Внезапно он осознал: вероятно, истина была ему известна и сильно раньше, но он упрямо отказывался в нее верить. Как человек, давно ощущающий все неумолимые признаки страшной болезни, он упорно перетолковывал их так, чтобы временно сохранить прежнюю жизнь. Но наступил миг, когда он сдался под натиском уже нестерпимой боли. Истина предстала перед ним ясно и беспощадно. Вмиг все в его жизни обрело иной смысл, а самые дорогие вещи внезапно отдалились, став чужими, пустыми, отталкивающими. Он тщетно искал вокруг хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, обрести надежду, но оказался внезапно беззащитным и совершенно одиноким. Теперь не существовало ничего, кроме сокрушающей его хворобы. В ней же таилось единственное спасение: шанс либо избавиться от недуга, либо хотя бы смириться и держать его на расстоянии, сопротивляться до той поры, пока напрочь не иссякнет весь запал. Но в этот миг откровения Дориго почувствовал, как его влечет вниз, во тьму – в ту тьму, что прежде предназначалась другим, но отныне ждала именно его.

Третьего апреля, около пяти часов пополудни, Антонио выезжал на своей машине с площади Пьяцца делла Скала. Он хотел свернуть тут на Виа Верди, но на светофоре горел красный сигнал, вокруг него были другие машины, пешеходы шли перед ним, солнце стояло еще высоко, день был прекрасный. В этот краткий миг он представил себе Лаиду на подиуме в Модене, где, по ее словам, она должна была позировать для модных фотографий; и тот восторг, что она испытала, оказавшись допущенной в сей необыкновенный мир, воспеваемый прессой по всему миру исключительно в ярких, восторженных эпитетах. И вот она уже стоит на краю взлетно-посадочной полосы в Модене и шутит с двумя молодыми пилотами-испытателями в белых комбинезонах, этими очаровательными существами, воплощенными символами мужественности двадцатого века. Один флиртует с ней и по-идиотски спрашивает, почему она не снимается в кино («Такая, как ты, имела бы большой успех»), но другой молчит; он более коренастый, темноволосый, с квадратным жестким лицом; он молчит, лишь время от времени одаряя ее едва заметной улыбкой, и это улыбка соучастия, потому что вскоре, после захода солнца и того, как взлетно-посадочная полоса опустеет, он затащит ее в постель в своей меблированной комнате, как он сделал это и вчера, и это не составило ему труда, ибо нет ничего проще в мире; на деле он и сам-то едва мог поверить, что такая модель, как она, может быть такой непринужденной и легкой в обращении.

Загорелся зеленый свет, и Дориго вздрогнул, услышав гудок прямо из-за спины (всегда найдется какой-нибудь идиот, готовый почем зря посигналить). Конечно же, Лаиде хотелось бы позабавиться с такими мальчиками; она с энтузиазмом пошла бы с ними, не попросив за услуги ни пенни. Не исключено, что она сама же и балует их разными подарочками – как раз для того, чтобы доказать, что она особа приличная. Снабжать ее деньгами было делом пожилых джентльменов, часто посещавших дом Эрмелины; с ними все совсем по-другому, с ними – не кайф ловить, а работать; не то чтобы это было такой уж страшной жертвой для нее – потому что, к превеликому счастью, они почти всегда показывали себя порядочными, прилично выглядевшими и чистоплотными; но, конечно, любовь ни на секунду не выходила на первый план, как и телесное удовлетворение.

Боже мой, неужели он не мог думать ни о чем другом? Его разум был постоянно сосредоточен на одной и той же мучительной мысли, и, взглянув на Бреру, Дориго пришел в смятение, потому что в этот момент понял, насколько он несчастен и как безнадежен. Это было абсурдно и идиотично, но в то же время настолько реально и сильно, что он больше нигде не мог найти покоя.

Теперь Антонио заметил: сколько бы ни искал повода взбунтоваться, мысли о ней преследовали его неотступно. Каждая минута рабочего дня заполнена ею до краев! Любой предмет, человек, событие, прочитанная строчка, воспоминание – все мигом отсылает его к ней через череду причудливых, коварных ассоциаций. Внутри, где-то под ложечкой, возле грудины, – жжение; некое оцепенело-мучительное напряжение пронизывает все его существо. Ощущение, будто вот-вот произойдет нечто ужасное. Суматоха и испуг, унижение, отчаянная потребность действовать, слабость, желание, болезненность – все это сплетется в один плотный комок страдания.

И каждому очевидно, что вся эта история смешна, глупа и ему только во вред… Типичная ловушка для недалеких простаков. Любой назовет его жалким глупцом, и по этой причине неоткуда ждать сопереживания, поддержки, жалости. Понимание и помощь могли бы прийти только от нее, но ей до него абсолютно нет дела. И вовсе не потому, что она злая или ей нравится мучить мужчин, а лишь в силу того, что для Лаиды он всего лишь очередной клиент. Да и откуда ей, Лаиде, знать, что Антонио влюбился в нее? У нее и тени подобного подозрения не возникнет – он ведь не из ее круга, ему скоро пятьдесят. А его окружение? Его мать? Друзья? Стоит им узнать – какой скандал разразится! И все же даже в пятьдесят лет человек способен быть ребенком – да, именно ребенком, слабым и потерявшимся в дремучем лесу. Он открыт тревогам, надеждам, нетерпению, отчаянию. А верховодит всем этим, само собой, любовь…

Он был взят в плен ложной, ошибочной любовью; разум больше не принадлежал ему, Лаида проникла в него и теперь полностью занимала его. В самых потаенных уголках своего мозга, во всех самых сокровенных углах, где он надеялся спрятаться от нее, чтобы найти минутную передышку, там, в конце концов, он находил всегда и только ее: а она даже не смотрит на него, она даже не замечает его присутствия, она хихикает под руку с каким-то парнем, она танцует дикие танцы, каждой частичкой ее тела управляет какой-то сальный и зловещий партнер, она раздевается на глазах у дипломированного бухгалтера по имени Фумароли, с кем познакомилась минуту назад. Будь проклята эта женщина, варварская наездница его мозга, смотрящая на других мужчин, звонящая другим мужчинам, флиртующая с другими мужчинами, занимающаяся любовью с другими мужчинами. Если она приходит, то почти сразу же уходит от него, безумно увлеченная своими многочисленными личными делами и секретами.

И все, что было помимо нее, все, что ее не касалось, все остальное в мире – работа, искусство, семья, друзья, катание на лыжах в горах, другие женщины, тысячи и тысячи других красивых женщин, более красивых, чем она, и более чувственных, – все это ничего для него не значило. Больше не было ничего, кроме праха и пепла и этой невыносимой боли, какую, как он чувствовал, могла облегчить только Лаида, и даже не было необходимости в том, чтобы она отдавалась ему или была особенно добра к нему. Все, о чем он просил, – это чтобы она была с ним, рядом, разговаривала с ним и была готова признать, пусть и неохотно, что он тоже, пусть всего на парочку минут, тоже живет в этом мире. Только в те очень короткие промежутки времени, что случались так редко и длились так недолго, он обретал покой. Затем огонь в его груди угасал, Антонио снова становился самим собой, его жизнь и творчество снова обретали прежнее направление, мир искусства снова сиял своим прежним лоском – и непередаваемое чувство умиротворения наполняло все его существо. Он, конечно, знал, что пройдет время, и она уйдет, и тогда почти сразу же накатывало все то же прежнее несчастье – с каждым разом все более сильное, но какая разница; ощущение освобождения было таким искренним и таким чудесным, что какое-то время он мог думать ни о чем другом.

Не то чтобы Лаида возбуждала в нем какую-то неимоверную похоть. Как раз-таки наоборот – после первого раза с ней интрига сдулась. Только в тот первый раз, не прибегая к каким-то ухищрениям, она полностью отдалась ему. Теперь она была в целом пассивна, как будто догадалась, что больше не должно быть ничего другого, что он, несмотря ни на что, всегда будет предпочитать ее другим. И однажды, когда он действительно осмелился сказать ей: «Боже мой, ты лежишь как бревно, тебе ни черта не хочется делать, не так ли?» – она ответила: «Но ведь это мужчина должен воздействовать на женщину, а не наоборот». Ему часто раньше доводилось слышать россказни о мужчинах в возрасте, буквально оказывавшихся в рабстве у той или иной женщины, потому что только эта женщина могла довести их до высшей точки наслаждения, а никакой другой это не удавалось. Какая-то сексуальная магия. Не происходит ли подобного и с ним? Нет, нет – он пришел к выводу, что его случай, увы, совершенно иного рода и тут все гораздо серьезнее. Если бы речь шла просто о сексуальной связи, то и причин для беспокойства не имелось бы. Все можно было бы уладить, подыскав женщину того же типа, взяв ее и получив от нее то, что ему было нужно. Но нет! Физическое обладание Лаидой значило для Антонио не столь многое. И если бы, к примеру, какая-то болезнь лишила бы Лаиду возможности заниматься любовью, то он в глубине души даже обрадовался бы этому. Он, например, иногда воображал, как Лаида попадает под трамвай и остается без ноги. Господи, до чего это было бы хорошо! Она – калека, навеки утратившая доступ и в мир проституции, и в мир танцулек, и никто ей более не докучает. И лишь один Антонио относится к ней с прежним обожанием. И тут рождается, возможно, один-единственный шанс на то, что Лаида, пусть даже из благодарности, вдруг ответит ему любовью на любовь. Нет, все это не то. Он любил ее ради нее самой, ради всего, что было в ней женского, капризного, молодого, уличного и подлинного, коварного, непристойного, наглого, свободного, таинственного. Она была олицетворением плебейского мира – ночного, веселого, порочного, непреклонного мира негодяев, где царила уверенность в себе, где неистово пузырилась и бродила жизнь, не имеющая ничего общего с тоскливым напыщенным существованием буржуа. Она была неизвестностью, приключением, цветком древнего подвида, проклюнувшимся во дворе старого дома, окруженного дурной славой и преданиями старины, и нищенством, и грехами, тенями и тайнами Милана. И, хотя многие наступали ногами на этот цветок, он все еще хранил свежесть – он был красив и источал приятный запах.

Ему было бы достаточно, думал он, чтобы Лаида стала лишь немного его девушкой, жила бы хоть самую малость для него; жажда войти в качестве действующего лица в ее быт и сделаться для нее чем-то важным, пускай даже и не самым важным – вот что не давало ему покоя. Случись так – он бы гордился этим куда сильнее, чем если бы к его ногам пала какая-нибудь властная королева, да хоть сама Мэрилин Монро, сраженная любовью. Простая девка по вызову, одна из множества продающих себя направо и налево шлюх, мелкая общедоступная уличная торговка телом… важнее!

Это не просто плотское желание, это настоящее волшебство, новая неизведанная судьба, зовущая его, Антонио, в неизвестное будущее, окутанное тайной. В ситуации этой нет ни единого просвета, ни малейшего шанса на спасение. Куда ни глянь, его ждут лишь страдания, унижения, ревность и бесконечные проблемы.

Он осознавал, что предложить ей совместную жизнь, создать семью и поселиться в одном с ней доме – полный абсурд. Он стал бы посмешищем для всего Милана, а она уже через неделю захотела бы сбежать из этой золотой клетки. С ее образом жизни! И при почти тридцатилетней разнице в возрасте!

Пытаться простить и забыть ее прошлое? Бессмысленно! Для Лаиды проституция не была бременем, рабством или позором. Наоборот, это позволяло ей оставаться в тонусе, обеспечивало средствами к существованию и не доставляло особых забот. А как же неизбежные унижения, когда ей приходилось делить постель с неприятными или даже отвратительными мужчинами, чтобы не конфликтовать с сутенершами? Когда Дориго однажды намекнул на это, она ответила с гордостью:

– Что ж, я могу назвать себя счастливицей. У меня всегда были хорошие мальчики.

– Да ладно, иногда тебе, должно быть, приходилось общаться со стариками – ну там, беззубыми или что-то в этом роде…

– Говорю же тебе, нет. Должна сказать, мне всегда везло. И потом, знаешь, я всегда стараюсь сначала на них взглянуть. Если мне не нравится то, что я вижу, можешь не сомневаться, я с ними не пойду.

– И ты когда-нибудь отказывалась?

– В том-то и дело, что нет! В этом никогда не было необходимости.

Печально было то, что, хотя он действительно любил ее, хотя он не просто хотел ее, она не могла ответить на его любовь. Несомненно, она считала его стариком. А его артистическая натура, изредка чарующая женщин его круга, была ей совершенно безразлична. Чтобы завоевать ее уважение, приобрести новый «Мазератти» было бы гораздо более стратегически успешным решением, чем возвести новый Парфенон.

В то самое время, когда физическое обладание ею стало делом второстепенной важности, мысль о ее теле превратилась благодаря ревности Дориго в своего рода навязчивую идею. Как страдающий чесоткой не в силах устоять перед искушением почесать там, где зудит, тем самым усугубляя ситуацию, так и Дориго никогда не переставал придумывать сцены, способные лишь усилить его муку: он безжалостно работал над ними, вплоть до мельчайших и непристойных деталей. Он воображал, как Лаида входит в спальню к какому-то новому пожилому клиенту, подобранному синьорой Эрмелиной, и после обычного обмена любезностями садится к старику на колени, задирая юбку не столько для того, чтобы та не помялась, сколько для того, чтобы дать ему почувствовать свою плоть и тепло ее ног. Она озорно улыбается ему, а потом, когда его руки шмыгают к ней под платье и хватают ее груди, бесстыдно прижимается губами к его губам, и тогда он, очень возбужденный, подхватывает ее на руки, и они вдвоем, обнаженные, укладываются на кровать; а потом, конечно, все эти движения и конвульсии, и поцелуи, и ее искреннее желание вызвать в нем как можно большее возбуждение и таким образом найти повод для гордости за свое собственное тело, с надеждой на что-то еще в конце, и она даже не знала его имени или того, кем он работал, и, возможно, она даже не удосужилась спросить, как его зовут. Она никогда больше не увидит его, но в тот момент она делает все возможное, чтобы возбудить его, и послушно целует его в самые чувствительные места, смеясь над дрожью стариковского тела – так маленькая девочка может пощекотать жабу, просто чтобы посмотреть, как та смешно дергается. Все, решительно все, что могло представлять собою порок, оскорбление, надругательство, непристойное унижение для юной девушки, проносилось в воображении Дориго, и тогда он, если сидел за рабочим столом, замирал на месте с отсутствующим, безмерно напряженным лицом – и казалось ему, что эта мука разом пожирала целые годы его жизни. Может быть, в этих болезненных фантазиях он находил своеобразное тайное удовлетворение? Все эти скабрезные образы, рисующиеся перед внутренним взором, не призваны ли они сделать Лаиду еще более волнующей, странной и недостижимой – и, следовательно, еще более заслуживающей его желания и любви?