаешь, где находится стадион для гонок «Вигорелли»? Это совсем недалеко. Ты только откроешь путеводитель – сразу все смекнешь.

– Значит, в десять минут восьмого. Не раньше?

– Я надеюсь, мы сможем добраться до станции за полчаса, даже на твоей тачке. В семь часов на дорогах не так много машин.

Рано вставать для Антонио было сущим мучением. А ведь было бы так просто дать тысячу лир какому-нибудь таксисту. В семь часов у его дома всегда стояли такси. Но он ничего не сказал. Мысль о том, что он снова увидит Лаиду, пусть и на несколько минут, что она будет рядом с ним, что он сможет немного поучаствовать в ее личной жизни… Да, муки стоили того. Снова затеплилось в груди восхитительное чувство – он ей нужен! А с ним пришла уверенность в том, что, по крайней мере, сегодняшний вечер он проведет без мук неопределенности и ожидания. Он сможет работать, даже перекинется парой-тройкой шутливых слов с коллегами, как в старое-доброе время. Передышка, перемирие, проблеск счастья.

– Что ты делаешь сегодня вечером?

– В театре репетиция.

– А потом ты пойдешь в клуб?

– Мне завтра вставать с первыми петухами… Ты, должно быть, спятил.

Смутно Дориго понимал, что многое в ее историях не сходится. Роли в «Ла Скала», работа фотомоделью, ходьба по клубам, ее семья, ее кузен, синьора Эрмелина – столь многое не сходилось. Но когда она заговорила, все сомнения рассеялись. Потому что ее манеры говорить, ее жесты и взгляды были такими искренними. Ну как она могла быть лгуньей? Лгать без запинки, без малейших фальшивых нот и неуверенности? Дориго всегда внимательно наблюдал за ней, чутко прислушивался к тому, что она говорила, пытался понять ее. И он был умен, у него была довольно-таки нездоровая чувствительность к тонким нюансам. Неужели Лаида, эта малявка, способна обвести его вокруг пальца? При первой же ее попытке наврать с три короба он бы мгновенно раскусил ее игру.