Она поставила под иглу проигрывателя пластинку. Они гостили в той давешней квартире Корсини, приятеля Дориго; стояла пора ежегодной Миланской ярмарки. Солнце заливало террасу. Звуконепроницаемые жалюзи были опущены почти что до пола, и тем не менее, при определенном напряжении слуха, получалось разобрать рокотание – автомобильных моторов и самой жизни, чьих-то нетерпеливых порывов и честолюбивых планов, чьих-то безумных надежд. И все это клокотало кругом – моторы и голоса, шум шагов и шелест купюр, чьи-то прихоти и невнятные такты музыки, чей-то пот и чья-то похоть. Все это доходило и до их пристанища, до самого восьмого этажа, но они ничего этого не слышали. Она – потому, что ей не было дела ни до чего, ее внимание было занято лишь какими-то тайными планами, а он – ну, для него на всем белом свете не существовало ничего, кроме этой девчонки с носом, похожим на выдающийся вперед мыс, девчонки с длинными черными волосами и с сердцем… каким сердцем? Да было ли у нее вовсе сердце?..

– Что это за музычка? – спросил он.

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «Los Cariñosos[5]», – бросила Лаида с уверенностью меломанки, с ходу отличающей отрывочек из «Риголетто» от музыкальной фразы из «Тристана». Подхваченная волной внезапного ребяческого восторга, она пустилась в пляс – одна, совершенно одна, не зовя и не приглашая его.

Она уверена в себе. Волнообразный ритм уносит ее вверх и вниз, как волна, но в то же время она – хозяйка, она контролировала свой порыв. Внезапно в ней больше нет ничего фальшивого, или упущенного, или скрытого, или подлого, или низменного. Ее руки подняты вверх, как два сложенных крыла, бедра покачиваются в такт музыке, на лице застыла неподвижная улыбка – уже не улыбка девушки, но эмоция самой Музыки, бесхитростная мысль обо всем желанном, провокационном, зовущем, самодостаточном. В этом движении, несущем ее вперед и в то же время обращающем вспять, она откинула голову назад в полной самозабвенности, будто прямо перед ней высятся Алтарь, Бог, Жизнь.

Она остановилась, чтобы взглянуть на полку с пластинками – они поднимались по лестнице в спальню. Она лениво остановилась и начала изучать записи.

– Что ты делаешь? – спросил Дориго. – Давай потом послушаем музыку.

Она не ответила. Маленькие белые ручки, очень нежные, уже доставали большую пластинку из упаковки. Она подняла крышку проигрывателя, включила его жестом уверенного пользователя. Она так хорошо умеет с ним обращаться, что у Антонио зарождается ужасное подозрение: а не бывала ли Лаида здесь раньше? Может быть, Корсини, этот прохвост, познал ее раньше него – и периодически снимал? Иначе как бы она могла так легко обращаться с новейшей музыкальной техникой?

– Как это у тебя так ловко получилось?

– У одной моей подружки есть точно такой же. У Флоры. Я его запускала раз сто.

В этот миг звукосниматель автоматически опустился на пластинку, со зловещей плавностью, как у опасной рептилии. Полилась мелодия.

– Что это за музычка? – спросил он.

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «Los Cariñosos».

– Вот как.

– В «Дуэте» его ставят каждый вечер. Но пластинку достать непросто, это раритет.

– А ты что, хорошо танцуешь ча-ча-ча?

– Неплохо, сдается мне. – В ее голосе слышна нотка сердитой гордости, как будто его сомнения обидели ее. Она умеет танцевать ча-ча-ча? Спроси Фанхио[6], умеет ли он водить машину.

Оставшись одна посреди большой комнаты, она начала танцевать.

«Нет, – раздумывает Антонио, – не может быть, чтобы она была здесь с Корсини. У Корсини есть постоянная подружка, он ни с кем другим не встречается. Да и потом, Лаида, когда я вел ее сюда в первый раз, непременно упиралась бы изо всех сил, ведь ей это сулило массу неприятностей. Да, она ведет эту свою удивительную жизнь, но, с другой стороны, очень следит за тем, чтобы никто не смел видеть в ней продажную девку. Открой она случайно, что кто-то, с кем она активно путается, вхож в мой круг – из кожи бы вон вылезла, лишь бы я случайно не прознал. Да, эта история о подруге с таким же проигрывателем вполне достойна веры».

Она начала танцевать. На ней было платье сиреневого цвета, из ткани плотного переплетения, туго обтягивающее грудь, перехваченное на талии поясом, с короткой пышной юбкой до колен. Ча-ча-ча исходит не из ее ног, а из спины и позвоночного столба, и придает ее телу свойственный ей вид любовных движений, освобождения, отдачи и недеяния, предложения без подношения. Это как бег трусцой по дороге, что всегда замыкается на саму себя; как настойчивое домогательство, как перелив меж одной волной и другой – ритмичное исполнение любви, неистовое и размеренное, точное, усталое, ненасытное; как воображаемая вечерняя лихорадка африканского буша, когда душа теряется в фантазиях и воспоминаниях, как тусклый свет из недр чащи, откуда зовет незнакомый голос; как двусмысленно красные губы, на секунду раскрывающиеся в отражении прожекторов в безмолвном обещании, как грустная юность, смех и неумолимая поступь в темноте. Вот она – потрясная вибрация самых сокровенных органов, голос матери-природы, к коему мы глухи, репетиция подвига, каковой мы никогда не свершим. И стучит, знай себе стучит нежнейший молоточек, безжалостно стучит трижды, пропускает паузу, снова стучит три раза; и скатывается этот ритм вниз, через мимолетные затемнения семнадцатого апреля[7], дробя натрое отражения в лужах… толкается все неистовее, превращаясь в эпилептический криз, звучит арфой, звучит всеобщим Апокалипсисом… но поверх всего этого царствует Она, на своих острых каблучках – парит, витает, играет в какую-то свою игру, играет с самоочевидным превосходством вундеркинда, выжимая из всего этого истинный и всепобеждающий настой Жизни…

В популярной музыкальной теме, простой, как веточка, но тяжелой из-за сонма веков, что-то очень ясно говорило о прощании с силой юной любви, с тем, что было и никогда не вернется, и в то же время – о смутном предчувствии того, что, возможно, однажды наступит. Ибо истинная музыка – это сожаление о прошлом и надежда на будущее, равновелико причиняющие боль. И еще есть отчаяние настоящего – оно как сумма этих двух слагаемых. И нет иной поэзии, кроме этой.

– Что это за музычка?..

– Самое отпадное ча-ча-ча на свете. Исполняет ансамбль «Los Cariñosos».

Он опустился на диван, со взглядом, выражавшим полное поражение, напоминая стрелка, готовившегося к охоте на кролика, но вдруг столкнувшегося лицом к лицу с огромным драконом. Он теперь словно наивный юнец, впервые попавший в армию и внезапно обнаруживший перед собой целую армаду – легионы драгунов, кирасиров и артиллеристов, нацеленных на него одного. Он похож на человека, осознавшего, что вызвал на бой соперника, превосходящего его мощью многократно.

В танце же она, казалось, была уверена в том, что просто развлекается, даже и не осознавая, какое воздействие оказывает на него. Она двигалась, повинуясь порывам юности, избытку энергии и привычке привлекать внимание. Да, в ее исполнении ча-ча-ча был безупречен, и она с кокетством притворялась, что порой выпадает из его ритма. А потом, увлеченная этой игрой, она уже не замечала происходящего вокруг. Возможно, в эти моменты, под влиянием неизвестной силы, эта девушка с плохими манерами, привыкшая сдавать молодое тело за определенную плату, не подозревая, освобождается от грязи и открывается свету? А может быть, она, напротив, знает, что танец превращает ее в кого-то совершенно иного? Может быть, в глубине души она знает: это лучший способ искупить все? Не находила ли она освобождение в этом полном растворении в переливах звука?

Вот он, перед ней – мужчина намного старше ее, который через некоторое время получит ее, потому что он за нее заплатил; и вчера, и сегодня, и завтра она будет продавать себя другим мужчинам, таким же, как он, требующим свободы, какую она способна им дать. И она не слишком страдает из-за этого. Несмотря на это, она знает, что другие девушки, подобные ей, живут, веселятся и путешествуют – флиртуют, устраивают приемы, вечеринки, встречи, сходки – и при этом не снимают лифчика ради денег. Она даже знает, что другие девушки, такие же, как она, встают в шесть утра и работают по восемь-девять часов за сорок тысяч лир в месяц – такие деньги она может сделать за пару дней, – и поэтому она испытывает зависть и стыд, чувство ненужности и все возрастающее эмоциональное банкротство. И все же здесь, танцуя ча-ча-ча, она испытывает чудесное ощущение воли, легкости и целомудрия, чувство принадлежности только себе, даже не самой себе, а чему-то еще более чудесному – музыке, танцу, поэзии.

На ней платье сиреневого цвета, из ткани плотного переплетения, облегающее грудь, перехваченное на талии поясом, юбка короткая и пышная. Она улыбается в экстазе танца, ее тонкие губы полураскрыты, как лепестки цветка. Какой правдивой она была, какой настоящей она была, какой красивой она была. Дориго так и не смог постичь ее. Она была чужаком, она была незнакомкой, она принадлежала к другой расе, она была недоступна, она была воплощением… черт, всего, чего у него до сих пор не было и что он презирал: безумия, дерзких ночей, так называемых авантюр, страстных шепотков в коридорах гостиниц, дверей, отворяемых без скрипа, тихих слов, сказанных на краю кровати, сексуальных нарядов, кружащих голову историй, взрывов смеха, рук, обвивающихся вокруг талии. Следуя велению этих рук, она так медленно, безумно медленно сникает в его объятиях, а за окном – ни звука; снаружи, в саду, в полной тишине, висит луна.

«Этот раз ничем не отличается от других», – с горечью подумал Дориго. Она плясала ча-ча-ча в одиночестве посреди большой комнаты. Немного погодя она поднималась с ним по лестнице, снимала браслет и ожерелье, спрашивала, можно ли отлучиться в ванную, затем возвращалась полуодетой и растягивалась на кровати, полностью принадлежа ему. Но что же в этом хорошего? Он любит совсем не ту женщину, что через несколько минут окажется с ним в постели. Да отдайся она ему хоть еще десять тысяч раз в подобных обстоятельствах – она не стала бы ему принадлежать в большей степени, чем это есть сейчас. А что же есть сейчас? Ничего, ибо иная Лаида, не эта Лаида, завладела его думами. Лаида вот этих самых мгновений, та девушка, что, разглядев на том берегу канала манящий отблеск счастья, погрузила в воду – притом содрогнувшись от холода, – свои маленькие пятки. Она хочет перебраться на ту сторону, но вода оказалась отнюдь не водой. Это вязкий, мягкий, липнущий к телу ил, это смрадная топь, порожденная огромным городом, и эта топь засасывает ее понемногу. День ото дня она все больше увязает в ней, а золотистый огонек на том берегу все отдаляется и отдаляется, становится недостижимым миражом; зато канал оборачивается бескрайним болотом, мертвым, матово поблескивающим морем грязи и ила. Она упорно продолжает шагать вперед, ведь ей сказали, что самое важное – стоять на своем, и уж тем девушкам, что робеют, лучше в эти игры не играть! А тем временем оказывается, что эта вязкая жижа, объявшая ее до паха, – нежная и теплая, и, стоя в ней, можно ощутить странное удовольствие. Но время от времени она оборачивается и смотрит назад, на берег, покинутый ею; ясно видит его, потому что расстояние, пройденное ею, ужасно мало. Она видит там людей – мужчин, женщин, девушек, таких же, как она, даже не думающих о том, чтобы срезать путь через канал, – все они живут и работают спокойно, а по вечерам закрывают двери своих домов, и там становится чисто и безопасно. Там не раздаются странные телефонные звонки, замок на большой двери внизу не скрипит в три часа ночи, мощные автомобили не останавливаются украдкой за углом, и за рулем не выжидает сорокалетний мужик с покрасневшей от разгула рожей. Так живут настоящие семьи – размеренной, тихой, скучной жизнью, столь легко поддающейся презрению; хотя иногда возникает все же подозрение, что было бы неплохо жить именно так. Даже, возможно, такая жизнь – самое сокровенное желание человека, счастливая гавань, вполне достижимая. Но это все-таки другой мир – она покинула его, и он прочно закрыл двери за ее спиной. И вот она изо всех сил пытается выбраться из ямы, она хочет, чтобы люди на берегу, которые улыбаются ей, но больше не уважают ее, поняли, что она тоже достойна жизни, и, забыв обо всем, что произошло, она снова становится ребенком, как будто хочет начать свою жизнь заново, но жизнь кончена. Такова Лаида, танцующая ча-ча-ча в одиночестве для незнакомого ей мужчины, и в этом бескорыстном проявлении красоты она преображается, становится розой, облаком, безобидной птахой, далекой от всякого уродства, воплощая таким образом свой единственный миг чистоты.