Теперь их встречи проходили уже не у синьоры Эрмелины; Лаида сообщила, что рассорилась с той, и привела его к одной приятельнице. Затем они воспользовались квартирой Корсини, друга Дориго, редко бывавшего в Милане. Это была уютная квартира в глубине Виа Винченцо Монти, недалеко от ярмарки, светлая, с весьма просторной гостиной и внутренней лестницей, ведущей наверх, в спальные залы. Его приятель почти никогда здесь не появлялся, и уж, во всяком случае, днем жилье всегда пустовало. Лаиде здесь чрезвычайно понравилось – все, что напоминало о зажиточном и респектабельном буржуазном укладе, доставляло ей несказанное удовольствие. И хотя обстановка была современной, сразу чувствовалось, что хозяин вел роскошную жизнь – здесь не было и намека на временность или холостяцкую небрежность. Лаида бродила по комнатам, с интересом осматривала все уголки, резвилась, как дитя, ищущее спрятанные сокровища, изучала содержимое кухонных шкафчиков и холодильника. Казалось, что тут она намеренно затягивает ожидание интимной близости под самыми незначительными предлогами. И дело было не в том, что Антонио испытывал неукротимое нетерпение обладать ею; но ведь лишь в постели, лишь в те короткие мгновения успокаивалось назойливое беспокойство, какое эта девчонка вселила в его тело. После этого в постели она становилась куда оживленнее и веселее, чем обычно, и вовсе не потому, что близость с Антонио давала ей такое уж наслаждение – напротив, было ясно, что это ей совершенно безразлично, – но постель, по-видимому, превращалась для нее в огромную игрушку, где было так увлекательно кувыркаться, дурачиться, нырять под одеяло и играть в прятки. (Разве одеяло не становится для детей волшебным и таинственным миром, подобным огромной пещере, скрывающей неведомое? Его страшно исследовать до конца из-за боязни угодить в ловушку, и пока ты ползешь к темной бездне, краем глаза следишь, чтобы кто-то не перекрыл свет полностью, чтобы оставался хотя бы и маленький просвет, светящаяся щелка, гарантирующая путь к отступлению в случае опасности). Кроме того, постель – идеальное место для мелких ссор, чтобы изображать обиду, дуться, колотить друг друга и обмениваться дерзостями, размахивая бутафорским оружием мнимой досады, столь необходимой, чтобы избавить любовь от пресности. Все эти почти неуловимые кокетливые уловки, однако, не представлялись ему ни профессиональными, ни заранее продуманными, и именно что их полная свежесть и непосредственность невероятно волновали Антонио, раздражали и порой доводили до исступления.

К тому же в постели Лаида теряла ту непоколебимую самоуверенность, присущую ей в тех же выходах на улицу. Обнаженная, она казалась куда более юной из-за своих миниатюрных грудей и узкого таза – и она сама, по-видимому, отдавала себе в этом отчет, и блаженствовала от этого, и теперь, наконец-то, чувствовала себя госпожой положения, безоговорочной победительницей. И, наверное, в любовной борьбе она предпочитала не заметить, что у нее распустился шиньон, и темнеющая смоль волос рассыпалась по плечам, словно выплеснутая из чернильницы тушь. И тогда он, сияя улыбкой, предавался с ней разным тщеславным откровениям – таким, в сущности, безобидным, совсем детским.

– Как-то один парень мне вот что сказал, – сообщила она Дориго. – Я вообще тогда в этих делах не смыслила – мне, наверное, лет двенадцать от силы было. Но парень тот – только сейчас понимаю, до чего это жутко, – уже тогда мне сказал с такой вот миной, будто перед ним не ребенок, а взрослая тетка: «Лаида, детка, ты рождена на свет для того, чтобы мужчины за тебя дрались».

И обнаженная, стоя на коленях на кровати, открытая ему, она дерзко посмотрела на него. Затем, что характерно, она выпятила тонкие губки, по-детски провоцируя и бросая вызов. Тем временем Антонио взирал на нее с обожанием, почти испуганный этим ее инстинктивным жизненным опытом – таким, что вся его смешная книжная премудрость казалась пустяковой, ужасно малозначительной.